Домовик

Прошло ещё две недели, и за это время кое-что изменилось. Нога у Се Ляня зажила полностью. Она перестала болеть, перестала напоминать о себе при каждом шаге, и он снова порхал по квартире, занимаясь своими излюбленными делами: протирал пыль с подоконников и карнизов, проветривал комнаты, открывая форточки и создавая лёгкие сквозняки, которые освежали воздух и приносили с улицы запахи осени. Он делился с квартирой своей светлой энергией, и стены становились теплее и уютнее. Хуа Чэн тем временем дописывал свою картину, которую Се Лянь спас от падения. Се Лянь часто стоял в дверях мастерской и наблюдал за этим процессом, восхищаясь тем, как из-под кистей А-Чэна рождаются крошечные птицы в небе, капли росы на лепестках. Домовик не показывался, он всё ещё боялся, всё ещё не был уверен, но теперь он хотя бы не прятался в ужасе, стоял открыто, позволяя художнику иногда чувствовать его присутствие. За эти две недели Се Лянь успел передумать кучу мыслей, хороших и плохих, несколько раз принимал решения и тут же их отменял. В конце концов, устав от этой внутренней борьбы, он решил оставить всё как есть и просто плыть по течению, не загадывая наперёд, не мучая себя вопросами, на которые всё равно нет ответов, и довериться тому, что происходит здесь и сейчас. И это здесь и сейчас было наполнено маленькими, тёплыми моментами, которые уже становились привычкой. Хуа Чэн, когда уходил в мастерскую, оставлял на кухонном столе кружку с чаем или кофе, в зависимости от того, что пил сам, и Се Лянь больше не отказывался. Он находил эту кружку, прижимал ладони к её тёплым бокам и делал маленькие глотки, чувствуя вкус: будь то горьковатый кофе с молоком, или мятный чай с лёгким холодком на языке, иногда травяной сбор, который художник заваривал по вечерам. Каждый раз это было маленькое открытие, потому что Се Лянь всё ещё не привык к тому, что он может пить, чувствовать вкус, ощущать тепло, проходящее по телу. Но и домовик не оставался в долгу. Иногда, когда Хуа Чэн засиживался в мастерской и забывал о еде, Се Лянь, делал бутерброд с колбасой и сыром, или тосты с джемом, или просто нарезал хлеб и сыр и оставлял на тарелке. Рядом он клал маленький клочок бумаги с нарисованным смайликом. Хуа Чэн, находя такие сюрпризы, всегда улыбался, ел не торопясь, и потом тоже оставлял записку с благодарностью «спасибо, гэгэ». Именно тогда Хуа Чэн придумал идею с тетрадью. Он купил большую и длинную тетрадь в клеточку, положил её на кухонный стол, рядом положил ручку и написал на первой странице крупными, корявыми буквами: «Здесь можно писать всё, что хочешь. Давай общаться, гэгэ». Се Лянь обнаружил тетрадь и долго смотрел на неё, и перечитывал этот призыв. Сердце его забилось быстрее, в груди разлилось тёплое чувство, и он, подумав, взял ручку и на следующей странице написал просто: «Хорошо :)». С тех пор тетрадь стала их главным способом общения. Каждое утро, приходя на кухню, Хуа Чэн читал то, что оставил домовик, если тот вообще что-то оставлял. В основном писал, конечно, художник. Он желал доброго утра, рассказывал, спрашивал, не нужно ли чего домовику, интересовался, какие конфеты тот любит, чтобы купить в следующий раз в магазине. Его послания были корявыми, с приписками на полях и красивыми зарисовками лица домовика, как он его запомнил, или воздушного поцелуя лица с повязкой на лице. А домовик отвечал всегда коротко. Чаще всего это был просто смайлик, иногда писал да или нет на какой-то конкретный вопрос, изредка рисовал каракули, которые изображали руку, машущую привет , или солнышко и домик. Ему было неловко и страшно проявлять активность. Но при этом он всегда, каждый раз, с замиранием сердца ждал нового послания в тетради, читал строчки, выведенные неровным, корявым почерком, и внутри у него всё трепетало от радости, которую он не мог объяснить. «Доброе утро, гэгэ. Сегодня я отлично выспался, и настроен на продуктивную работу! Приходи посмотреть.» «Угу.» «Гэгэ, я в магазин, захотелось конфет с жирафом на этикетке, а ты будешь такие?» «:)» «Гэгэ, я почти закончил картину. Это было долго!» «*Домик и цветочек*.» «Гэгэ, сегодня такой солнечный день, это точно ты постарался! *моська с воздушным поцелуйчиком*.» «Гэгэ, давай я отгадаю, о чём ты думаешь! Ты думаешь обо мне!» «Неправда! ///О_о///» И еще очень много строчек с «Гэгэ…» Хуа Чэн тем временем пытался подобраться ближе к домовику, как к дикому зверьку, который уже приходит на запах еды, но всё ещё шарахается от руки. Он надеялся, что однажды Се Лянь снова появится, станет видимым, позволит себя рассмотреть, а возможно заговорить. Но тот, как назло, больше не показывался. Он оставался невидимым, и Хуа Чэн видел лишь