Луна над Кладбищем Ночи

— Добрый вечер, юный господин. Иллуги замер на полпути, так и не вынув руку из мешка. Каждый раз это обращение бьёт наотмашь — не потому что насмешка, а потому что звучит слишком.. правильно. Слишком старо. Слишком вежливо для того, кто семьсот лет назад целовал руки принцессам, а теперь пьёт палёную водку в компании мрачного капитана с родинкой под глазом. — Добрый, — выдавил Иллуги. Получилось грубо, как топором рубанул. Флинс элегантно приподнял бровь, сидя на своём привычном месте на краю мавзолея. Ноги скрещены, ладони на коленях — поза, в которой другой смотрелся бы нелепо, но альв умудрялся выглядеть так, будто позирует для парадного портрета. — Я слышал твои шаги ещё минуту назад, — сказал Флинс с лёгким укором в голосе, который сразу же смягчился улыбкой. — Ты наступил на сухую ветку. Дважды. — Здесь темно, — буркнул капитан, делая последние шаги. — Я вижу. Иллуги остановился в трёх шагах. Поколебался. Потом, вспомнив, что Флинс в прошлый раз называл его «каменным истуканом», всё же решился протянуть мешок — не как попало, а двумя руками. Слегка неловко, словно первый раз в жизни что-то кому-то вручает. Флинс принял подношение с изяществом, заставившим бы заплакать любого придворного этикмейстера старой альвийской империи. Кивок, лёгкое касание пальцев, даже «благодарствую» — небрежно, по привычке, но так, что Иллуги вдруг почувствовал себя медведем в посудной лавке. Каким он, в общем-то, и был. — Огненная вода? — Флинс достал бутыль, покрутил в руках, внимательно разглядывая этикетку. — Ах, с можжевельником. Ты меня балуешь, юный господин. Совсем балуешь. — Не называй меня так, — проворчал Иллуги, скрещивая руки. — Я старше тебя выгляжу. — О, разумеется, старше. — Флинс усмехнулся в горлышко бутылки, делая глоток. — Твои круги под глазами и родинка — это, конечно, печать глубочайшей мудрости и прожитых веков. Прямо как у древнего дракона. Которому полтора года. Иллуги покраснел. В самом деле покраснел — пятнами, по-солдафонски, даже шея залилась. К кругами он привык, а родинку эту ненавидел всем сердцем с детства. Но Флинс, зараза, умудрялся упоминать о ней каждый раз с таким видом, будто речь шла о фамильной драгоценности. — Присядешь? — Флинс кивнул на камень рядом. — Или будешь стоять, как часовой на посту? Ты ведь хотел поговорить. — Не хотел, — соврал Иллуги. — Тогда зачем пришёл? Пауза. Иллуги сжал челюсть так, что желваки заходили. Флинс терпеливо ждал, потягивая водку маленькими глотками — неотрывно глядя на капитана. В его золотистых глазах мерцало что-то тёплое, несмотря на холодную усмешку. — Проведать, — наконец выдавил Иллуги. — Сегодня... сегодня годовщина. Битвы у Серого Моста. — Он помолчал. — Я думал, ты... — Буду праздновать в одиночестве? — Флинс допил остатки, завинтил пробку, аккуратно поставил бутыль рядом. — Дорогой мой юный господин. Мне семьсот лет. У меня было несколько сотен годовщин. Переживу. — Знаю, — глухо сказал Иллуги. — Но я пришёл. Флинс вдруг перестал улыбаться. Посмотрел на капитана долгим взглядом — тем самым, от которого Иллуги всегда хотелось отвести глаза, но он не отводил. Упрямый. Солдафон. — Как ваша рана, капитан? — спросил Флинс тихо, переходя вдруг на «вы» — так, чтобы сбить с толку. — Заживает. — Лжёте. — Я не лгу. Просто... — Иллуги замялся, потом сел-таки на камень, рядом, через полшага. Плечи поникли. Он посмотрел на свои руки — мозолистые, в шрамах, несмотря на их утонченную форму. — Просто иногда трудно дышать, Флинс. Когда они приходят. Во сне. Дикая Охота... У них глаза... Ты знаешь. — Знаю, — тихо ответил альв, и в голосе его не осталось игривости. Он тоже видел слишком много. — Поэтому ты здесь. И поэтому я тебя не гоню. Флинс накрыл его руку своей — сухой, прохладной ладонью. Иллуги вздрогнул, словно обжёгся, но не отдёрнул. — Ты всё-таки дурак, юный господин, — выдохнул Флинс, возвращая насмешливую нотку, но пальцев не убирая. — Но дурак благородный. И это важно. — Замолчи, — попросил Иллуги, и его голос дрогнул. — Как прикажете, капитан, — шепнул Флинс, и улыбнулся той самой — лунной, тёплой улыбкой. Ночь на Кладбище Ночи дышала могильным холодом, но между двумя солдатами вдруг стало почти уютно.