Домовик

Конечно же, Се Лянь не притронулся к курочке, которую Хуа Чэн аппетитно уплетал за столом. Время от времени давая мягкие кусочки Жое, которая клянчила под столом, заглядывая в глаза художнику своими огромными голубыми глазами и издавая жалобные мявы. Домовик сидел на своём подоконнике, смотрел в окно, где уже стемнело и во дворе зажглись жёлтые фонари, и даже не оборачивался в сторону стола. А Хуа Чэн, уплетая курицу и запивая её тёплым чаем, краем взгляда поглядывал на маячок-пёрышко, которое висело в углу подоконника. — Ты у нас не любишь курочку? — продумал про себя художник, облизывая пальцы и вытирая их салфеткой. — Или в принципе ничего не ешь? Ещё пару часов он поиграл в компьютере, но глаза уже слипались. Он сдался, сохранил прогресс игры и, найдя взглядом перышко, которое всё так же висело в углу подоконника, подошёл к нему. Се Лянь сидел, прижав колени к груди, и смотрел на улицу. Внизу, из соседнего дома, грузчики выносили мебель из подъезда и грузили её в огромный фургон, и он задумчиво следил за этим процессом. — Гэгэ, — тихо позвал Хуа Чэн, останавливаясь рядом с подоконником. — Посидишь со мной, пока я не усну? Он видел, как перышко повернулось в его сторону, будто кто-то внутри посмотрел на него. — Я знаю, что ты здесь. У меня шестое чувство, — закончил он уже с улыбкой. Се Лянь, услышав это, прифигел от такого поворота событий. «Он чувствует, где я нахожусь?» — сначала не понял домовик, и оглядел себя, но всё было как обычно: ни одного признака того, что художник может его увидеть. Но Хуа Чэн стоял в полуметре и точно знал, куда обращается. Се Лянь, решив не отвечать, просто сполз с подоконника с другой стороны, подальше от художника, и пошёл в его комнату, присаживаясь у стены в ожидании. Хуа Чэн, видя, что перышко плавно поплыло в сторону спальни, тоже пошёл за ним, перешагивая через разбросанные кошачьи игрушки, и Жое, сытая и довольная, почуяв, что все куда-то движутся, засеменила следом, виляя хвостом. Устроившись на кровати, укрывшись одеялом, Хуа Чэн сначала долго смотрел в потолок, а потом перевернулся на бок, лицом к стене, где сидел домовик. Жое запрыгнула на кровать, принялась обнюхивать постель, тыкаться мокрым носом в подушку и одеяло, а потом устроилась в ногах и, свернувшись калачиком, замурлыкала, закрыв глаза. Хуа Чэн не хотел слишком откровенно пялиться на перышко, боясь что его выходку раскроют. Се Лянь же сидел в углу, прижав колени к груди, и смотрел в упор на художника, точнее, сквозь него, потому что думал о своём. «У него открылось шестое чувство? — размышлял домовик. — Или он просто смеётся? Может, я слишком часто с ним соприкасаюсь, и это влияет на мою невидимость? Может, это опасно для меня? Как он может быть таким спокойным?» Домовик резко встал, а Жое и Хуа Чэн сразу же перевели взгляд. Се Ляню стало не по себе. Он снова осмотрел себя на предмет видимости, он все так же не видим. И тогда, набравшись смелости, он спросил вслух: — Ты… Ты меня видишь? Он уставился на Хуа Чэна, но художник молчал, и только Жое обернулась на голос, мяукнув коротко и вопросительно. Се Лянь приблизился к кровати, чувствуя, как колотится сердце, и повторил: — А-Чэн, ты меня слышишь? Но снова обернулась только Жое, тряхнув ушами, и домовик понял, что его не слышат, или делают вид, что не слышат. Он отошёл к стене, оперся на неё спиной и снова задумался, уже не так тревожно. И вдруг Хуа Чэн заговорил: — Гэгэ, я знаю, что ты тут. Сердце Се Ляня пропустило удар, потом забилось с такой силой, что, казалось, его стук слышен во всей квартире. «Бух-бух-бух», — отдавалось в висках, в груди, в кончиках пальцев, и он почувствовал, что снова стал видимым. Хуа Чэн, который до этого спокойно лежал, подскочил на кровати, а