Лабиринт предательств

Высокие своды, теряющиеся в полумраке, казались ребрами гигантского зверя, а витражи, сквозь которые пробивался пыльный свет, изображали великих королей прошлого, чьи пустые взгляды теперь судили живых. В воздухе стоял стойкий запах воска, старого камня и едва уловимый аромат благовоний, который не мог перебить дух войны, сочившийся сквозь открытые двери. Посреди этого безмолвного пространства, словно изваяние из скорби, стояла женщина. Черное платье из тяжелого шелка свободно развевалось при каждом движении воздуха, однако оно не могло скрыть её статную, точеную фигуру. Золотисто-светлые волосы, уложенные в сложную прическу, обвивали её виски, словно изящные бараньи рожки — символ власти, ставший теперь короной мученицы. На бледном, как мрамор, лице Аноры выделялись покрасневшие от бессонных ночей глаза и припухшие губы, которые она то и дело поджимала, сдерживая рвущийся наружу крик. Королева Ферелдена. И единственная дочь того, кто только что вершил судьбы магов. Денерим за окном задыхался в собственной тесноте. С высоты тронного зала город казался Келиссию огромным, копошащимся муравейником, накрытым серым куполом смога и пыли. Отсюда не было видно лиц, лишь бесконечный поток спин в грязных плащах, забитые телегами улочки Торговой площади и низкие крыши Эльфинажа, припавшие к земле, словно побитые псы. Ветер доносил до открытых арок дворца тяжелый, слоистый дух столицы: запах соленой рыбы из порта, вонь нечистот из сточных канав и вездесущую, сухую пыль, которая, казалось, въедалась в сам камень стен. Город гудел — не восторженно, а тревожно, надсадно, словно под кожей Денерима созревал огромный нарыв. Логейн Мак-Тир стоял у окна, заложив руки за спину. Его пальцы, привыкшие к грубой коже кавалерийских поводьев, медленно сжимались и разжимались. Он смотрел на город, но видел лишь тени. Там, в Остагаре, всё было иначе. Не было этого солнечного марева — только едкий дым костров, застилающий глаза, и тревожное ожидание, от которого сводило зубы. Логейн снова слышал в ушах сухой треск знамен на ветру и далекий, леденящий кровь рокот, доносящийся из низин Диких земель. Он вспоминал лица своих солдат — тех, кого удалось вывести из той ловушки, в которую превратилась долина. Каждое решение там принималось на острие ножа, когда секунды отделяли жизнь армии от полного уничтожения. Это была не игра в героя — это была кровавая жатва, где Логейн вырывал жизни своих людей из пасти самой смерти. Логейн не оборачивался, но он чувствовал её присутствие каждой клеткой. Тяжелое черное платье Аноры, её траурный шелк, казалось, поглощал весь свет в зале. Светлые волосы, уложенные в причудливые кольца у висков, напоминали ему о тех временах, когда она была маленькой девочкой в Хайэвере, и он обещал ей, что всегда защитит её. А теперь... он чувствовал её боль как физическое давление под собственным доспехом. Бледное лицо, глаза, покрасневшие от соли и бессонницы, губы, припухшие от сдерживаемых рыданий — он видел этот образ в отражении стекла, и это было тяжелее любого сражения. Логейн понимал: она овдовела не в сказке, а в суровой реальности, где короли гибнут, а их женам достается пепел и долг. Ему хотелось повернуться, обнять её, спрятать от этого мира, но он продолжал стоять неподвижно. Он думал о том, что ей сейчас приходится переносить. Анора всегда была сталью, но даже сталь дает трещину, когда на неё обрушивается такой молот судьбы. Регент вглядывался в мутное стекло, словно пытаясь найти там ответ: как облегчить её ношу, не предавая при этом Ферелден? Каждое её прерывистое дыхание за его спиной отзывалось в нем глухим эхом. Он знал, что должен быть для неё не просто отцом, а опорой, которая не дрогнет, когда всё вокруг начнет рушиться. Тишина в тронном зале становилась невыносимой, перекрывая даже гул Денерима. Пылинки медленно кружились в столбах света, падающих из высоких окон, а Логейн всё стоял, впитывая боль дочери, которую он не мог — не имел права — показать открыто. Логейн снова слышал надсадный кашель солдат, звон затачиваемых клинков и безумный, восторженный смех Кайлана, который видел в грядущей бойне лишь красивую сказку. Регент чувствовал тот липкий страх, что висел в низинах Диких земель, и ту ярость, что закипала в нем при виде самоубийственного легкомыслия короля.Он не оборачивался.