Домовик

Хуа Чэн проснулся от того, что его обнюхивал влажный нос, и щекотали усы, и это было настолько непривычно, что он сначала подумал, что ему всё ещё снится какой-то странный сон. Но усы продолжали щекотать подбородок, а нос сопеть где-то у самого уха, и художник, окончательно сдаваясь, попытался открыть глаза. Сквозь тяжёлую голову сознание потихоньку выталкивалось наружу, и когда мохнатая морда, а это вчерашний белый котик схватил его повязку с лица, спрыгнул на пол, предварительно оттолкнувшись от тела Хуа Чэна так, что тот охнул, и с громким топотом убежала куда-то в глубь квартиры со своим трофеем. Художник окончательно проснулся. — Ох, ты что творишь? — хрипло выдавил он, но кот уже исчез. Хуа Чэн, держась за голову, поднял своё тело, оторвал голову от подушки и с удивлением заметил, что он спит на диване во вчерашней одежде, которая успела помяться и перекрутиться, но при этом он был заботливо укрыт одеялом со своей кровати, а под головой лежала подушка, которую он точно не приносил сюда сам. Он помнил только, как рухнул на диван вчера, остальное было покрыто туманом. Голова нещадно болела, а во рту будто кошки нассали. — Дааа, — протянул он, морщась и массируя виски, — Мне уже не двадцать лет, и это заметно… Раньше я мог всю ночь гулять и пить, а потом пойти на учёбу, и ничего, только легкая усталость. А теперь поспал на диване после попойки, и отваливается и спина, и голова, и даже, кажется, колени. Он удручённо пробубнил это подушке, надеясь, что его никто не слышал, особенно домовик, который наверняка где-то поблизости наблюдал за этим утренним спектаклем. На столе он увидел стакан воды. Хуа Чэн не раздумывая схватил его и осушил за две секунды, почувствовав, как живительная влага растекается по телу, смывая вчерашнюю горечь и сухость. — Хааааа, — выдохнул он с облегчением, ставя пустой стакан на стол. — Можно жить. Но голова всё равно ещё болела. Не так сильно, как раньше, но давала о себе знать каждым движением. Он поднялся с дивана, и побрёл в душ, попутно замечая, что повязки на левом глазу нет. — Ах ты ж, зараза, — пробормотал он, направляясь в ванную. Пока Хуа Чэн спал, Се Лянь выяснил, что это была милая и озорная кошечка, а не кот. О чем и поделился в тетрадке для переписок. «А-Чэн, Жое — это девочка! Такая милая и озорная. Я думаю, имя идеально ей подходит .» Пока в душе шумела вода, Се Лянь пытался забрать у Жое повязку Хуа Чэна. Кошка, наглая и довольная собой, утащила её под диван и теперь лежала там, прижав трофей к пушистому животу, смотрела на домовика голубыми глазами, полными невинного спокойствия. — Жое, отдай, пожалуйста, — шепотом уговаривал его Се Лянь, стоя на коленях перед диваном и заглядывая под него. — Это очень важная вещь. Он без неё не любит ходить. Ну пожалуйста. Жое только громче замурлыкала и перевернулась на спинку, подставляя пушистый живот, который, по её мнению, требовал поглаживаний. — Вредина, — вздохнул Се Лянь, но на неё невозможно было злиться. Он попытался аккуратно вытащить повязку, но Жое ловко выскользнула и перекатилась на другой бок, не выпуская трофей. Се Лянь потянулся, Жое вдруг схватила его палец передними лапами, и начала бодаться головой, словно говорила: «Ничего я тебе не отдам, и вообще, давай играть». — А-Чэн сейчас выйдет, а у тебя его повязка, — С легким отчаянием сказал Се Лянь, всё же вынимая палец из кошачьих объятий. — Тебе же не понравится, если он будет сердитый? Но животинке, кажется, мнение художника мало волновало. Она спокойно улеглась и положила мордочку на повязку и закрыла глаза, делая вид, что