Жое, испугавшись резкого движения художника, спрыгнула на пол, не понимая, что происходит. Художник не сводил взгляда с домовика. Парень в сероватом одеянии, с длинными каштановыми волосами, с огромными медовыми глазами, которые смотрели на него с ужасом. А Се Лянь, в голове которого билась одна единственная мысль — ААААААААААААААААААА, не мог думать ни о чём другом. Он ощутил, как стал видимым и, увидев, как Хуа Чэн подскочил на кровати, решив, что тот испугался его. Он не знал, что художник подскочил не от испуга, а от неожиданности. Попятившись назад и нащупав рукой дверь, Се Лянь открыл её и выбежал в коридор. Хуа Чэн на этот раз решил не оставлять домовика в одиночестве. Он подскочил с кровати и помчался следом, на ходу приглаживая растрёпанные волосы и поправляя повязку, которая слетела набок. — Гэгэ! — позвал он в темноту коридора. — Гэгэ, подожди! Не бойся меня, я не причиню тебе вреда! Он нашёл домовика в маленькой комнате, кабинете. Тот сидел под компьютерным столом, вжавшись в угол, сжавшись в комочек. Его длинные волосы рассыпались по плечам, но перышко всё ещё торчало в пучке. Хуа Чэн остановился в дверях, перевёл дыхание и, присев на корточки рядом со столом, вытянул обе руки вперёд, ладонями вверх, показывая, что он не сделает ничего плохого. — Гэгэ, привет, — начал он осторожным, мягким тоном, каким разговаривают с испуганными детьми или дикими животными, которых нужно успокоить. — Ты, наверное, сильно испугался? Се Лянь не смотрел на него, он отвернулся лицом к стене, ещё сильнее вжался в угол и задрожал. — Гэгэ, — предпринял вторую попытку Хуа Чэн, немного подавшись вперёд, но не касаясь домовика. — Сегодня же был такой прекрасный день. Мы вместе смотрели фильм, играли с Жое. А ты даже в глаза мне не хочешь посмотреть. Домовик не двигался, только плечи тряслись, и Хуа Чэн понял, что уговоры не работают. Он выпрямился, вышел из комнаты и через минуту вернулся с подушкой и одеялом. — Ну, тогда я буду спать рядом с гэгэ, — сказал он, расстилая одеяло на полу рядом с компьютерным столом, под которым всё ещё сидел видимый домовик. Он положил подушку, улёгся на спину, прикрылся одеялом и закрыл глаза, делая вид, что собирается спать. Жое, которая всё это время стояла в дверях и с недоумением наблюдала за перемещениями людей, наконец решила присоединиться. Она осторожно, маленькими шажками, прошла в комнату, обнюхала расстеленное одеяло, потопталась на нём и улеглась в ногах у Хуа Чэна, свернувшись калачиком. Хуа Чэн лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к дыханию домовика, которое постепенно становилось ровнее, и наконец заговорил снова: — Гэгэ, даже не пожелаешь мне спокойной ночи? Я так и не слышал твоего голоса. В ответ тишина. Се Лянь притворился статуей, которую ничего не волнует, и промолчал. — Гэгэ, и правда нечего бояться, — продолжил Хуа Чэн, не открывая глаз. — Я считаю, что ты очень милый сосед, который не мешает и не создаёт неудобств. Даже наоборот, с тобой в этом доме уютнее и приятнее находиться. Всегда есть ощущение, что я не один дома. А я не очень люблю одиночество. Он сделал паузу, давая домовику время переварить услышанное, и добавил: — А еще, гэгэ даже заботится обо мне. Мне это приятно. Он положил руки на грудь и закрыл глаза, делая вид, что собирается спать понастоящему. — Если гэгэ мне расскажет сказку, то я, наверное, быстрее засну, — пробормотал он с лёгкой улыбкой. И тут из-под стола послышался звук, похожий на смешок, который тут же оборвался. Хуа Чэн, услышав это, повернул голову к столу, и в ответ на него смотрели два ослепительных глаза цвета меда и янтаря. Эти глаза были такими яркими, что у Хуа Чэна на секунду перехватило дыхание. Они смотрели друг на друга. — Ну здравствуй, — прошептал Хуа Чэн.