Домовик

После того как Хуа Чэн ушёл в мастерскую, оставив Се Ляня на подоконнике с аккуратно забинтованной ногой, домовик просидел там ещё несколько часов, не в силах пошевелиться. Потому что внутри него бушевал ураган из мыслей, которые налетали одна на другую, сталкивались и разлетались в разные стороны, не давая сосредоточиться. — Почему он меня видит? — панически думал Се Лянь, вцепившись пальцами в край подоконника и чувствуя, как по телу снова пробегает мелкая дрожь. — И не просто видит, а трогает, разговаривает со мной, как с обычным человеком. Я не должен быть видимым, я не человек. Я никогда не был видимым, даже когда очень хотел, чтобы меня заметили. Он вспомнил те далёкие времена, когда в этом доме жили хорошие люди, которые ставили ему молоко и оставляли хлеб на подоконнике, но даже тогда он оставался невидимым. Они чувствовали его присутствие, благодарили невидимого помощника, но никогда не видели. А теперь художник смотрит на него и не отводит взгляда. — Интересно, а только он может меня видеть? Что во мне изменилось? — тревога сменила панику. — Я стал другим? Се Лянь перевёл взгляд на перебинтованную ногу, кровь уже не сочилась. Он осторожно коснулся бинта пальцем и почувствовал тепло собственного тела. Ещё одно новое, непривычное ощущение, потому что раньше он не чувствовал ни тепла, ни холода, ни тем более боли. — Больно, — прошептал он, надавив чуть сильнее, и отдёрнул руку, удивляясь сам себе. И тогда его мысли потекли в другом направлении, Он вспоминал о том, что домовые не должны контактировать с людьми слишком близко, потому что от такого контакта их волшебные свойства начинают ухудшаться. Переключаясь на человека, они теряют связь с домом, с его энергией. — Может быть, это то, что происходит со мной сейчас? — подумал Се Лянь, и тревога снова накрыла его, заставляя сердце биться сильнее, мешая дышать. — Я стал видимым, потому что готовил, выкидывал чипсы? И теперь я становлюсь человеком? А могу ли я потом вернуться к прежнему состоянию? Или это необратимо? Он начал лихорадочно перебирать в голове все обрывки знаний, но ничего определённого он не мог вспомнить. — И ведь даже спросить не у кого, — с горечью подумал Се Лянь, сжимаясь в комочек и прижимая колени к груди.

***

Хуа Чэн, когда вышел из мастерской, чтобы размять затёкшие ноги и спину, замер в дверях гостиной и посмотрел на подоконник, где сидел паренёк в сероватом одеянии, прижимая колени к груди и глядя в одну точку невидящим взглядом. Он то появлялся, то исчезал, и Хуа Чэн несколько раз моргнул, проверяя, не мерещится ли ему это от усталости, но нет паренёк действительно мерцал, становясь то полностью невидимым то полупрозрачным, как дымка, и совершенно не замечал, что за ним наблюдают. Хуа Чэн не стал подходить. Он видел, что юноша всё еще был напуган и растерян, и от этого у самого художника внутри всё сжалось от щемящей жалости. Потому что Хуа Чэн и сам был напуган не меньше. Представьте: вы живёте в своей квартире, а потом у вас начинает происходить чертовщина. Пропадают вещи, предметы живут своей жизнью, а потом и вообще вы видите человека, который появился и исчез. Хуа Чэн вздохнул, провёл рукой по лицу, поправляя сползшую повязку на глазу, и тихо прошёл на кухню. Он решил не тревожить Се Ляня, не вмешиваться, не пытаться заговорить сейчас, когда паренёк и так был на грани. На кухне он поставил чайник, достал из шкафчика две кружки и два пакетика мятного чая, которые купил на прошлой неделе, заварил, подождал несколько минут, пока чай настоится, и поставил одну кружку на стол, пододвинув её к краю. Потом он взял листок бумаги, ручку и, нахмурившись, начал писать. «Дорогой гэгэ», — вывел он каракулями, посмотрел на написанное, скривился и зачеркнул. «Уважаемый», — написал он ниже, но снова не понравилось, и он зачеркнул и это слово, чувствуя, что обращение звучит слишком официально, а он не хотел, чтобы домовик думал, будто он держит дистанцию. Он отодвинул листок, почесал затылок, подумал и написал снова, стараясь выводить буквы разборчиво, но всё равно получалось коряво, будто писал ребёнок: «Привет, гэгэ! Я тебе приготовил чай. Я думаю, сейчас ты находишься в смятении, или возможно тебе даже страшно, но я обещаю, тебе не стоит меня бояться. Я бы хотел тебе помочь, если помощь потребуется. Твой сосед». Он перечитал написанное, скривился ещё сильнее, потому, что почерк был ужасным, а сам он чувствовал себя неловко, будто писал признание в любви. — Не годится, — пробормотал он, скомкал листок и бросил в мусорное ведро, но торопился и не заметил, что бумажный комок ударился о край ведра и откатился в сторону. Он взял свою кружку с чаем и отправился в мастерскую, стараясь вести себя как обычно, как будто ничего не случилось, и не доставлять домовику ещё большего дискомфорта. Хотя по факту, подумал он, садясь за мольберт, это его квартира, он здесь хозяин, и он имеет полное право подойти и спросить, кто этот странный человек и что он здесь делает.

