Маркиз и Жюстина

В день похорон Жюстины я заснул только под утро. Все думал о том, как сохранить самообладание в присутствии ее отца и не поникнуть главою под его ненавидящим взглядом. Меня разбудил звонок в дверь. На часах без пятнадцати восемь. Звонят настойчиво. — Кто там? — Полиция. — Минуту. Минута растянулась на пятнадцать. Самурай каждое утро обязан принимать ванну и надевать чистую одежду — и все лишь для того, чтобы достойно встретить смерть. Подождут! Надеюсь, что дверь ломать не станут. Не стали. — Удостоверение покажите! — сказал я. Они поднесли к глазку какую-то бумажку. Будто я отличу настоящее удостоверение от поддельного! Впрочем, кроме полиции это могли быть только люди господина Пеотровского, что почти то же самое. — Открывайте! Иначе здесь будет спецназ. Я представил себе картину, как группа спецназа спускается по стене дома, чтобы через окно штурмовать квартиру с единственным безоружным человеком, и мне стало смешно. Но злить их не стоит. — Заходите! Чем обязан? — Вы поедете с нами. Я кивнул. — Что я могу взять с собой? — Ничего, кроме документов. Вечером вернетесь. Меня посадили в видавшую виды синюю девятку без всяких опознавательных знаков, имеющих отношение к полиции. Едем по заснеженным улицам Москвы, мимо тянется ограда бульвара. Не проститься ли? В «вечером вернетесь» верится с трудом. — А что это ваша девушка перед вами на коленях стояла? Я приподнял брови. — На коленях? — Соседи видели. — Что только не увидят! — я пожал плечами. Повернули на Петровку, и перед нами открылись ворота известного учреждения. — Все: домой приехали, — усмехнулся оперативник. Мы поднялись на четвертый этаж, и меня провели в кабинет вида совково-казенного. Дешевая мебель и большое количество бумаг. Компьютер, правда, есть. Прогресс, однако. Мужик за столом отдаленно похож на Кабоша. Но моложе и, по-моему, жестче. Холодные серые глаза. Любой саб словит кайф от одного взгляда. — Садитесь! Он протянул мне сигарету. — Спасибо, не курю. — И правильно, — сказал он и закурил, выпустив струю дыма мне в лицо. — Имя! Фамилия! Я добросовестно ответил. — Как умерла Ольга Пеотровская? — Ей стало плохо с сердцем. Я вызвал скорую. Но они опоздали. Ехали два часа! — Кто еще был с вами? — Мой друг, врач. Он приехал раньше скорой, но позже, чем было надо. — Имя? Фамилия? Я назвал. — У Ольги Пеотровской следы насилия по всему телу. Как вы можете это объяснить? — Какие следы насилия? — Пять лет жили вместе и не знаете какие? — Следы насилия? Не знаю. — Угу! Ну, например, клеймо на ягодице. Я нагнулся и завернул брюки. Следак с некоторым удивлением смотрит на меня. Я повернул к нему ногу. — Такое? — Д-да... — Это Body Art. Сейчас модно. Клеймо вместо татуировки. В салонах делают. — И в каком салоне вам это сделали? — Не помню. — Это не разговор. — Ну, что поделаешь! Не помню. Ищите! — Поищем, — задумчиво проговорил следователь. — А следы ожогов и уколов? А шрамы от порезов и проколов кожи? Их тоже в салонах делают? — Я не буду отвечать на этот вопрос. Это не моя тайна. — Детский лепет! — Почему? Что странного, что я не хочу рассказывать о том, что не хотела бы оглашать Жюст... Ольга. — Как вы ее назвали? — Жюстина. — Почему? — Это ник. Мы по Интернету познакомились. — Вы ее пытали? — Что за ерунду вы говорите? — На ее теле следы пыток! — Вы в этом уверены? Он не ответил. Протянул мне бумагу с напечатанным текстом. — Подпишите. Вот здесь. С моих слов записано верно и мною прочитано. Я внимательно прочитал. Ну, в общем, да. Подписал. Следователь кивнул одному из оперативников. — Ну что? Пишем постановление? — Какое постановление? — спросил я. — Вы задержаны по подозрению в убийстве Ольги Пеотровской. Наверное, я открыл рот. — Убийстве? — Убийстве. Смерть наступила в результате систематических пыток и издевательств. Признаете себя виновным? — Вы что, смеетесь? Следак пожал плечами. — Тогда пишите здесь: «Виновным себя не признаю». Встал с места, чуть не зевнул, чуть не потянулся. — Нам, знаете ли, все равно, кого сажать. В помещении похожем на предбанник, с зарешеченным окном и выщербленной совковой плиткой на полу, меня заперли в каменный мешок размером с сортир и узенькой лавочкой, вделанной в дальнюю стену. Зачем-то продержали около получаса. Выпустили. Посадили на стул возле казенного столика с лампой. Неопрятный старик (почему-то в белом халате) отобрал и описал вещи (в том числе часы и обручальное кольцо). Потом приказал раздеться. — Наклонитесь! Раздвиньте ягодицы! Это на предмет, ни спрятал ли я чего в заднем проходе. «Вот и первые уроки рабства», — подумал я. — Встать! Вперед! Старческая рука залезла в мои волосы. — Да нет! — услышал я голос за спиной. — Этот из интеллигентных. Вшей нет. Повели в душ. Температура воды градусов шестьдесят. Напор, как из брандспойта для разгона демонстраций. Не струи, а сверла. Я оглядел общую обстановку: после моей утренней ванны здесь можно только испачкаться. Полотенца не дали. Вероятно, имелось в виду, что я высохну сам. Одежду вернули и повели в камеру. Едва