Домовик

Три долгих и бесконечных дня Хуа Чэн провёл в больнице, и всё это время Се Лянь почти не двигался с места. Он сидел на подоконнике, поджав колени и смотрел в одну точку на противоположной стене, не замечая смены дня и ночи, ни дождя, который барабанил по стёклам на второй день. Он не убирал пыль и не проветривал комнаты. И она начала оседать на подоконниках и в углах. Под его глазами залегли тёмные тени. Его лицо, обычно спокойное и умиротворённое, сейчас было лишено красок. Ни улыбки, ни любопытства, ни лёгкой задумчивости, которая появлялась, когда он наблюдал за Хуа Чэном. В глазах пустота и тоска. В голове у Се Ляня крутились серые мысли: «Он не вернётся? — думал он, сжимая пальцы на коленях. — Он умрёт там, в больнице, и я снова останусь один. Или он вернётся, но узнает, что это я звонил, испугается и съедет». Эти мысли высасывали из него энергию и к концу второго дня он чувствовал себя истощённым. Он даже не пытался делиться с квартирой своей энергией, как делал всегда, и стены, казалось, тоже приуныли вместе с ним. На третий день, когда за окном уже смеркалось, Се Лянь услышал звук, от которого его сердце сначала пропустило удар, а потом забилось с силой, что он испугался, что оно выскочит наружу. Это был звук ключа в замке входной двери. Он не поверил своим ушам, подумал, что это галлюцинация от усталости, но дверь действительно открылась, и в коридор шагнул бледный, похудевший Хуа Чэн с тёмными кругами под глазами. Хуа Чэн постоял в прихожей, огляделся, заметил пыль на полках и поднял бровь, но ничего не сказал. Потом прошёл на кухню, положил на стол рецепт с лекарствами и листок с диетой, которую прописал врач, и отправился в ванную принимать душ и смывать с себя больничный запах. А Се Лянь сидел на подоконнике, и смотрел ему вслед, чувствуя, как в его душе снова расцветает надежда.

***

Тем временем, за день до этого, в больничной палате, где Хуа Чэн лежал под капельницей и приходил в себя после промывания желудка, сидел уставший Инь Юй, они разговаривали вполголоса, чтобы не беспокоить соседей по палате. — Хорошо, что твой гость позвонил, — сказал Инь Юй, вертя в руках телефон. — Врачи сказали, если бы скорая приехала на полчаса позже, было бы гораздо хуже. Сильное обезвоживание, интоксикация, ты уже слабо дышал сам. Так что ты ему скажи спасибо, когда увидишь. — Какой гость? — Хуа Чэн нахмурился, пытаясь вспомнить, кто мог быть у него в тот вечер. — Я думал, это ты меня нашёл. Ты же приехал и вызвал скорую? — Эм… нет, — Инь Юй отложил телефон и посмотрел на друга с недоумением. — Посреди ночи мне позвонил кто-то с твоего телефона, я сначала думал, что это ты, но голос был не твой. Ммм, он был тонкий. Человек сказал, что ты без сознания, что тебе плохо, и умолял вызвать скорую. А когда я спросил, где вы находитесь, он промямлил, что не знает адреса, и бросил трубку. Я перезвонил тебе — никто не взял. Пришлось самому вспоминать твой адрес. Так что это не я, это кто-то другой тебя спас. Хуа Чэн замолчал, обдумывая услышанное, и в голове у него не укладывалось, кто мог быть в его квартире в тот вечер, кто мог взять его телефон и позвонить Инь Юю? Он жил один, дверь была заперта, никто не приходил, а если бы кто-то пришёл, он бы помнил. — Ммм… Странно, — сказал он наконец, глядя в потолок. — Но факт остаётся фактом, если бы не этот звонок, неизвестно, чем бы всё кончилось. — кивнул Инь Юй. — Так что, когда узнаешь, кто это был, передай ему спасибо. Хуа Чэн кивнул, но в душе у него поселилось смутное беспокойство, смешанное с любопытством.

***

А на кухне, куда Хуа Чэн положил рецепт, лежал листок с диетой, и Се Лянь, когда художник ушёл в душ, тихо сполз с подоконника, подошёл к столу и долго смотрел на бумагу, на которой было написано, что можно есть после отравления, а что нельзя. Он водил пальцем по строчкам, шевеля губами, пытаясь запомнить: рисовый отвар, жидкие каши на воде, кисель, нежирные бульоны, сухари из белого хлеба. Исключить острое, жареное, жирное, молочное, свежие овощи и фрукты. Он перечитал список несколько раз, пока буквы не начали сливаться перед глазами от усталости, и отошёл от стола, чувствуя, что голова идёт кругом от количества информации. Из ванной доносился шум воды, и Се Лянь прислушивался к нему, думая о том, что художник жив, и он снова дома. Когда Хуа Чэн вышел из ванной, закутанный в полотенце, направился в спальню, чтобы лечь спать, Се Лянь прошёл в спальню и устроился на полу у кровати, прислонившись спиной к стене. Место было неудобное, но он решил, что посидит здесь немного, пока не убедится, что с художником всё в порядке. Хуа Чэн лёг, натянул одеяло до подбородка и некоторое время ворочался с боку на бок, никак не мог найти удобное положение, то подушка казалась слишком низкой, то одеяло сползало, то рука затекала. Он вздыхал, переворачивался, снова замирал и через минуту опять начинал возиться. Се Лянь смотрел на это со своего места и даже немного улыбнулся. В какой-то момент Хуа Чэн затих, лёг на спину и открыл глаз, поправляя повязку на втором. Он не любил свой второй глаз. Поэтому даже спал в повязке. В комнате было темно, только слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь щель между шторами, отбрасывая на потолок тени. Художник медленно повёл взглядом по комнате — посмотрел в один угол, потом в другой, потом перевёл взгляд на дверь, а затем его глаз скользнул по стене, по полу и остановился прямо на том месте, где сидел Се Лянь. Домовик замер, хотя прекрасно знал, что его не видят. Хуа Чэн поморгал, прищурился, всматриваясь в темноту, потом отвернулся к стене, подтянул колено к груди и через несколько минут наконец засопел ровно.