После всего

Девятнадцатое сентября выдалось в Девоне на редкость солнечным, теплым и звонким. Осень уже показывала всю красоту своего правления, окрасив листья деревьев в красное, золотое и оранжевое. Утро было безоблачным и те, кто наслаждался ранними подъемами и прогулками, чувствовали бы дым из каминов, которые уже начали повсюду жечь, и запах яблок... их сезон уже наступил. Гермиона проснулась от того, что солнечный луч, щекотал ей веки и глаза. Она точно помнила, что задернула на ночь занавески... Потянулась и зевнула. Она чувствовала себя отдохнувшей и голова не болела, а это было тем, что мучило её последнее время. Она все также делила комнату с Джинни. Оглянувшись, Гермиона оценила хаос, который они тут периодически устраивали. И если Гермиона все же любила порядок, от того что любила контроль, то Джинни... кажется не замечала никакого бардака вокруг. Стопки журналов о квиддиче, еще парочка о моде. Парочка выпотрошенных косметичек и разбросанные ленты для волос. В комнате пахло полевыми цветами, которые Джинни собрала, чтобы сделать из них сухоцветы. Гермиона всё ещё исцелялась, собирая себя по крупицам. Шумный и безопасный дом Уизли ей очень в этом помог. Однако, планы на жизнь пока оставались туманными и это её пугало. Гермиона понимала, что ей нужно начать думать о будущем, нужно как-то двигаться дальше. Гарри уже вовсю планировал переезд в дом на площади Гриммо. Джинни ждала, когда окончательно отстроят Хогвартс, чтобы вернуться к занятиям. А она сама? Она ведь даже не сдала свои выпускные экзамены. Кем она будет в этом новом, послевоенном мире? Что делать дальше, когда цель - выжить - наконец-то достигнута? - С днем рождения, соня, наконец-то ты проснулась, - раздался бодрый голос от окна. Джинни сидела на подоконнике, подтянув одну ногу к груди, и с теплой улыбкой смотрела на подругу. В руках она держала небольшую коробку, перевязанную изумрудной лентой. Гермиона села, одергивая пижаму и сонно протирая глаза, улыбалась в ответ. - Спасибо, Джин. Который час? Я опять проспала завтрак? Не могу наладить режим. - Успокойся Гермиона, мама все равно занята. Готовит на твой день рождения так, словно ты пригласила делегацию кентавров. У нас есть еще минут десять - пятнадцать до того, как она начнет кричать на весь дом, созывая нас всех. - Джинни спрыгнула с подоконника и села на край кровати Гермионы, протягивая ей сверток. - Это от меня. Открывай. Гермиона осторожно потянула за концы изумрудной ленты. Шелковый узел поддался легко, скользнув по гладкой поверхности картона, и крышка коробки приподнялась. Внутри, утопая в слоях шуршащей черной тонкой бумаги, лежало нечто совершенно немыслимое для её гардероба, который она конечно обновила с Джинни, но который все еще нуждался в детальной чистке и обновлениях. Она затаила дыхание, аккуратно раздвигая бумагу. Это был комплект кружева. Но какой он был красивый. Ох, серый цвет переливался в лучах утреннего солнца, напоминая оттенок грозового неба перед бурей. Тонкие, изящные бретели бюстгальтера казались хрупкими, а полупрозрачное кружево трусиков-верёвочек выглядело одновременно элегантно и порочно. Белье было настолько изысканным и откровенным, что Гермиона ахнула. Она робко провела кончиками пальцев по мягкому узору, чувствуя, как ткань струится сквозь пальцы, словно вода, и как к щекам приливает горячий румянец. - Джинни... это потрясающе красиво! Я очень благодарна тебе, но зачем ты так потратилась?! Это, наверное, стоило целое состояние! Джинни хмыкнула, и в её карих глазах блеснула фирменная, хитрая искра Уизли.  - Затем, что тебе пора вспомнить, какая ты красивая девушка, Гермиона. Ты месяцами носила мешковатые свитеры и мантии, скрывающие тело. Пора позволить себе красоту и роскошь. И знаешь... - Джинни склонила голову, многозначительно глядя на подругу. - Я долго выбирала цвет. Красный это слишком прямолинейно и по-гриффиндорски. Черный мрачно. А вот этот оттенок... пепельно-серый… Цвет грозового неба... Или, скажем так, цвет чьих-то пронзительно-холодных глаз, которые кое-кто до сих пор так и не смог забыть. Гермиона покраснела отводя глаза, чувствуя, как сердце сжалось и рухнуло вниз. Это было такое привычное ощущение для неё, что она уже почти не обращала на это внимание. - Джинни, прекрати. Мы с ним... это невозможно. Мы даже не общались после судов. Ни одного письма. Ни слова. Все, что у нас друг от друга осталось - это воспоминания. Единственной ниточкой, связывающей её с ним и его миром, оставалась Нарцисса. Леди Малфой писала ей периодически. Это были вежливые письма, в которых она интересовалась её самочувствием или планами, прося чтобы она обращалась по любому поводу если понадобится совет или помощь. В этих письмах, на плотном пергаменте, написанных изящным почерком, никогда не упоминалось имя Драко. Они никогда не упоминали и не вспоминали о том, что произошло, о том, что не случилось. Вместо этого, Нарцисса делилась новостями о восстановлении своего знаменитого розового сада, рассказывала про ремонт во всём доме и с тонкой, убийственной иронией описывала, как Люциус Малфой справляется с домашним арестом и временным отсутствием былого влияния. Они обсуждали с ней книжные новинки, и миссис Малфой даже прислала ей пару новых изданий, которые еще не вышли в свет. Все выглядело так, словно они были старыми светскими