Домовик

Следующие несколько дней прошли спокойно, и Се Лянь даже начал надеяться, что художник наконец-то взял себя в руки и будет следить за питанием сам, без напоминаний и посторонней помощи. Хуа Чэн действительно старался. Он выходил на кухню несколько раз в день, доставал из холодильника продукты и готовил себе что-то простое, иногда варил кашу по утрам, и от этого у Се Ляня на душе становилось тепло и спокойно. Но вскоре домовик заметил, что между этими нормальными приёмами пищи художник перекусывает кое-чем совсем не полезным: чипсами, солёными сухариками и орешками, иногда шоколадными батончиками, которые явно не входили в диету, прописанную врачом. Хуа Чэн покупал их, когда выходил по делам, а потом сидел в мастерской и хрустел ими за мольбертом, даже не задумываясь о том, что его желудок ещё не окреп. Се Лянь смотрел на это и беспокоился, а потом решил действовать. Он дождался, когда Хуа Чэн выйдет из мастерской и отправится в ванную, тихо прошёл в комнату, где на столе остался недоеденный пакет с чипсами. Домовик взял пакет, осторожно, чтобы обертка не шуршала, отнёс его в мусорное ведро. — Надо соблюдать диету, А-Чэн — прошептал он по пути. Когда Хуа Чэн вернулся в мастерскую и не нашёл чипсов на столе, удивленно, почесал затылок, поискал вокруг. В итоге решил, что сам их куда-то засунул и забыл. А на следующий день принёс новый пакет с сухариками, и те снова бесследно исчезли, отправившись вслед за чипсами в мусорное ведро. — Странно, — пробормотал Хуа Чэн, обыскав всю мастерскую в поисках сухариков. — Я же только что их открыл. Куда они делись? Он даже заглянул под мольберт и за холсты, но, конечно, ничего не нашёл, и в глубине души уже начинал подозревать, что без невидимой помощи тут не обошлось. В тот же день, когда он разговаривал по телефону с Инь Юем, обсуждая детали выставки и согласовывая дату, когда можно будет приехать и посмотреть помещение галереи, он между делом пожаловался другу на свои странные потери. — Слушай, — сказал Хуа Чэн, перебирая бумаги на столе, — у меня тут вещи пропадать начали. Чипсы, сухарики, орешки. Открою пачку, положу на стол, а через час её нет. Ты не поверишь, но я уже думаю, может, у меня правда домовой завёлся? Инь Юй на том конце провода посмеялся, и в его голосе послышались весёлые нотки. — А ты попробуй с ним поговорить, — посоветовал он, явно подшучивая над другом. — Встань посреди комнаты и скажи три раза: «Домовой, домовой, поиграл и отдай». Моя бабушка так делала, когда у неё ложки пропадали. — Ты серьёзно? — Хуа Чэн закатил глаза. — А почему нет? — Инь Юй продолжал. — Хуже не будет. А если получится, узнаешь, есть у тебя сосед или нет. — Ой, ладно, фантазер, — отмахнулся Хуа Чэн, но после того как они закончили разговор и он положил телефон на стол, он задумался. Он постоял немного в прихожей, потом всё же направился в большую комнату, где на подоконнике сидел Се Лянь, обхватив колени руками и с интересом наблюдая за художником. Хуа Чэн остановился посередине комнаты, оглядел стены, потолок, углы, потом поднял голову к потолку и произнёс громко и чётко, стараясь не рассмеяться собственной глупости: — Домовой, домовой, поиграл и отдай. Домовой, домовой, поиграл и отдай, — повторил он второй раз, уже смелее, и даже раскинул руки в стороны, . — Домовой, домовой, поиграл и отдай, — закончил он третьим разом и прислушался. Се Лянь, который всё это время сидел на подоконнике и смотрел на художника широко раскрытыми глазами, вдруг почувствовал, как уголки его губ начинают подниматься сами собой, и он прижал ладошку ко рту звонко хихикая. — Аха-ха-ха. Ты такой забавный! — Вытирая слезы шептал домовик. Художник стоял посреди комнаты, и с серьезным видом просил вернуть сухарики. Это было так нелепо, что Се Лянь трясся всем телом от хихиканья. Но Хуа Чэн на этом не остановился. Он вышел в прихожую, встал у вешалки, огляделся и снова произнёс: — Домовой, домовой, поиграл и отдай. Домовой, домовой, поиграл и отдай. Домовой, домовой, поиграл и отдай. Потом прошёл на кухню, заглянул в пустой холодильник, повторил три раза ту же фразу, стараясь не сбиться со счёта. Потом он повторил это со всеми оставшимися комнатами в квартире. Се Лянь следовал за ним и давился смехом, прижимая обе ладони к лицу, потому что никогда не видел ничего более забавного. Закончив, Хуа Чэн вернулся в мастерскую, сел за мольберт и снова взялся за кисти, но каждые несколько минут поглядывал на стол, где лежала когда-то упаковка из-под сухариков, в надежде, что они чудесным образом вернутся. Сухарики, конечно, не вернулись. И Хуа Чэн периодически усмехался своим мыслям, иногда качая головой и называя себя дураком. А Се Лянь сидел на подоконнике в гостиной, вытирая выступившие от смеха слёзы, и чувствовал, как в его груди разливается тепло, которого он не испытывал уже очень давно. Этот человек, который совсем недавно казался ему чужим, сейчас стоял посреди комнаты и говорил с ним, не видя его, не зная его имени, но кажется, начинает верить в его существование.