В тот момент Логейн испытывал лишь удушающее раздражение, смешанное с тяжелой, свинцовой усталостью. Они стояли на улице, посреди лагерного шума, где ветер Диких земель доносил запах хвои, мокрой шерсти и едкого дыма сотен костров. Кайлан стоял рядом, но его мысли явно были не здесь. Он занимался делом неохотно, то и дело поправляя свой золоченый доспех и с восторгом поглядывая на суетящихся солдат, явно желая поскорее закончить этот скучный совет и снова уйти к своим гвардейцам. Это злило Логейна еще сильнее, вызывая почти физическую боль в висках. Ему казалось, будто он из последних сил пытается дозваться до глупого щенка, который, поскуливая от азарта, норовит убежать в темную чащу прямо к волкам — к тварям, что затаились в тенях и только и ждут возможности растерзать его сияющую плоть. Когда-то давно Мэрик точь-в-точь повторял это безрассудное поведение сына, и это воспоминание жалило Логейна, как старый шрам к непогоде. Но тогда у них была та, кто их объединяла, — Роуэн. Она была их общим якорем, их тихим пристанищем. Теперь же, спустя столько лет, Логейн с горечью осознавал, что его любовь к ней окончательно угасла. От былого чувства не осталось ничего, только холодный, горький осадок сожалений, оседающий на языке вкусом пепла. Тейрн как раз указывал на стратегически важную позицию на карте, придавленной тяжелыми камнями, и чеканя слова о предстоящем сражении, когда почувствовал, что к ним кто-то приблизился. Кайлан, оторвавшись от обсуждения, вдруг расцвел в радостной, почти детской улыбке и приветственно вскинул руку. Логейну не оставалось ничего, кроме как прерваться на полуслове и обернуться. В этот миг сердце тейрна словно проткнула тонкая, каленая игла. Внутри всё мгновенно замерло и сжалось в ледяной, мертвый комок. На долю секунды мир вокруг перестал существовать: исчез шум лагеря, смолкли крики загонщиков, и он даже забыл, как дышать, задыхаясь в этой внезапной, звенящей пустоте. Но затем всё разом разжалось. Кровь с оглушительным гулом бросилась в голову, и сердце заколотилось так неистово, что каждый удар болезненным эхом отдавался в виски, застилая взор багровым туманом.Логейн смотрел на неё, и мир вокруг расплывался, оставляя лишь этот невозможный силуэт. Безупречно расчесанные светлые волосы доходили до её плеч, сияя в тусклом свете дня так чисто, что это казалось кощунством среди копоти костров. Свободная мантия мага Круга, хоть и скрывала тело, не могла утаить гибкую, стройную талию и тонкие, почти прозрачные запястья. Она стояла там, среди хаоса и нечистот Остагара, и выглядела так, словно вся эта липкая грязь войны, все эти стоны раненых и вонь смерти к ней попросту не приставали. Логейн даже невольно поймал себя на безумной мысли: она наверняка пахнет цветами или свежим ливнем, а не железом и пылью. Но он не подходил. Он не смел. Самое страшное было в её глазах. Это были глаза той, кого он похоронил всего пару лет назад. Селия. С её смертью в его душе что-то окончательно сорвалось, рухнуло в бездну и застыло вечным льдом. И теперь этот лед трескался. Тем временем незнакомка, смущенная его пристальным вниманием, опустила глаза. Логейн, словно в лихорадочном тумане, отметил, какими неестественно длинными были её ресницы, отбрасывавшие тени на скулы. Её щеки медленно заливал густой румянец, напоминавший по цвету дикие розы... Те самые, что так любила разводить Селия. Девушка подняла руку и осторожным, почти пугливым жестом пригладила волосы, растрепавшиеся от внезапно налетевшего холодного ветра. — Я еще не Страж, Ваше Величество, — произнесла она, и её голос оказался таким же мелодичным, как и вся её внешность. Логейн ощутил мгновенное, острое облегчение — нет, это не Селия. Чуда не случилось, и мертвые не восстали. Но следом пришло ядовитое сожаление: такую хрупкую, невинную чистоту забирают в этот Орден, пропитанный скверной и тайной смертью. Ему самому, его армии, до боли пригодился бы такой маг, но... сейчас было не время, и другие, более мрачные дела требовали его внимания. Будто услышав его сокровенные мысли, девчонка вдруг вскинула голову и уставилась на него в упор. В её взгляде больше не было смущения. — А вы не испытываете восхищения Стражами, лорд Логейн? В груди тейрна мгновенно вспыхнула жаркая, колючая злость. Да кто она такая?! Ушастая девчонка, которая только вчера покинула стерильные залы Башни и даже еще не успела вступить в это сомнительное сборище, называемое Орденом? Она смеет испытывать его? Гнев в душе Логейна смешался с внезапным, пугающим ощущением беспомощности. Он вспомнил, как Селия точно так же, с тем же вызовом в глазах, когда-то пришла к нему и твердой рукой навела порядок в его Гварене, не боясь ни его титулов, ни его ярости. Логейн бросил короткий, почти молящий взгляд на Кайлана, в надежде, что тот ответит на эту дерзость вместо него. Но король был потерян для мира. Кайлан стоял, не сводя с Олинн завороженного взгляда, словно увидел перед собой видение из легенд. На мгновение показалось, что девчонка сейчас развернется и уйдет, оставив их в этой неловкой тишине. Но она лишь надменно вскинула тонкую бровь, продолжая ждать ответа и не отводя глаз. «Что ты себе позволяешь?!» — хотелось ему закричать, сорваться на рык, чтобы заглушить этот бешеный стук сердца в висках, но слова застряли в горле.