приятельницами. Но сам Драко оставался в их переписке безликим умолчанием. Будто у Малфоев вообще не было сына. Письма его матери грели ей душу, и разрывали сердце от осознания того, что если бы все сложилось иначе... Впрочем, думать об этом не стоило. Точно не сегодня. Она уже снова слушала Джинни, сохраняя самое счастливое выражение лица, которое только могла на себя нацепить. - Я знаю, - Джинни мягко накрыла её ладонь своей, и смешинка исчезла из её взгляда, уступив место пониманию. - Но от себя не убежишь, сколько не старайся. Надень его сегодня, - она указала головой на свой подарок. - Просто для себя. Чтобы чувствовать себя красивой и помнить о том, что жива. Все впереди, дорогая. Не говори наперед. Гермиона слабо ей улыбнулась, кивнув на предложенное. Даже позитивный настрой Джинни не внушал ей доверия. Сегодня был её день рождения. И она должна попробовать прожить этот день. Еще один из бесконечных. День пролетел в суете, наполненный громким смехом, запахами выпечки и бесконечным теплом от близких. Нора была как растревоженный улей, к её дню собрались все. После войны такие маленькие радости старались отмечать с большим размахом, просто доказывая самим себе, что все это возможно. Больше никакой угрозы нет. К полудню аппарировали Гарри с Роном, притащив с собой кучу хлопушек из магазина Джорджа, затем появился и сам Джордж, Перси с Одри, Билл с Флёр... Чарли появился только ближе к обеду. Он подошел к ней, когда она расставляла тарелки на длинном деревянном столе в саду. - С Днем Рождения, Гермиона, - его голос был удивительно спокойным в этом окружающем хаосе. Он подарил ей букет полевых цветов и поцеловал. Потом встал рядом и осторожно, мягко касаясь её локтя, забрал из её рук тяжелую стопку тарелок. В его больших, мозолистых руках была абсолютная, несокрушимая надежность. Чарли ничего от неё не требовал. Они не встречались в полном смысле этого слова. Между ними не было страстных признаний, искр или бешеного стука сердца. Было только хрупкое, аккуратное сближение. Чарли давал ей время, видя, как она всё еще оттаивает после ледяного ада. - Спасибо, Чарли, - Гермиона подняла на него глаза и благодарно улыбнулась. Рядом с ним ей не нужно было быть сильной. Она не играла в героиню. Ей было просто безопасно и спокойно. Вечер опустился прохладными сумерками, и праздник переместился в освещенную теплым светом гостиную. Было громко. Рон спорил с Джорджем о квиддиче, Гарри тихо переговаривался с Артуром у камина. В центре комнаты стоял огромный, многоярусный шоколадный торт, над которым Молли колдовала всё утро. Свечи горели ровным, золотистым светом. - Давай, милая, загадывай желание! - ласково сказала Молли, смахивая слезу умиления краем передника. Гермиона посмотрела на свечи. Чего она желала? Что ей загадать? Чтобы прекратились кошмары? Чтобы родители вспомнили её? Чтобы она была счастливой? Она закрыла глаза, крепко зажмурившись, но вместо абстрактных картинок, перед её мысленным взором вдруг вспыхнули резкие, аристократичные черты бледного лица. Она ощутила его запах, так явно, будто он стоял прямо подле неё. Это вскружило голову и на одну крошечную, неподвластную её контролю, секунду, воображение нарисовало когда-то запретную, а теперь уже невозможную картину. Залитая утренним светом комната, его длинные пальцы, переплетенные с её, и... ребенок. Маленький ребенок, бегущий к ним в объятия. Мальчик это был или девочка…она так и не поняла, уловив лишь вспышку мягкой платиновой макушки и звонкий детский смех. От этого звука и чувства счастья внутри всё сладко и мучительно задрожало. Она резко распахнула глаза, чувствуя, как щеки мгновенно заливает обжигающий, румянец. Сердце колотилось где-то в горле. Охваченная глубоким смятением и паникой, Гермиона поспешно, одним выдохом задула все свечи. Она спрятала свой испуг в громких аплодисментах и поздравлениях. Неужели она и правда это сделала? Неужели, прямо сейчас, в безопасном, теплом доме Уизли, она только что загадала его? Загадала ту самую невыносимую, всепоглощающую мечту, которую они потеряли? Она всеми силами старалась отбросить наваждение, переключившись на раздачу подарков. Рон, заметно смущаясь, подарил ей редкий справочник по зельям. Гарри вручил кулон в форме звезды, по которому она всегда могла вызвать его в случае опасности. Это еще раз показало, что он пока что так и не смог отпустить войну. Молли и Артур вручили ей красиво связанный кардиган и шарф, он был мягким и приятным наощупь. Наверняка Миссис Уизли потратилась на дорогие нитки. Билл и Флер подарили новый парфюм. Джордж вручил ей самопишущие перо из своего магазина и два дневника, которые могли служить на расстоянии. Один должен быть у нее, другой она могла отдать кому пожелает. И так можно было бы общаться с тем, кто далеко. Оставались еще подарки от друзей, которые не смогли приехать и от других членов Ордена. И всё было идеально. Казалось, такой и должна была быть её жизнь. Пройти среди этих милых людей, которые любили её. Для которых она была важна. И ровно в тот момент, когда настал черёд Чарли, который протягивал ей небольшую бархатную коробочку, в открытое окно гостиной, бесшумно влетел огромный, иссиня-черный филин. Птица была благородной и не вписывалась в атмосферу этого деревенского дома. Все уставились на его хищный, грациозный полёт. Он спикировал прямо на край