собирается спать. Се Лянь вздохнул, выпрямился и уже хотел отойти, но вдруг услышал, что вода в душе стихла, а потом послышались шаги — Хуа Чэн, уже собирался выходить. Волнение за то, что художник выйдет без повязки и будет чувствовать себя неловко, заставил его действовать быстрее. Он наклонился, осторожно, но уверенно подхватил кошку вместе с повязкой и вытащил из-под дивана. — Извини, — Прошептал он, — Но это важно. Жое, оказавшись в воздухе, коротко мяукнула, но не вырывалась, только повисла в руках Се Ляня, как пушистый мешок. А когда домовик попытался отобрать трофей, Жое вдруг спрыгнула на пол и с громким топотом понеслась в спальню, увлекая чёрную повязку. — Ах ты… — растерянно выдохнул Се Лянь и побежал за ней. Жое, понимая, что ее догоняют, юркнула в спальню, запрыгнув на кровать, и забилась в угол между подушками. Уши её смешно торчали, глаза блестели, а хвост нервно дёргался. — Жое, — уже с мольбой прошептал Се Лянь, подходя к кровати. — Отдай, пожалуйста. Я тебе потом что-нибудь вкусненькое дам. Се Лянь быстро схватил повязку, она была мокрой от кошачьей слюны. Облегчённо выдохнув, он уже собрался выходить из спальни, когда прямо в проёме двери появился Хуа Чэн, с мокрыми волосами, завёрнутый в полотенце, и с недоумением уставился на то, как повязка, вдруг сама собой вылетела из спальни и понеслась в сторону гостиной. — Эй, — окликнул он пустоту. Се Лянь замер на полпути, а потом положил повязку на край стола, чтобы художник сам мог её забрать. Хуа Чэн, вытирая волосы, подошёл к столу, взял повязку, потом он посмотрел в сторону дивана, где из-под угла выглядывала белая мордочка, и покачал головой. — Устрою я тебе воспитательную беседу, Жое, — пригрозил он, но она только мотнула хвостом. А Се Лянь, стоя в стороне и глядя на них обоих, вдруг почувствовал, что внутри него снова разливается то тёплое чувство, похожее на счастье. Он постоял ещё немного, глядя, как Хуа Чэн собирает разбросанные кошачьи игрушки и убирает пакеты, а потом прошёл на кухню ставить чайник, потому что кто-то явно нуждался в утренней дозе кофе или хотя бы горячего чая, чтобы окончательно прийти в себя. Жое немедленно потрусила следом, виляя хвостом, как маленький белый флаг, и Се Лянь, наклоняясь к ней, прошептал: — Ты хоть и хулиганка, но я тебя всё равно люблю. Хуа Чэн, зайдя на кухню, уже увидел горячий чайник, он даже не удивился, и ему осталось только заварить себе кружечку кофе. Чем он и занялся с видом человека, который наконец-то начинает соображать, что происходит вокруг. Жое уселась у ног художника, глядя на него снизу вверх с таким выражением, будто она ни в чём не виновата. Взгляд Хуа Чэна упал на тетрадь для переписок, и он увидел новое сообщение. «А-Чэн, Жое — это девочка! Такая милая и озорная. Я думаю, имя идеально ей подходит». Хуа Чэн прочитал эти строки, и на его губах появилась тёплая улыбка, потому что домовик, теперь делился такими наблюдениями, и это значило, что он становится смелее. — Так ты, значит, девочка у нас, — певуче протянул художник, поворачиваясь к кошке, которая уже запрыгнула на стул рядом и выжидающе смотрела на него. Он погладил её за ушком, и она, прикрыв глаза, замурлыкала с такой силой, что её пушистое тельце завибрировало. — Такая проказница. Всю мою повязку обслюнявила. Не переживай, у меня есть ещё. Эту можешь забрать себе. Жое, словно поняв, что её простили, довольно ткнулась носом в ладонь художника, лизнула его палец шершавым язычком и спрыгнула на пол, направляясь к своей поилке, где оставалась вода, налитая Се Лянем ещё утром. А Се Лянь, который