Логейн собрался с силами, выталкивая слова сквозь сжатые зубы, словно каждый слог стоил ему фунта плоти: — Я предпочитаю не верить сказкам и слухам. Его голос прозвучал сухо, почти безжизненно. «Уходи, дерзкая девчонка! Оставь меня в покое!» — внутренний крик рвался из груди, раздирая легкие, но лицо оставалось каменной маской. — О, вот как? — на губах Олинн возникла тонкая, едва уловимая ухмылка, в которой сквозила опасная уверенность. — Надеюсь, я сумею вас переубедить. Она двинулась прочь, легкая и стремительная, словно не замечая тяжелых взглядов, направленных ей в спину. В груди Логейна в это мгновение разгорелся настоящий пожар. Вопросы роились в голове, жаля, как растревоженные осы: был ли это знак? Означает ли её появление, что они все умрут? Или это Селия... Селия приходила за ним, приняв облик этой ушастой девчонки, чтобы позвать его в бездну? Логейн резко выдохнул. Облачко белого пара коснулось холодного стекла, на мгновение скрыв от него панораму Денерима. Призрак мага из Остагара, пахнущей дождем, озоном и невыносимой дерзостью, окончательно растворился в сером, грязном мареве столицы. Тейрн медленно, со скрипом доспехов, обернулся. Келиссий Амелл, всё еще стоящий у порога в своем безупречном серебристом костюме, почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Взгляд Логейна, вернувшийся из каких-нибудь неведомых и страшных глубин, был теперь не просто свинцовым — он стал смертоносным. Маг невольно поправил манжету, пытаясь унять предательскую дрожь в пальцах. Он понял: Логейн только что принял решение, и этот приговор навсегда изменит жизнь каждого в этом зале. — Довольно, — голос регента хлестнул по тишине, как плеть. — Рендон, забирай своего «палача». Пусть в Амарантайне из него выбьют эту бальную дурь. Если он выживет — он станет моим мечом. Если нет... Тедасу не привыкать хоронить аристократов. Келиссий низко поклонился, пряча в тени длинных ресниц внезапно вспыхнувший огонек — ядовитую смесь жгучей ненависти и триумфа. Он запомнит этот взгляд Логейна. Запомнит на всю оставшуюся жизнь. Когда дверь за магом и Хоу закрылась, Логейн наконец нашел в себе силы подойти к дочери. Его руки, пахнущие выделанной кожей и холодным металлом, тяжело легли на её хрупкие плечи, а затем он властно, но с бесконечной нежностью притянул её к себе. Анора уткнулась лицом в его грудь, в холодный, безжизненный сильверит доспеха. Логейн почувствовал, как она дрожит — мелкая, едва заметная дрожь, которую он поклялся унять любой ценой. В голове набатом бил один и тот же образ: пустой трон Мэрика в те черные годы, когда тот ушел за Стражами в темноту Глубинных троп. Тогда Логейн метался по этому самому залу, вслушиваясь в каждый шорох за портьерами, ожидая удара в спину от орлесианских недобитков, пока его король рисковал всем ради призраков прошлого. И снова перед глазами встал Остагар. Та проклятая башня Ишала, которая так и не зажглась в нужную секунду. Для Логейна этот погасший маяк не был ошибкой — он стал криком самой истории: «Тебя предают! Снова!». «Больше никакой неизвестности», — подумал он, и его взгляд невольно метнулся к окну, за которым исчез Келиссий. — «Маяк не зажегся, потому что они хотели, чтобы я ослеп. Чтобы я потерял Ферелден, как потерял Мэрика». Он вспомнил, каким вернулся Мэрик из тех Троп — другим, надломленным, с чужими тайнами, которыми он не хотел делиться даже с лучшим другом. Логейн не позволит истории повториться. Если Серые Стражи снова решили играть судьбой страны, он переломает им пальцы прямо на этой шахматной доске. «Я не дам им сделать это с Ферелденом снова. Не дам им уничтожить тебя, Анора», — подумал он, крепче сжимая дочь в объятиях, словно пытаясь защитить её своим телом от теней прошлого. Он смотрел в пустоту зала, и в его глазах снова застыл тот самый лед, который не смогла растопить даже мимолетная, болезненная тень Сураны.