***

Спустя несколько дней, когда художник особенно долго работал и забыл про обед, Се Лянь снова решился приготовить обед, хотя прошлый опыт с пригоревшим рисом и обожжёнными пальцами не вызывал у него особой уверенности в своих кулинарных способностях. Он вспомнил, как Хуа Чэн в первые дни после переезда ловко разбивал яйца на сковороду и жарил яичницу, и подумал, что омлет должен быть не сложнее. Он достал из холодильника три яйца, разбил их в миску, но половина скорлупы попала внутрь, и он долго вылавливал её пальцами, а одно яйцо выскользнуло из рук и разбилось прямо на пол, оставив липкую лужу. — Блин! — Ругнулся домовик, не зная за что хвататься дальше. Он взбивал яйца вилкой, добавил молока, но делал это неуклюже, что жидкость выплёскивалась через край, заливая стол. А когда наливал смесь на горячую сковороду, то расплескал её неравномерно. Он забыл сбавить огонь, и снизу омлет быстро подгорел, почернев и начав дымить, а сверху остался жидким, и когда Се Лянь попытался перевернуть его лопаткой, он развалился на несколько бесформенных кусков. Он посолил блюдо, но перестарался. Подумав немного, потом всё же переложил подгоревшие и развалившиеся куски омлета на тарелку, поставил её на стол рядом с вилкой и отошёл в угол, чувствуя, что эта попытка вышла даже хуже, чем с кашей. — Да уж. Кажется, он скорее отравится от моей стряпни, чем от сухариков. — Грустно подумал Се Лянь. Через некоторое время музыка в мастерской стихла, и Хуа Чэн вышел в коридор, потянулся и, учуяв запах гари, направился на кухню. Там он увидел тарелку с омлетом, стоящую на столе, уставившись на неё с недоумением начал хлопать своим глазом. — Это что ещё за… — он наклонился, принюхался, и на его лице появилось выражение, смесь удивления и лёгкого отвращения. — Омлет? Он оглядел кухню: на плите стояла грязная сковорода с пригоревшими остатками, в мойке лежала перепачканная миска и вилка, на полу темнело пятно от разбитого яйца, которое Се Лянь не успел вытереть. Хуа Чэн сел за стол, отломил кусочек омлета вилкой и отправил в рот. Лицо его скривилось. — Вкус так себе, — сказал он, вытирая губы салфеткой. — Но спасибо. Надеюсь меня не увезут на скорой. Он вымыл посуду, вытер пол и вернулся в мастерскую, а Се Лянь сидел в углу и чувствовал, как его щёки горят от стыда. -Да, наверное, надо пересмотреть свои сильные стороны. — Пробормотал Се Лянь.