стола, уронил перед Гермионой тяжелый, прямоугольный сверток. Потом, не издав ни звука, не ожидая лакомств, резко взмыл и улетел. Разговоры в гостиной стихли. Смех Рона оборвался. Все взгляды были обращены только лишь на сверток, упакованный в красивую, явно дорогую, подарочную бумагу. Черная бумага, серебряная лента. Никаких вложенных писем, никаких имён отправителя. Но Гермиона в этом и не нуждалась, чтобы понять от кого это пришло. Ей показалось, что кто-то отрубил кислород во всем мире, и теперь ей придется мучительно умирать от нехватки воздуха. От одного только вида этого подарка, её сердце пропускало все допустимые нормы ударов. А потом забилось так, что ей показалось словно сейчас оно и вовсе выскочит прямо из груди. Улетев куда-то далеко, туда куда она не знает даже адреса. Не сложно было догадаться чей это стиль, он обожал этот минимализм и перфекционизм. Драко. - От кого это? - нахмурился Рон, нарушая тишину. Он сделал шаг вперед и всё еще с подозрением смотрел на посылку. - Может нам стоит проверить её на проклятье? Гермиона поспешно забрала посылку и положила себе на колени, накрывая его ладонями. - Не нужно, Рон, - её голос дрожал, а пальцы судорожно вцепились в черную бумагу. Она решила не врать, хотя внутри всё сжалось от паники. - Я... я думаю, я знаю, от кого это. Она не стала дожидаться вопросов. Она не произнесла ни предполагаемого имени, ни единой зацепки. Но её откровенная нервозность давала понять всем - кто именно прислал это. Рон нахмурился еще сильнее, открыв было рот для расспросов, но она поспешно перебила его: - Я отнесу это наверх. Открою остальные подарки потом. Я вернусь позже, ладно? Гермиона быстро, чуть ли не бегом, поднялась на второй этаж, чувствуя за спиной задумчивый взгляд Чарли. Влетев в комнату Джинни, она закрыла дверь, наложила Муфлиато, и наконец-то отступила к кровати, прижимая посылку к груди. С момента судов они не обменялись ни единым словом. Он уехал и она уже всерьез начала задумываться о том, что он, наверное, всё забыл. Что всё, что было между ними, сгорело в том огне войны. Дрожащими пальцами Гермиона потянула за серебряную ленту. Когда она аккуратно развернула подарок, и бумага наконец-то раскрыла то, что внутри… Гермиона ахнула, медленно оседая на пол, прямо возле кровати. Подарком оказался старинный, переплетенный в потертую кожу том книги. Золотая фактура на обложке потускнела и потёрлась от времени, но буквы складывались в название. Dante Alighieri. La Divina Commedia. Мерлин, это была Божественная комедия, её первое издание. Бесценный, немыслимый подарок, чья стоимость не поддавалась логике. Это был дар поистине малфоевского размаха. Когда она осторожно, боясь повредить хрупкие страницы, приоткрыла тяжелую кожаную обложку, на её колени выскользнул сложенный лист плотного, дорогого пергамента. Гермиона тут же аккуратно отложила книгу и развернула лист. Она смотрела на рисунок. Идеальный эскиз распустившегося пышного пиона. Каждая линия, каждый изгиб множества лепестков были прорисованы с точностью. Было видно, что на его создание потрачены часы одержимой концентрации. Под рисунком, знакомым почерком Драко, была выведена цитата из книги. Книги, которой она зачитывалась на четвертом курсе, в библиотеке. Неужели он это запомнил… “Как думаешь, она полевой цветок?”- спросила Маргаритка. Сразу, снизу, уже от себя, Драко оставил ответ на этот вопрос. Это не было прямым обращением к ней. Нет, это была его личная мысль. Но именно это и сразило Гермиону так, что любое проклятье казалось ничтожным перед этими словами. "Она никогда не была ромашкой. Нет, она была бы пионом. Я хотел бы, чтобы она никогда не соглашалась на то, чтобы её считали простым полевым цветком. Она прекрасна. Умна. Грациозна. Достойна абсолютной роскоши. Она никогда не должна соглашаться на малое. Она пахла как моя амортенция. И мне никогда не забыть того первого раза, когда я ощутил эти чувства." Гермиона задохнулась, интенсивно хватая воздух через приоткрытые губы. Взгляд метнулся к двери, словно она могла увидеть сквозь неё тот самый букет полевых цветов, который Чарли подарил ей пару часов назад. Драко находился за тысячи миль, было невозможно предположить, что он мог прознать об этом. Никто в Италии не знал о нём. Но Драко Малфой знал её. Он видел Гермиону насквозь. Со всей её многослойностью, со всей её тьмой и всем её светом. Тогда как окружающие видели в ней лишь правильную, удобную для всех героиню. Руки Гермионы дрожали, а слезы застыли в карих глазах, когда она откладывала  рисунок пиона для того, что бы снова потянуться к книге. Её книжное благоговение было ничто, по-сравнению с тем, что она испытала дальше. Казалось, Малфой запланировал убить её. В её же день рождения. Её же эмоциями. Потому что когда она открыла книгу, ее сковал парализующий шок, который сменился чистейшей агонией и волной неконтролируемых, доселе неизвестный ей ощущений. Она не могла описать, что именно в тот момент охватило её. Гнев, радость, ненависть, любовь, счастье, утрата... все смешалось в один большой клубок, который перекатывался в её голове и теле из стороны в сторону. Не давая ни секунды на то, чтобы она хотя бы попыталась ухватиться за что-нибудь определенное. На широких полях, рядом с текстом, виднелись надписи чернилами. Они были довольно свежие. Драко не просто подарил ей антиквариату