Мой щенок

Слова Красного Джокера повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым туманом. «ДТП… не выжили…» Пикуша стоял, не мигая, будто пытаясь перевести этот набор звуков в понятный смысл. Потом его лицо, только что отдохнувшее и спокойное, исказилось. Не криком, а тихим, сдавленным стоном, из которого вырвалось: «Нет…» И тогда его прорвало. Это были не тихие слёзы страха или обиды, которые Джо видел раньше. Это был настоящий, безудержный рев. Крокодиловые, горловые рыдания, которые выворачивали наизнанку. Он рухнул на колени, не в силах устоять, его тело сотрясали рыдания, такие сильные, что казалось, он вот-вот развалится на части. Он плакал за родителей, за себя, за проданные годы, за все иллюзии, которые у него ещё оставались. Красный не знал, что делать. Слова утешения были не его стихией. Он просто опустился рядом на пол, обхватил Пикулю сзади, прижал к себе, не давая ему разбиться о кафель. Он держал его, пока тот выл, пока слёзы и сопли заливали его дорогую дизайнерскую футболку. Молча. Просто присутствуя. Давая выплакаться. После этого наступила тишина. Пустая, мёртвая. Пикусенька впал в лёгкую, но плотную депрессию. Он двигался как сомнамбула. Ел, когда Кудряг ставил перед ним тарелку. Убирался — потому что инстинкт, вбитый Хрыщём, был сильнее отчаяния. Но делал это механически, с пустым взглядом, будто его душа выскользнула из тела и наблюдала за происходящим со стороны. Джокушка купил ему мороженого. То самое, эскимо. Фиолетик взял его, посмотрел, как на артефакт из другой жизни, и съел. Без удовольствия. Просто потому что оно было сладким и холодным. Потом лёг на диван и уставился в потолок. Внутри него что-то окончательно сломалось. Весь смысл его существования как «раба» рассыпался в прах. Он продал себя, чтобы спасти родителей от долгов. Чтобы дать им шанс. Теперь их не было. Получалось, он отдал свою свободу, своё тело, свой разум — впустую. За ничто. Он был не просто вещью. Он был глупой, бесполезной вещью, купленной по ошибке. Мысль созрела медленно, как гнойник. Уйти. Просто взять и уйти. Неважно куда. На улицу. В никуда. Он больше не мог быть здесь, в этой клетке с диваном и мороженым, которая теперь казалась ему саркастической насмешкой над его горем. Он дождался, когда Джокер уйдёт по делам. Собрал свои жалкие шмотки в старый рюкзак: тот самый синий свитер, фотографию родителей, пару носков. Больше у него ничего не было. Своё. Он уже тянулся к ручке двери, когда она резко распахнулась изнутри. Джокер стоял на пороге. Его лицо было бледным от ярости. —Куда?— один-единственный вопрос, прозвучавший как выстрел. —Ухожу,— тихо сказал Пик, не отводя глаз. —Нет.Не уходишь. Кудряш шагнул вперёд, схватил его за предплечье с такой силой, что Фиалка вскрикнул от боли. Это была мёртвая хватка. Синеглазка, почти не обращая внимания на его сопротивление, затащил его обратно в квартиру, захлопнул дверь. —Ты с ума сошёл? Куда ты пойдёшь? У тебя ничего нет! —Мне всё равно!— выкрикнул Пик, впервые за долгое время позволив гневу затмить страх. — Они умерли! Зачем я тут нужен? Чтобы мыть твои полы? Чтобы быть твоей игрушкой? Я продал себя за воздух! Я никому не нужен! —Ты нужен мне!— рявкнул Красный Джокер, и в его голосе прозвучала такая неистовая, неконтролируемая сила, что Пикуша на секунду замолчал. Последовали часы.Четыре часа мучительных, бессвязных разговоров. Пикусик приводил аргументы: о своей никчёмности, о желании исчезнуть. Джокер говорил о безопасности, о долге, о… о чём-то, что сам не мог назвать. Он не умел просить. Он умел только приказывать или манипулировать. И в конце, когда нервы у обоих были на пределе, Джокер совершил ошибку. Ошибку сути... Ради чего Пик жил... —Хочешь уйти?— его голос стал ледяным и спокойным. — Хорошо. Иди. Прямо сейчас. Вот так. Он рванул с Пикуши куртку, которую тот надел, стащил с него ботинки. Оставил его в одной майке и лёгких штанах. —Вот. Твои вещи. Которые «купил» я. Сможешь выжить на улице в этом? Если сможешь — уходи. Он отступил от двери, открыв ему путь. Его кошачьи глаза горели холодным вызовом. Это был тест. Жестокий, бесчеловечный, но тест. Пиковый посмотрел на него, потом на свою почти голую одежду, на открытую дверь в тёмный подъезд. Что-то в нём ожесточилось. Кивок. Он шагнул за порог. Босыми ногами на холодный бетон лестничной клетки. Дверь захлопнулась за его спиной. **Спустя час** На улице было лето, но вечер принёс с собой прохладу. Первый час Пикуленька шёл, почти не чувствуя холода, ведомый адреналином и обидой. Потом стало неприятно. Потом — холодно. Он пытался пристроиться в подъездах, но его гнали. Ночь тянулась бесконечно. Он дрожал, кутаясь в собственные руки. К утру у него запершило в горле, заломило кости. Он простудился. И тогда, больной, замёрзший, разбитый, он поплёкся туда, где когда-то был дом. В ту самую квартиру, где жили его родители. Последний островок прошлого. Он поднялся по знакомой лестнице, постоял перед дверью. Позвонил. Дверь открыла незнакомая женщина в халате. —Вам чего?