стоял в дверях кухни, наблюдая за этой сценой, облегчённо выдохнул. Хоть и провозился знатные полчаса в битве за эту повязку, но в итоге всё закончилось хорошо, и художник даже не рассердился, а наоборот, отнёсся к выходке кошки с пониманием и лёгким юмором. Хуа Чэн, прихлёбывая кофе, взял ручку и начал писать в тетради, склонившись над страницей. Се Лянь не заглядывал туда, пока тот не закончит. Поэтому он просто стоял в стороне, гладил Жое, которая теперь терлась о его ноги, и ждал. А когда Хуа Чэн, отложив ручку, поднялся из-за стола, взял свою кружку и направился в гостиную, домовик проводил его взглядом и только тогда приблизился к тетради. Сердце его билось чаще обычного, потому что каждое послание от художника было для него маленьким событием, которое он ждал с замиранием сердца. «Гэгэ, я хочу себе устроить недельный отпуск. Давай вместе ничего не делать. Сегодня хочу посмотреть какой-нибудь фильм на телевизоре. Хочешь посмотреть со мной? Давай выберем, что тебе нравится? Кстати, я видел летящую повязку в воздухе, значит, это ты :)! Спасибо, что позаботился обо мне и о Жое, пока я был в отключке». Се Лянь то краснел, то улыбался, то снова краснел и не мог унять эту странную радость, которая разливалась внутри него. Мысли путались, в голове было пусто и шумно одновременно. Се Лянь был сбит с толку этим непривычным чувством быть приглашённым и быть кому-то нужным. Он чувствуя, как горят щёки, направился в гостиную. Он прошёл к дивану и сел у самого края, подогнув под себя ноги. Но Жое, которая всегда знала, где находится её любимый невидимый человек, была тут как тут. Она подбежала, запрыгнула на диван, улеглась рядом с Се Лянем, положив пушистую голову ему на колени, и громко, требовательно замурлыкала. Се Лянь, чувствуя под пальцами мягкую, живую шерсть, погладил её по голове, и постепенно его напряжение начало спадать. Хуа Чэн, который всё это время листал ленту с фильмами на телевизоре, хмыкнул и нажал кнопку. На экране высветилось название: «Человек-Паук». — Мне кажется, это то, что надо, — сказал художник, откидываясь на спинку дивана и устраиваясь поудобнее. — Ничего сложного, просто герой в трико прыгает по крышам и спасает город. Идеально для первого раза, верно? Звук фильма заполнил комнату, голоса героев, выстрелы паутины, взрывы. Жое, чувствуя, что её поглаживают, перевернулась на спинку, подставляя пушистый живот, и замурлыкала громче, требуя продолжения. Хуа Чэн, краем глаза заметив, как белое пушистое пятно на диване шевелится и переворачивается, улыбнулся и сказал: — Тебе тоже нравится, Жое? Кошка, конечно, не ответила, но её мурлыканье стало ещё громче. Фильм шёл своим чередом, герой сражался со злодеями, и в какой-то момент, когда на экране завязалась очередная драка, Хуа Чэн потянулся к Жое с желанием погладить её пушистое брюшко. Он протянул руку, уже почти касаясь мягкого живота, но вдруг его пальцы упёрлись во что-то. Невидимая ладонь уже лежала на пушистом пузике Жое, и художник, не растерялся, накрыл невидимую ладошку своей, нежно проводя большим пальцем. Он сделал вид, что ничего особенного не происходит и снова повернулся к телевизору, хотя сердце его пропустило пару ударов, а на губах застыла лёгкая улыбка. А Се Лянь тоже почувствовал, как тёплая ладонь Хуа Чэна накрыла его руку. Пальцы Хуа Чэна, длинные, с кольцами, лежали на его пальцах, и от этого прикосновения по телу Се Ляня пробежала тёплая волна, от которой перехватило дыхание, а щёки залились предательским румянцем. Он тоже не убирал руку. Он просто сидел, чувствуя тепло чужой ладони на своей.