книгу, он подарил ей себя со своими мыслями. Он читал её, оставлял на полях заметки, рассуждал и спорил. Словно вел дневник, говоря с самим собой, оставляя ей на этих полях свою вывернутую наизнанку душу. Гермиона подтянула колени к груди и начала читать. С каждой перевернутой страницей, её безопасный, правильный мир рушился, рассыпаясь пеплом. С каждой его мыслью, её разбитое и с таким трудом склеенное сердце, снова разбивалось на еще более мелкие осколки. Она ненавидела его за то, что он сейчас с ней делал. Она любила его за то, что он сделал. И она обожала его за то, что он позволил заглянуть хотя бы в маленькую щелочку его раненой души. Она читала поэму о пути души через кромешную тьму к свету. Для Драко это была его собственная история. Тот путь, которым он сейчас с ней делился. В части Ад (Inferno) его почерк был жестким, было видно, что он напирал на перо, чуть ли не прорывая бумагу. Он писал с яростью, в его мыслях сквозил ужас и мрачное осознание. Первую заметку он подписал под строками: “Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…" Драко вывел сбоку: “Темный лес рос вокруг меня давно, еще до моего рождения. Я столкнулся с ним еще будучи на четвертом курсе. Тогда я еще не понимал, насколько я в нем увязну. Мне было пятнадцать. В семнадцать, тьма леса полностью поглотила меня. Я думал, я никогда из него не выберусь. Что это и есть весь мой мир. Что в этой кромешной тьме мне суждено сгнить. Я не искал света для себя, я рубил деревья только лишь для того, что бы свет увидела она. Для себя же… глупо было искать путь там, где не осталось даже призрака света”. Гермиона провела пальцами по написанным буквам. У неё перехватило дыхание. Она вспомнила его на шестом курсе. Помнила его серые, полные ужаса глаза, которыми он смотрел на неё в минуты слабости. Помнила его отчаянные попытки и метания. Когда он не мог совладать с собой. Помнила, как раз за разом находила его и возвращала себе. Он ломался под тяжестью своей задачи, не понимая как ему вернуться потом к ней, к её свету. Она продолжила читать, пока не дошла до третьей песни. К вратам Ада: “Входящие, оставьте упованья”. Почерк рядом был почти неразборчивым: “Эти слова выжгли у меня на левом предплечье. Я принял их как истину для себя. Я поверил, что выхода нет. А она нет. Какая-то упрямая, невыносимая гриффиндорка решила, что может вытащить живого мертвеца из котла ада, даже если придется испачкаться самой”. Гермиона всхлипнула, читая пометку в самом страшном, Девятом кругу Ада, где предатели навечно вмерзли в лед по самую шею. “Холод был для меня милосердием. Ледяная броня спасала от безумия, когда в твоем собственном доме, на полу твоей гостиной, пытают людей. Быть куском льда, бесчувственной статуей, было единственным способом выжить. Пока не появилась она и не сожгла этот лед дотла одним своим криком. В тот момент я окончательно перестал верить во спасение. И начался мой ад. Потому что в то мгновение я умер и так и не воскрес.”. Слезы текли по её щекам, капая на страницы, но Гермиона не могла остановиться. Она перевернула несколько страниц, больше не читая сам текст, ища только его записи. Следующие были уже отмечены в Чистилище. (Purgatorio). Казалось, тут Малфой уже был более спокоен. Рядом со строкой: "Мы вышли в путь, чтоб снова видеть звезды" было написано: "Я больше не могу смотреть на звёзды и мечтать. Наши мечты разрушены. Когда всё закончилось, я понял, что очищение причиняет больше боли, чем Круциатус. Сидеть в том зале, смотреть в её уставшие глаза и понимать, что каждое её слово в мою защиту - милосердие, которого я не заслужил. Ведь даже если все это было правда… Даже если я спас её... Я никогда не смогу получить очищение за то, что у неё отнял.” Он не просил жалости, не требовал её возвращения. Он писал безжалостно, препарируя себя и свою душу. Она перешла к тому Рай (Paradiso). Именно здесь Гермиона поняла всю чудовищную глубину его замысла. Сквозь Рай героя вела Беатриче. Женщина, которая была для Данте символом абсолютного света, мудрости и недосягаемой, высшей любви. Она делала его лучше, привела его к Богу и сделала его достойным для спасения. В этой части он почти ничего не писал сам, только подчеркивал значимые для него фразы. "Ее глаза так ярко засияли"... На полях лишь короткая пометка. "Она всегда была слишком яркой для моей тьмы. Я боялся утащить её с собой. Пытаться удержать ангела во тьме - вот где мой настоящий грех”. Эти фразы звучали громче любых признаний, что они могли бы подарить друг другу. Впрочем, они так и не успели признаться друг другу в любви. Не было времени - подумала она, а потом мысленно исправилась. - Время было, но оно было не то. Они оба желали сказать это друг другу, когда станут свободными, когда у них действительно будет будущее, а не призрачная надежда. Но это время так и не наступило. И сейчас, читая эти строки, она, как заведенная, повторяла всего три слова. Я люблю тебя… я люблю тебя… я люблю тебя… Он признал, что она спасла его, но отказывался признавать, что и он спас её. Он считал себя слишком замаранным, чтобы остаться с ней. Руки Гермионы дрожали так сильно, что она едва смогла перевернуть последнюю страницу. К финалу. К самым знаменитым строкам великой поэмы. Лицо было всё в слезах, и она еле видела буквы перед собой. “Любовь, что движет солнце и светила.” Драко