Кровь и жасмин

Рынок рабов в городе Циньчжоу находился за северными воротами, в низине, где даже в полдень стоял туман. Сюда не водили гостей, сюда не приезжали знатные дамы. Сюда приходили те, кто умел считать чужие жизни в монетах. Се Ляня привезли на рассвете. Он был в цепях, в рваной рубахе, грязный, с запёкшейся кровью на затылке. Его вытолкнули из телеги, и он упал лицом в грязь. Кто-то пнул его в бок. — Вставай, шкура. Покупатели не любят лежачий товар. Он встал. Ноги дрожали, перед глазами плыло. Три дня в подземелье без еды, только вода — и та с крысами. Его поставили на деревянный помост. Торговец был толстый бета с красным лицом, он содрал с него рубаху, оставив голым по пояс. Холодный ветер обжёг кожу, и Се Лянь вздрогнул. Толпа загудела. Омеги были редкостью на открытых торгах — их обычно продавали с рук, через посредников. Но этот был слишком хорош, чтобы прятать. — Сяньлэ! Благородная кровь! — орал торговец. — Семнадцать лет, нераскрывшийся омега! Запах жасмина и мёда! Зубы все, здоров! Умеет читать, писать, играть на цитре! Начальная цена — пять тысяч серебряных монет! — Слишком худой, — крикнул кто-то из толпы. — Зато лицо! — парировал торговец. — Такое лицо раз в сто лет! А когда созреет, он будет рожать вам альф каждый год! Се Лянь смотрел в одну точку над головами. Он отключил сознание — научился этому ещё в подземелье. Не думать, не чувствовать, не бояться. Просто дышать. — Три тысячи серебра! — выкрикнул мужчина в грязной одежде. — Пять! — перебил другой. — Семь! — Десять! — раздался женский голос. Се Лянь опустил взгляд. Женщина в тёмно-синем платье, с высоким воротником, скрывающим шею — признак альфы,у них часто были шрамы от укусов. Ей было лет сорок, лицо строгое, красивое, без улыбки. Волосы убраны в тугой пучок, ни одного украшения. — Десять тысяч серебра, — повторила она. — Кто больше? Тишина. Торговец радостно захлопал в ладоши. — Продано, госпожа Чэнь! --- Дорога до её поместья заняла полдня. Се Лянь сидел на дне закрытой повозки, скованный по рукам и ногам, и смотрел на свои босые ступни. Они были синими от холода, ногти поломаны. Госпожа Чэнь не разговаривала с ним. Она сидела на козлах рядом с возницей и курила трубку. Её запах — мокрый камень и старый дуб — проникал сквозь щели, давил на сознание. Даже будучи нераскрывшимся, Се Лянь чувствовал альф-доминантов. Они пахли властью. Поместье оказалось серым, угрюмым, с узкими окнами и высокой стеной. Внутренний двор был вымощен булыжником, в углу стояла плаха — свежие тёмные пятна на дереве. Се Ляня провели через служебный вход, по коридорам, где пахло сыростью и мышами, и оставили в маленькой комнате без мебели. — Жди, — сказал управляющий это был бета с лицом, изъеденным оспой, — и ушёл. Се Лянь простоял три часа. Ноги онемели, спина затекла, но он не сел — боялся, что это сочтут за слабость и накажут. Наконец дверь открылась. — Заходи. Госпожа Чэнь сидела в кресле у камина. Свет огня делал её лицо ещё более резким — высокие скулы, тонкие губы, глаза чёрные, как угли. — Подойди. Он подошёл. Опустился на колени, как его учили в Сяньлэ при обращении к высшим. — Голову подними. Поднял. Она долго смотрела на него — на шрамы, грязь, синяки под глазами. Потом кивнула. — Сойдёшь. У меня двое сыновей, близнецы. Семь лет. И племянник, Цзюнь У, ему шестнадцать. Ты будешь прислуживать в детском крыле. Мыть, убирать, следить, чтобы дети были сыты и одеты. Если коснёшься их без разрешения — вырву язык. Если украдёшь — отрублю руки. Если попытаешься сбежать — закопаю живьём. Понял? — Да, госпожа, — прошептал он. — Ты говоришь шепотом? — У меня сорваны связки. Я не могу громко. Она хмыкнула. — Даже лучше. Детям не нужен шум. Она позвонила в колокольчик. Вошёл управляющий. — Отведите его в каморку за кухней. Выдайте одежду, миску, одеяло. Завтра в пять утра — подъём. --- Каморка оказалась клетушкой без окна, с матрасом из гнилой соломы и ведром вместо туалета. Се Лянь лёг, свернулся клубком и долго смотрел в потолок — чёрный, с пятнами плесени. «Я выживу, — сказал он себе. — Я должен». Он не знал, зачем. Внутри была только пустота и запах собственной крови, которая уже начала сворачиваться на рассечённом затылке. --- На следующее утро его отвели в детское крыло. Оно находилось в восточной части дворца, светлее и чище, чем остальные помещения. Стены здесь были выкрашены в бледно-голубой, на окнах — занавески с вышитыми зайцами. Двое мальчиков сидели на ковре и играли в деревянные мечи. Они были похожи как две капли воды — чёрные волосы, острые подбородки, тонкие губы. Но глаза… глаза у них были разные. У одного — алый, у другого — чёрный. Гетерохромия, редкая даже среди знати. — Новый слуга? — спросил тот, что с алым глазом. Он был чуть выше и говорил спокойнее. Се Лянь опустился на колени. — Да, господин. Меня зовут Се Лянь. — Се Лянь, — повторил второй, с чёрным глазом. — Красивое имя. Ты откуда? — Из Сяньлэ. — Это которое сожгли? — спросил первый. — Хуа Чэн, не будь грубым, — одёрнул его брат. — Я не грублю, Сань Лан. Я спрашиваю. Се Лянь поднял глаза. Дети смотрели на него без страха, без жестокости. Просто с любопытством. — Да, — сказал он. — Сяньлэ сожгли. Моя семья погибла. Теперь я здесь. Сань Лан — тот, что с чёрным глазом — вдруг подошёл и протянул руку. В ней была деревянная фигурка лошадки. — Держи. Ты грустный. Лошадки помогают. Се Лянь не знал, что сказать. Он взял фигурку — грубую, крашеную синим — и вдруг почувствовал, как к горлу подступает ком. — Спасибо, господин. — Не называй меня господином, — нахмурился Сань Лан. — Меня зовут Сань Лан. А это Хуа Чэн. Мы близнецы. — Мы не любим, когда нас называют господами, — добавил Хуа Чэн. — Мы ещё дети. Се Лянь кивнул, пряча фигурку в карман. В тот вечер, когда он укладывал их спать, Хуа Чэн вдруг спросил: — Ты омега? Се Лянь замер. — Почему ты спрашиваешь? — Пахнет от тебя цветами. Мама так не пахнет. И слуги другие. — Да, — тихо сказал Се Лянь. — Я омега. Хуа Чэн долго молчал, потом отвернулся к стене. — Тогда будь осторожен. Цзюнь У — наш кузен — он не любит омег. Он их мучает. — Спасибо за предупреждение, — прошептал Се Лянь. — И ещё, — сказал Сань Лан из-под одеяла. — Если тебе будет страшно, приходи к нам. Мы защитим. Се Лянь не ответил. Он просто погладил обоих по головам, погасил свет и вышел. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Впервые за много дней он не чувствовал себя совершенно одиноким.