— спросила она недружелюбно, оглядывая его босые ноги и лихорадочный блеск в глазах. —Я…я к Злюкиным, — прохрипел Пик, чувствуя, как подкашиваются колени. Женщина нахмурилась. —Каким Злюкиным?! Мы тут живём уже три года. Чего вы, парень, по чужим квартирам ходите? —Три года?— Пикуля непонимающе моргнул. — Но они… они должны были… это их квартира. —Ихняя была,— женщина пожала плечами, уже собираясь захлопнуть дверь. — Продали. Быстро так, сразу после того, как сынок им денег подкинул. Пик упёрся ладонью в косяк. —Подождите…какие деньги? Сынок? Это… это я. Теперь женщина присмотрелась к нему внимательнее,с оттенком брезгливого любопытства. —Ты?Ну, тогда тем более. Прежние хозяева продали квартиру и укатили за границу. Говорили, на какие-то большие деньги. Сын на бизнес им дал, хвастались даже соседям. А ты чего тогда тут в таком виде шляешься? Слова били,как молотком по наковальне. За границу. Большие деньги. Хвастались. —Продали?— повторил Пик бессмысленно, голос сорвался на шёпот. — А… а долги? У них были долги… кредиторы… Женщина фыркнула. —Какие ещё кредиторы?Они квартиру по самой высокой цене сбыли, с предоплатой! На Алтае, что ли, живёшь, парень? Тебя, похоже, просто кинули. Иди уже, проспись. Дверь захлопнулась прямо перед его носом. Мир перевернулся ещё раз. Медленно, с леденящим скрипом. Он сполз по стене в грязном подъезде, не чувствуя холодной штукатурки за спиной. Его сознание, и так едва державшееся, наконец сдалось под тяжестью правды. Не было никаких долгов. Не было никаких кредиторов, угрожающих отца сломать, а мать опозорить. Была простая, чёрная, циничная сделка. Родители хотели «хорошей жизни». А он, их вспыльчивый, но безумно любящий сын, был их самым антикварным. Его продали. Целиком. Человеку, который, видимо, потом перепродал его Хрыщу. За три миллиона долларов. За новую жизнь где-то под солнцем, где не было места сыну-дураку, поверившему в сказку о долгах. Они даже не дождались, чтобы посмотреть, как он гниёт на цепи. Они просто взяли деньги и сбежали. Он продал себя в рабство за их мечту. И пока он мыл полы у Хрыща и учился не дышать, когда тот был в гневе, они, наверное, загорали на пляже и пили коктейли, вспоминая наивного мальчишку, который так легко клюнул на жалостливую историю. Фиалка сидел в подъезде, прислонившись к стене, обхватив голову руками. Сначала он просто тяжело дышал, пытаясь втолкнуть в лёгкие воздух, который, казалось, превратился в вату. Потом началась мелкая дрожь, будто всё его тело било током. А потом его просто разорвало изнутри. Он зарыдал. Громко, безутешно, истерично. Это были слёзы не просто горя, а полного, абсолютного крушения. Крушения веры, любви, смысла. Он плакал за того глупого, доверчивого мальчика, которым был когда-то. Плакал за годы унижений, которые оказались бессмысленной жертвой на алтарь чужого благополучия. Плакал от осознания, что его предали те, кого он любил больше всего на свете. Он остался совсем один. Совершенно, беспросветно один. И единственное место в этом огромном, враждебном мире, куда его хоть кто-то звал назад — даже если звал криком и мёртвой хваткой — была та самая квартира с салатововолосым монстром. Но идти туда теперь… это значило признать, что у него нет ничего. Даже гордости. Только потребность в крыше над головой и в том единственном существе, которое, кажется, не хотело его просто выбросить. Хотя и выставило босиком на улицу. «Сможешь выжить — уходи.» Он не смог. Он сломался. Он был мокрой, больной, беспомощной тряпкой, которую родители выжали и выкинули. Он не знал, сколько времени просидел так. Но когда слёзы совсем иссякли, оставив после себя пустоту и ледяное, безразличное спокойствие, он поднялся. Шатко, держась за перила, пошёл вниз по лестнице. На улице светало, окрашивая грязные стены подъезда в блёкло-серый цвет. Он повернул в сторону того дома, который против воли начал считать своим. Босой, в мокрой от ночного дождя и собственного холодного пота майке, с лицом, размытым слезами, соплями и начинающейся лихорадкой. Чтобы стучаться в ту самую дверь, которую сам же и захлопнул вчера, движимый обидой и горем. Теперь у него не было даже этого. Теперь была только тихая, бездонная пустота. Не жди обновления. Читай новые главы в нашем ТГ:https://t.me/Peak_and_Joker_porn