будто принял окончательное, сокрушительное решение и смирился со своей судьбой, выводя буквы в эти стоки: Я так сильно её люблю. Пусть она просто будет счастлива. Книга выпала из ослабевших рук Гермионы, глухо ударившись о ковер. Закрыв рот обеими ладонями, она согнулась пополам, и из её груди вырвался животный то ли всхлип, то ли стон. Драко Малфой действительно отпускал её. Он давал ей выбор. Снова и снова. Самый горделивый собственник на свете, вместо того, чтобы манипулировать и забрать своё, давал ей право на свободу. Любовь… настоящая, страшная…всепоглощающая любовь, ради которой Драко Малфой добровольно распял самого себя, вычеркнул себя из её жизни, только чтобы она могла безопасно дышать. Он подарил ей свою душу, запечатав ее в этой книге и благородно отступил. Все, что хотелось Гермионе - это найти и хорошенько встряхнуть его. Сказать ему, что он ни в чём не виноват. Сказать ему, что это был её выбор. Каждый долбанный раз! Сказать, что она бы всё на свете отдала, лишь бы никогда не оказаться в Годриковой впадине. Умолять его не поступать так с самим собой, умолять простить её. Она не могла… Просто не могла ничего поменять. Время неподвластно ни ей, ни кому-либо другому. Она подняла книгу, вложила в неё сложенный листок и легла на кровать лицом к стене. Позволяя себе затонуть в своих слезах. В конце концов, сегодня её день и она имеет права провести его так, как сама желает. А желала она только одного. Его. Ей не нужен был этот спокойный свет. Ей не нужен был безопасный Рай, если в нем не было человека, с которым она прошла через Ад. Спустя пару часов, уже ночью, Гермиона с трудом поднялась, протерла лицо ледяными ладонями, чтобы хоть как-то скрыть припухлость воспаленных век, и накинула на плечи вязаный жакет. Ей нужно было дышать. Немедленно. Она бесшумно спустилась, когда все уже уснули. Понимающая Джинни, вероятно, заняла одну из кроватей или диван в гостиной. Праздник закончился без неё. Гермиона приоткрыла входную дверь и выскользнула на задний двор. Ночь встретила её холодом, но сейчас это было то, что ей нужно. Звезды на небе рассыпались в созвездия, и она подняла голову в привычном ритуале - ища созвездие Дракона. - Я думал, ты уже не спустишься, - раздался тихий, спокойный голос со стороны крыльца. Гермиона вздрогнула и обернулась. Гарри сел на ступеньки, прислонившись спиной к деревянным перилам. Он не выглядел сонным, вероятно, ждал именно её. Зеленые глаза за стеклами очков смотрели внимательно и с проницательностью, которая усилилась после войны. Она подошла и села рядом с ним, плотнее кутаясь в жакет. Гарри приобнял её и поглаживал ей плечо успокаивающим жестом, притягивая к себе. - Не книга из антикварного магазина, да? - мягко пошутил он, глядя куда-то в темноту сада. - Нет, - Гермиона покачала головой, чувствуя, как к горлу снова подступает болезненный ком. Ей не нужно было лгать Гарри. Он знал их историю слишком хорошо. Видел все своими собственными глазами. - Нет. Это от него, Гарри. - Малфой. - Поттер тяжело вздохнул. Гермиона закрыла лицо руками. Плотина, которую она выстраивала весь вечер перед всеми и им, в том числе, окончательно рухнула. Слезы снова покатились по её щекам, тихие, безутешные. - Гарри... ты бы видел этот подарок, - прошептала она сквозь слезы, её голос дрожал от переполнявших её эмоций. - Он подарил мне первое издание Данте. Оставил на полях записи... Он нигде не обратился ко мне напрямую. Он писал о себе. О том, что был мертвецом в Аду. О том, что... что считал лед спасением. - Она судорожно вздохнула, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. - А ещё... Это так глупо, я знаю… я не должна сравнивать, - она помолчала и продолжила… - Чарли подарил мне сегодня ромашки. А Драко... Драко прислал рисунок нарисованного им пиона. Он написал, что я не полевой цветок. Что он хочет, чтобы я никогда не соглашалась на малое. Я не понимаю его… Он написал, что любит меня и тут же... он благословляет меня на жизнь без него. Он пишет, что слишком грязный для меня. Гарри слушал молча, не перебивая, лишь его пальцы чуть крепче сжимали её плечо. - Когда я задувала свечи, - Гермиона подняла на него заплаканные глаза, полные отчаяния и неприкрытой, болезненной честности. - Когда я задувала свечи, Гарри, я не загадала покой. Я не загадала мир. Я закрыла глаза и... я увидела его. Я видела ребенка с платиновыми волосами. Я даже не поняла, мальчик это или девочка... но я так ясно это увидела. После всего... я всё ещё загадываю его. Я сумасшедшая? Ночной ветер зашуршал сухой листвой, унося её слова во тьму. Гарри повернулся к подруге. В его глазах не было ни осуждения, ни жалости. Было только глубокое, понимание человека, который сам прошел через смерть и разрушенные войной отношения. - Ты не сумасшедшая, Гермиона, - тихо, но очень твердо произнес Гарри. - Ты живая девушка, которая любит. - Он посмотрел на звезды, словно ища в них нужные слова. — Я прожил с куском души Волдеморта в голове восемнадцать лет, - философски заметил Поттер, и в его голосе не было горечи, только констатация факта. - Я знаю о тьме достаточно, чтобы понимать одну вещь. Люди, которые выросли в идеальном свете, как Чарли, прекрасны. Они безопасны, но люди, которые были в самом глубоком аду и вырвались оттуда... они умеют ценить свет так, как не снилось ни одному святому. - Гарри