результаты его деятельности: открытые форточки, бутерброды на тарелке, новые записи в тетради. И всё же иногда, очень редко, художник замечал, когда стоял у мольберта и работал, чувствовал лёгкий сквознячок, пробегающий по спине, или когда снимал повязку, казалось, что на периферии зрения мелькает размытый силуэт, человек, стоящий в дверях, или у стены, или за его спиной. Но стоило резко обернуться, никого не было. В один из дней Хуа Чэн наконец закончил свою картину. Он стоял перед ней, отходя под разными углами, щурясь, и наконец удовлетворённо кивнул. — Всё, — сказал он тихо. — Готово. Он позвонил Инь Юю и сообщил, что картину можно перевозить в галерею, что она готова. Инь Юй обрадовался, сказал, что приедет через полчаса, и посоветовал подготовить холст к транспортировке. Художник, прежде чем выйти из мастерской, зашёл на кухню и взял тетрадь. Он подумал, что он не может так взять и уйти, не предупредив домовика, который, возможно, уже привык к его присутствию в квартире и может забеспокоиться, если не найдёт его за мольбертом. Он вывел корявыми буквами: «Гэгэ, я уезжаю ненадолго. Повезу картину в галерею. Вернусь через пару часов. Не скучай. Я быстро». Он положил ручку и пошёл упаковывать холст. Се Лянь, сидевший в гостиной на подоконнике, слышал, как Хуа Чэн возится в кладовке, как шуршит упаковочной плёнкой, как потом открывается входная дверь и как в прихожей раздаются голоса. Хуа Чэн и Инь Юй о чём-то говорят, а потом звук закрывающейся двери, и наступает тишина. — Я остался один, — подумал Се Лянь, и от этой мысли внутри неприятно сжалось. — Нет, я же столько лет был один. А сейчас прошло всего… сколько? Четыре месяца? И я уже не могу без него? Он вдруг осознал, что чувствует себя одиноко без художника, сидящего за мольбертом, без его присутствия, без тех звуков и движений, которые наполняли квартиру жизнью. Он не чувствовал себя так, даже когда дом пустовал. У него была рутина, были привычки, было подобие жизни, но не было этого странного, тянущего чувства, которое сейчас нарастало в его груди. — Я хочу, чтобы он вернулся, — думал Се Лянь, прижимая колени к груди и глядя на пустой диван, где иногда сидел Хуа Чэн, когда отдыхал от работы. — Я хочу, чтобы он не уходил. Только он об этом подумал, с детской обидой, как вдруг входная дверь снова скрипнула, и в проёме появилась голова художника, а лицо было слегка раскрасневшимся от быстрой ходьбы. — Гэгэ! — крикнул Хуа Чэн, негромко, но так, чтобы его точно услышали. — Не скучай, я скоро! И дверь снова захлопнулась, а шаги в подъезде быстро стихли. Се Лянь сидел на подоконнике и смотрел на закрытую дверь, и постепенно на его лице расцветала широкая улыбка, что он даже испугался собственных эмоций. Он не мог контролировать эту улыбку, она появлялась сама собой. Он обхватил свои щёки руками и почувствовал, как кожа под ладонями стала горячей. Румянец, которого раньше никогда не было, теперь заливал его лицо. — Что это со мной? — подумал он, не убирая рук от лица. — Почему мне так радостно? Это от того, что он вернулся? Или от того, что он обо мне вспомнил? Он осторожно, всё ещё держась за щёки, подошёл к зеркалу в прихожей и встал перед ним и вгляделся в холодную, блестящую поверхность. Ничего. Он не увидел своего отражения. Зеркало показывало только стену за его спиной и угол вешалки, но не его самого. Се Лянь выдохнул с лёгкой грустью и отошёл от зеркала, чувствуя, как румянец постепенно спадает, и поплёлся обратно в гостиную к подоконнику. Он забрался на подоконник и посмотрел в окно, где дети играли в песочнице, как вдруг он увидел… художника. Он смотрел в окно, за которым сейчас сидел Се Лянь. Художник стоял неподвижно, засунув руки в карманы лёгкой куртки, и смотрел вверх, будто знал, что там, на подоконнике, кто-то есть. Ветер трепал его длинные чёрные волосы, выбившиеся из-под капюшона, повязка на левом глазу сидела плотно, а свободный глаз был устремлён прямо на окно. Се Лянь замер, не в силах пошевелиться. — Он же меня не видит? — подумал домовик. Хуа Чэн постоял ещё минуту, потом улыбнулся и махнул рукой в сторону окна. Но Се Лянь был уверен, что этот жест предназначался ему. — Иди уже, — прошептал с улыбкой Се Лянь, хотя знал, что его не слышат. Хуа Чэн повернулся и пошёл к машине, которая ждала его у подъезда, Инь Юй сидел за рулём и, говорил по телефону, не обращая внимания на задержку друга. А Се Лянь всё сидел на подоконнике и смотрел, как художник садится в машину, пристёгивается, как машина плавно отъезжает от обочины и исчезает за поворотом. — Возвращайся скорее, — подумал он, глядя на опустевшую улицу. И он просто сидел на подоконнике, смотрел во двор и ждал, и улыбался своим мыслям.