***

А Се Лянь всё сидел на подоконнике и думал о том, что его обычная жизнь изменилась на сто восемьдесят градусов. Рутина осталась прежней, но его существование изменилось, потому что теперь его видели, его могли коснуться, и от этого внутри сворачивался страх. Но так же он ощущал и волнение, потому что эти прикосновения ему понравились. — А что, если он хочет меня выгнать? — мысль пришла внезапно, и у Се Ляня перехватило дыхание. — Он же хозяин этой квартиры, у него есть полное право решать, кому здесь жить, а кому нет. И если он решит, что я ему мешаю, или что я опасен, что тогда? Он вдруг осознал, что его существование целиком зависит от этого человека, от его желаний и решений, потому что он, домовик, привязан к этой квартире навсегда и не может переехать. Он просто… исчезнет, если покинет эту квартиру. Но потом лёгкий, тёплый сквозняк принёс с кухни запах мяты, и Се Лянь, соскользнул с подоконника и бесшумно переместился на кухню. Он потянулся к столу, чай уже остыл, но тепло ещё чувствовалось, если приложить ладонь к кружке. — Он оставил это для меня? — подумал Се Лянь. Чтобы немного разрядить голову от тяжёлых мыслей, Се Лянь принялся за привычное дело: начал убирать пыль, протирая поверхности, которые редко трогал Хуа Чэн, потом открыл форточку, чтобы проветрить комнату, и наслаждался лёгким сквозняком, который колыхал занавески и приносил свежесть с улицы. Сквозняк выкатил из-за мусорного ведра бумажный комок. Се Лянь заметил его и наклонился, поднял комок, развернул его и прочитал то, что было написано корявым, но искренним почерком. «Привет, гэгэ! Я тебе приготовил чай. Я думаю, сейчас ты находишься в смятении, или возможно тебе даже страшно, но я обещаю, тебе не стоит меня бояться. Я бы хотел тебе помочь, если помощь потребуется. Твой сосед». Се Лянь перечитал записку несколько раз, потом вгляделся в зачёркнутые слова, и почувствовал облегчение, от надежды, которая маленьким зелёным ростком пробивалась через толщу тревоги и отчаяния. Он улыбнулся. — Он не хочет меня выгонять, — понял Се Лянь, и сердце его забилось ровнее. — Значит, можно ему верить? Он положил записку на стол, взял кружку в ладони и, подумав, отпил маленький глоток. Мята обожгла язык холодком и оставила после себя лёгкое, приятное послевкусие, и Се Лянь вдруг понял, что вкус чая это то, что он никогда не пробовал. Се Лянь отпил ещё один глоток, потом ещё, и не заметил, как кружка опустела. Мятный вкус стоял во рту, и домовик вдруг подумал, что, наверное, быть человеком очень вкусно. Он поставил пустую кружку на стол, взяв на столешнице обрывок бумаги, который остался от развёрнутого комка. Взял ручку, лежащую рядом, и аккуратно вывел несколько слов. Сложил листок пополам и, прихрамывая, бесшумно прошёл в мастерскую. Хуа Чэн сидел за мольбертом, смешивая краски на палитре. Се Лянь положил записку на край стола, среди тюбиков с краской и грязных кистей, задержал дыхание на секунду, проверяя, видим он или нет, — кажется, нет. Хуа Чэн продолжал смешивать краски ещё несколько минут, прежде чем его взгляд случайно упал на белый прямоугольник, которого раньше не было. Он отложил палитру, взял листок, развернул его и прочитал красиво и ровно выведенные буквы: «Спасибо за чай. Мне понравилось». Художник улыбнулся.