снова перевел взгляд на неё, и на его губах появилась легкая, ободряющая улыбка. - Малфой сломан. Мы все сломаны, но то, что он сделал... Этот подарок или то, как он отступил, чтобы не тянуть тебя на дно... Это поступок мужчины, Гермиона. Не труса. Ты любишь его и не готова отпустить как думала… это нормально. Это не делает тебя слабой. Гермиона судорожно всхлипнула, опуская голову ему на плечо. - И что мне теперь делать, Гарри? - Прошептала она, чувствуя себя такой маленькой и потерянной в этом огромном мире. - Бросить всё и ринуться искать его по всей Европе? - Ты бы могла. - Гарри тихо рассмеялся, погладив её по растрепанным кудрям. - Это было бы очень по-гриффиндорски и я не позавидовал бы Малфою в ту минуту, когда бы ты нашла его. Но нет, Гермиона. Не сейчас, - она подняла голову, вопросительно глядя на него. - Тебе нужно исцелиться, вам обоим. - Серьезно сказал Гарри. - Тебе нужно сдать экзамены, если ты этого захочешь. Тебе нужно найти почву под ногами, чтобы когда вы встретитесь, а вы встретитесь, я в этом уверен, ты должна быть не потерянной девочкой, ищущей в нём спасения и продолжающей ломать его. Нет, ты должна быть не такой. Ты должна быть той самой сильной женщиной, которую он увидел в этом пионе. Тебе не нужно бросать все, что ты сейчас построила, продолжай жить. Но когда придёт время, вы должны поговорить. Ты должна говорить. И если вы еще будете хотеть этого, я уверен… вы будете вместе. Гермиона долго смотрела в темноту сада. Холодный воздух обжигал легкие, но впервые за долгие месяцы, хаос в её голове начал уступать место ясности. Гарри был прав. Мчаться за Драко сейчас, будучи сломанной и уязвимой, значило бы лишь доказать друг другу страхи. Она должна стать собой. Она должна выстроить свою жизнь, сдать эти чертовы экзамены, вернуть свою силу. А Драко Малфой... Драко Малфой никуда не денется. В конце концов, он сам написал, что она слишком сложный цветок, чтобы её можно было просто так вырвать из сердца. Гермиона глубоко вздохнула, вытирая последние слезы, и её губы тронула легкая, полная решимости улыбка. - Спасибо, Гарри. Он усмехнулся, поднимаясь со ступенек и протягивая ей руку. - С прошедшим днем рождения, Гермиона. Пойдем спать. *** Неделю спустя. Лондон. Портключ с глухим звуком выбросил их на мокрую брусчатку, в специально отведенной зоне аппарации, перед Министерством магии. После солнечного, наполненного ароматами цитрусов и соли итальянского побережья, Лондон обрушился на них серым, промозглым туманным днём. Воздух был насквозь пропитан запахом мокрого асфальта и выхлопов. Видимо, совсем недавно тут лил дождь как из ведра. Туда-сюда сновали волшебники с зонтиками на предплечьях. Никто не выглядел возмущенным или недовольным, жители Лондона привыкли к изменчивой погоде. Блейз Забини первым отпустил портключ. Он, изящным, но раздраженным жестом, отряхнул полы своего безупречного темного плаща от невидимой пыли, поднял голову, оглядывая пасмурное небо Британии. Потом мрачно, с чувством глубочайшего отвращения произнес: - Добро пожаловать домой, мальчики. Как нам тут не сдохнуть, если здесь даже солнце - депрессивное ублюдство. Драко, стоявший чуть позади, даже не улыбнулся на эту реплику. Он поднял воротник своего черного шерстяного пиджака, чувствуя, как холодный лондонский ветер мгновенно пробирается под одежду, прикасаясь к самой коже. Его лицо не выражало никаких эмоций. Знающий человек, возможно, бы сразу догадался, что он отгородился от всех чувств и эмоций. Окклюменция, которую он так старательно выстраивал все эти дни после того, как отправил ей Данте, сейчас работала на пределе. Конечно же, она ему не ответила. Он и не ждал её ответа. Но теперь правила игры поменялись, он вернулся в город, где дышала она. Где каждый камень помнил войну. Тяжесть фамильного кольца с печаткой Малфоев на пальце, вдруг, показалась невыносимой. Стоящий рядом с ним Теодор поежился. Он огляделся вокруг, глядя на массивный фасад заброшенного здания, откуда был вход в Министерства магии. В его обычно расслабленных плечах появилась застывшая, болезненная тревога. Пальцы судорожно нащупали в кармане неизменную зажигалку и пачку сигарет. Он вытащил их, чтобы закурить. Именно в этом здании его судили. Именно это здание ассоциировалось у него с кровью отца на собственных руках. Тео тяжело сглотнул, не отрывая взгляда от темных окон, и тихо, одними губами, прошептал: - Я ненавижу эту страну. Не знаю, смогу ли когда-нибудь снова её полюбить. - Привыкай, Тео, - сухо отозвался Драко, делая первый, самый трудный шаг по направлению ко входу. Каблуки его туфель гулко стукнули по мокрому камню. - Нам пора идти отмечаться. Давайте покончим с этим дерьмом. Он наблюдал, как Тео затушил сигарету, и Блейз хлопнул того по плечу. Трое наследников самых темных родов Британии, переглянувшись, молча двинулись к дверям Министерства, готовые снова надеть свои маски и шагнуть в пропасть, что им уготовила судьба. В это же самое время в Отделе регистрации магических предприятий, Пэнси Паркинсон, вернувшаяся в Лондон неделей раньше друзей, стояла у стойки из темного дерева, гордая с идеально ровной спиной. На ней было обтянутое по фигуре платье миди серого цвета и туфли на шпильках, стук которых, еще минуту назад, заставлял клерков нервно оглядываться. Её губы были накрашены классической красной помадой. Это была