приоткрыв ярко-оранжевую дверь с глазком и окошком для подачи еды, втолкнули внутрь. — Добрый день! — вежливо сказал я. В небольшой комнате с тремя кроватями и окошком, зарешеченным так плотно, что за ним ничего невозможно рассмотреть, сидят двое. Один — щуплый невысокий человек лет тридцати. Хитрые глаза и нос с горбинкой. Он мило улыбнулся: — Добро пожаловать! Второй — сын востока. Причем, дальнего. То ли китаец, то ли кореец, то ли вьетнамец. — Да он по-русски ни хрена не понимает! — махнул рукою горбоносый молодой человек. — По-моему, вообще не догоняет, за что его сюда определили. — А вас за что? Если конечно вопрос не слишком нескромен. — Да нет. Мошенничество в особо крупных размерах. Ярослав, — он протянул мне руку. — Очень приятно. Андрей. Убийство, совершенное с особой жестокостью. Его рука напряглась, а улыбка стала несколько вымученной. Он отпустил мою руку нарочито медленно, боясь оскорбить опасного соседа. С той же напряженной улыбкой сел на кровать и отодвинулся куда-то в угол. — Не беспокойтесь, — сказал я. — Я не виновен. — Так ведь я тоже невиновен, — обрадовался тот. — Я — брокер. Меня хозяева подставили. Я посмотрел на него внимательнее. Одет претенциозно, но на особо крупные размеры, пожалуй, не тянет (даже висящий на спинке стула толстый пиджак, бежевый в темную крапинку). Впрочем, почем я знаю, откуда у них начинаются эти самые «особо крупные» размеры? Может, со штуки баксов? Тюремная еда — это отдельная песня, уместная, разве что на похоронах. Я долго искал рыбу в поданной через окошко и пахнущей этой самой рыбой неприятного вида тюре. Нашел рыбий скелет. Они, что мясо предварительно счищают? В вареве его тоже не обнаружилось. — Как рыбная ловля? — поинтересовался Ярослав. Я поморщился. — Хуже, чем в Яузе в черте Москвы. — Да ты возьми там сыр «Эльменталь» в упаковочке. Мне передачу принесли. — Спасибо. Кроме «супа» выдали буханку хлеба, отвратительного, но единственно съедобного из тюремного рациона. — Где они берут такой хлеб? — вздохнул я. — А-а! — усмехнулся Ярослав. — История следующая. Его из пыли выпекают, которая на хлебозаводах остается. На специальном заводе по специальной технологии. — Так это же невыгодно! — Ха! Невыгодно! Его же в советское время построили. А времена те были романтические, озабоченные высокими идеями, а не презренной выгодой. Я улыбнулся. Мой сосед мне нравится. Через пару часов меня вывели на «прогулку». Одного. В каменный мешок примерно три на четыре метра. Над стенами, где-то в полуметре, нависает железная крыша, так что видна только узкая полоска голубого неба, да втекает в эту дыру свежий морозный воздух. Там, наверху, на стене, прохаживается охранник. И тогда я начал читать стихи: Пять коней подарил мне мой друг Люцифер, И одно золотое с рубином кольцо, Чтобы мог я спускаться в глубины пещер, И увидеть небес молодое лицо... Что? Зачем? Что я хотел доказать? Им? Себе? Только то, что я человек, а не животное, запертое в клетке, не машина, способная работать при условии удовлетворения ее минимальных потребностей. Когда я читал Маркиза де Сада, мне, в общем, нравились его подходы. Есть только наслаждение. Стремитесь к нему, достигайте его всеми возможными способами, даже, если они кажутся кому-то грубыми и шокирующими. Изысканность, бывает, выглядит грубой. Наслаждайтесь! И что вам до других? Философия крайнего эгоизма и аморализма. Местами кажется, что у него списал Ницше, местами, что большевики. Человек — машина! И нет ни Бога, ни Черта. Теперь же мне хочется кричать, что человек — не машина! ...Блистательна, полувоздушна, Смычку волшебному послушна, Толпою нимф окружена, стоит Истомина... «Пир во время чумы» — вещь куда более Тематическая («Все то, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимо наслажденье, Быть может, вечности залог...»). Но «Евгения Онегина» я знаю дальше. — А что это он читает? — спросил один охранник другого. Тот пожал плечами. Они не узнали! Они не поняли! Я усмехнулся. Не успел дочитать первую главу, как меня повели обратно. Но я читал стихи и на следующий день, и через день, и позже. Гумилев, Пушкин, Йейтс. Я — не животное в клетке! Я — не машина! Мне повезло. Меня пока не били. Но зачем пытки? Зачем еще и бить? Здесь все пытка: от раскаленного душа до рыбного скелета на обед, и от прогулки под крышей в каменном мешке до жестких кроватей с матрацем в полсантиметра, словно привезенных сюда специальным рейсом из музея при Петропавловской крепости. Мы играем в пытки. Они это всерьез. Можно свитчинуть, переквалифицироваться в нижнего и ловить себе кайф. Я подумывал об этом. Кроме шуток! Такой подход помог бы мне все это вынести. Но для меня он предполагает сознание вины. Мазохистское наслаждение крепко связано с понятием о справедливости наказания. А потому он опасен. Если я внушу себе, что виновен, и поверю в это, они тоже это поймут. Следак не слепой. Даже не глуп, по-моему. Можно попробовать переключаться перед каждым допросом. Почти шизофрения, раздвоенное сознание. Трудно, но возможно.