её личная подпись. Но сейчас, выдержка этой слизеринки трещала по швам. - Я повторяю еще раз, мистер Смрайт, - голос Пэнси был тихим, но в нем отчетливо слышалось желание применить Непростительное. Она пододвинула по столешнице стопку пергаментов. - Все счета семьи Паркинсон разморожены по решению Визенгамота три недели назад. Вот справка из Гринготтса. А тут разрешение на аренду помещения. Мне нужна только ваша подпись, чтобы я могла начать делать в этой халупе ремонт. Маленький, лысеющий клерк, с водянистыми глазками, брезгливо отодвинул документы кончиком пера, даже не взглянув на них. Он упивался своей ничтожной властью, такой же крошечной как и он сам. После войны такие как он, серые мыши, отсидевшиеся в подвалах и не державшие палочку в бою, почувствовали себя вершителями судеб над бывшей аристократией. - Видите ли, мисс … эм…Паркинсон, - Смрайт садистски медленно растягивал слова. - Процесс разморозки для семей с... такой репутацией... требует дополнительной проверки. Мы должны убедиться, что ваш, так называемый, бутик не станет прикрытием для сбыта темных и нелегальных артефактов. Приходите через месяц, или два. Возможно, мы найдем в плотном графике время рассмотреть ваше прошение. Пэнси побелела. Ей хотелось дать этим документами по лысеющей голове этого заносчивого урода. Никто не смеет с ней так разговаривать. Она не позволит этого ни ему, ни кому-либо еще. Но она так же понимала, что если сорвется сейчас, потеряет всё, что с таким трудом пыталась построить на руинах имени своей семьи. Гордость кричала громче инстинкта самосохранения. Она уже открыла рот, чтобы высказать этому ничтожеству всё, что думает о его родословной, когда позади раздался спокойный, но пугающе тяжелый голос. - Оформляйте документы, Смрайт. Немедленно. Пэнси резко обернулась. Клерк за стойкой поперхнулся воздухом, выронив перо, которое оставило жирную кляксу на столе. Гарри Поттер подошел к стойке. Он был одет в строгую форменную мантию Аврората, она сидела на нем так, словно он командовал всем отделом. В его зеленых глазах не было ни капли юношеской самонадеянности, только осознание того, что он может и на что имеет право. Человек, убивший самого могущественного Темного мага в истории. - Мистер Поттер! - заблеял клерк, мгновенно меняясь в лице и покрываясь потом. - Какая честь... Но, сэр, эти документы... семья Паркинсон... процедура... Гарри небрежно, оперся ладонями о край стойки, нависая над клерком. - Я услышал более чем достаточно, пока стоял тут. Мисс Паркинсон не имеет никакого отношения к тому о чём вы говорите. Она никогда не представала перед судом. Бумаги заверены Гринготтсом. Если у Департамента есть время мариновать чистые документы месяц, значит вы здесь бездельничаете. Мне попросить министра, чтобы он пересмотрел ваш график работы? - Нет, сэр, конечно же нет! - Смрайт дрожащими руками схватил печать, поспешно шлепая ею по каждому листу из стопки Пэнси. - Вот, пожалуйста. Всё готово, мисс Паркинсон. Хорошего дня! - Он выглядел подавленным. Пэнси резким, изящным движением сгребла документы в свою сумку. Она не посмотрела на клерка, но и на Поттера тоже не обронила взгляда. Гордо вскинув подбородок, она развернулась и зацокала каблуками в сторону лифтов. Гарри устало потер переносицу под очками и пошел следом. Он нагнал её только в Атриуме. Огромный холл Министерства гудел голосами работников, снующихся туда-сюда, гулким эхом самолетиков и вспышками каминов. - Ты ничуть не изменилась Паркинсон, могла бы хотя бы сказать спасибо, - бросил Гарри, поравнявшись с ней. Пэнси резко остановилась и повернулась к нему. Её глаза метали молнии. - Я не просила твоей помощи, герой. Меня не нужно было спасать, Поттер! - Прошипела она. - Я не какая-то беспомощная пуффендуйка. Уйми свой извечный героизм. Я бы сама справилась с этим крысиным пометом! Мне не нужна твоя геройская жалость! Гарри остановился напротив. Он не разозлился, лишь устало, выдохнул и посмотрел на неё в упор. - Я тебя не спасал и не геройствовал, Паркинсон. И жалости к тебе у меня нет ни капли. - Тогда зачем ты влез? - Пэнси недоверчиво сузила глаза. - Потому что я ненавижу, когда мелкие трусы упиваются чужой кровью, - просто и честно ответил Гарри. - Война закончилась. Если мы позволим таким, как Смрайт, мстить из-за стойки регистрации, то ради чего мы вообще всё это разгребали? Его слова лишили её всего яда. Пэнси смотрела на него, пытаясь найти подвох, но видела лишь бесконечно уставшего парня, которому статус Героя давил на плечи, так же как ей позор её семьи. Впервые за много лет, она увидела в нем не «Святого Поттера», над которым насмехалась все время их знакомства, а просто... Поттера. Пэнси чуть смягчилась, но упрямо вскинула подбородок. - Ладно, - сказала она, не привыкшая сдавать позиции. - Но я терпеть не могу быть в долгу. И уж точно не перед гриффиндорцами. Как мне расплатиться за этот приступ твоего правосудия? - Угостишь меня кофе, Паркинсон, и будем квиты, - Гарри слегка усмехнулся, глядя на её боевой настрой и произнес это так просто, будто они были старыми друзьями. - Я знаю отличную кофейню на углу. Магглы хотя бы не пялятся на нас, как на экспонаты. Да и перерыв у меня как раз начался. Пэнси удивленно моргнула, явно не ожидая такой простоты и наглости. Затем на её губах появилась слабая, почти искренняя полуулыбка. - Идет. Они развернулись, чтобы пойти к выходу для посетителей, когда со стороны главных лифтов раздался мелодичный звонок. Кованые решетки разъехались, и в Атриум вышли трое. Гарри и Пэнси остановились одновременно. Драко Малфой весь в черном, с непроницаемым, как у античной статуи, лицом. Блейз Забини, стряхивающий несуществующую пылинку с плеча, и Теодор Нотт, мрачно оглядывающий пространство. Они только что отметились в Департаменте магического правопорядка и теперь направлялись в Мэнор. Несколько проходящих мимо волшебников инстинктивно замедлили шаг, ожидая скандала, заклятий или хотя бы ядовитой перепалки. Золотой Мальчик и бывший Слизеринский Принц, ныне бывший Пожиратель Смерти. Встретились лицом к лицу. Малфой остановился в паре метров от Гарри. Его серые глаза были холодными и абсолютно спокойными. Он окинул взглядом Поттера, затем перевел глаза на Пэнси, стоящую рядом с ним. Бровь Драко вопросительно изогнулась. Блейз хмыкнул, нарушая звенящую тишину. - Поттер. Паркинсон, - Забини окинул их насмешливым взглядом. - Я бы спросил, не замерз ли ад, но судя по тому, что я вижу, на улице скорее всего уже сугробы. Пэнси закатила глаза, но уголки её губ дрогнули. - Заткнись, Блейз. Мы идем пить кофе. Поттер проставляется... то есть, я проставляюсь. Драко усмехнулся, уже ничему не удивляясь, и снова перевел взгляд на Гарри. Между ними повисло напряжение, но в нем не было ни капли ненависти. Это было тяжелое, напряжение двух мужчин, связанных слишком страшными общими тайнами. Вся выпотрошенная, изодранная в клочья история Драко и Гермионы. Поттер был тем, кто находился рядом с ней, когда он не мог. Стал свидетелем самого счастливого его дня, который он не увидел. И самого ужасного, который он тоже не видел. Глядя на бледное лицо Малфоя, Гарри понимал, о чём он думал. Поттер был искренне удивлен, увидев его здесь. Он знал, от чего бежал Малфой, и прекрасно понимал, почему возвращение в этот город было для него подобно пытке. Гарри вспомнил тот ночной разговор на крыльце Норы и тихие, отчаянные слезы Гермионы. Малфой вернулся. Значит, он нашел в себе силы не просто прятаться. Гарри не видел в нем врага. Он испытывал к нему странное уважение. Защищать Малфоев перед Визенгамотом было для Поттера не просто отдачей долга жизни. Это был жест чистой, неоспоримой справедливости по отношению к парню, который прошел через кромешный ад ради любви. А Драко... Драко прекрасно помнил, как Поттер посодействовал для того, чтобы вырвать его самого и его родителей из петли Азкабана. Гарри сделал шаг вперед к Малфою. Тео инстинктивно напрягся, но Поттер спокойно, с уверенностью взрослого мужчины, протянул правую руку. - С возвращением, Малфой, - ровным, твердым голосом произнес Гарри. Он посмотрел на Забини и Нотта. - Забини. Нотт. Драко смотрел на протянутую руку. На секунду перед глазами вспыхнул первый курс и его собственная, отвергнутая Поттером рука. Он усмехнулся воспоминанию, как давно это было. Будто в прошлой жизни. Лицо Драко снова стало бесстрастным, но в серых глазах плавало глубокое, невысказанное уважение. Он поднял руку и ответил на рукопожатие. Его хватка была крепкой и сухой. - Поттер, - так же ровно ответил Драко. Они разжали руки. Никаких лишних слов, никаких извинений или неловких улыбок. Только короткий, мужской кивок, подтверждающий, что счет между ними закрыт навсегда. Атриум вокруг них, находившийся в ожидании сенсации, словно выдохнул. Тишину мгновенно разорвал жадный, возбужденный шепот десятков зевак, которые замерли с приоткрытыми ртами, наблюдая за этой невозможной сценой. - О, Салазар, завтра Скитер просто захлебнется от восторга, строча очередную статейку, - усмехнулся Блейз, обводя ошарашенную толпу снисходительным взглядом. - “Секретное примирение между Героем и Пожирателем! Кто кого держит под Империусом?” - Толпа слишком любит дешевые сплетни, - философски, с легкой долей меланхолии, заметил Тео. - Они искренне верят, что одно рукопожатие способно стереть всё прошлое и мы начнем целовать друг-другу зад. Хотя это всего лишь означает, что мы больше не сопляки, которые пытаются переорать друг друга в коридоре школы. - Уймитесь, идиоты, - фыркнула Пэнси, картинно закатывая глаза. Она перевела серьезный взгляд на Драко. - Я зайду к тебе в Мэнор вечером. Поужинаем. Нам нужно... многое обсудить. Драко лишь коротко, понимающе кивнул. Затем Пэнси окинула Блейза и Тео насмешливым, торжествующим взглядом. - Мальчики, надеюсь вы не обидитесь. Я бы позвала вас с нами на кофе, но боюсь, психика маггловских бариста не выдержит такой убийственной концентрации слизеринского пафоса и гриффиндорского благородства за одним столиком. К тому же, - она самодовольно, по-кошачьи, улыбнулась, - Поттер платит только за меня. Гарри усмехнулся, покачав головой. Забини фыркнул, а Тео лишь понимающе поднял бровь, отвечая ей, что они будут в Мэноре вечером. - Идем, Паркинсон, пока мой перерыв не закончился, - бросил Гарри и направился к выходу в маггловский Лондон. Пэнси, подмигнув слизеринцам на прощание, грациозно застучала шпильками следом. Драко стоял посреди Атриума, игнорируя тяжелые взгляды толпы, и смотрел в спину уходящему Поттеру. На его лице не дрогнул ни один мускул, но внутри что-то неуловимо изменилось. Лондон больше не был полем боя. Им всем, изломанным, но выжившим, предстояло научиться жить вместе.