Между

Ресторан «Casa de Marquina», обед. Журналистка Ракель Мурильо вошла вошла в ресторан «Casa de Marquina» без пяти три. Хостес — стройная брюнетка в сером платье — встретила её у входа, улыбнулась, спросила имя. Проводила через полутёмный зал, где за столиками тихо переговаривались пары и поблёскивали в лучах солнца белые скатерти. Шеф-повар Серхио Маркина сидел за своим привычным столом — в углу, лицом к залу. На нём была рабочая форма: белый китель, чистый, накрахмаленный, с вышивкой на груди, брюки цвета графита и кожаные кроксы. Китель безупречен, Серхио сегодня почти не стоял у плиты, за исключением нескольких блюд, которые он лично приготовил для гостьи. Рукава были закатаны до локтя. На столе перед ним стоял бокал с водой, тарелка с остатками тоста с помидором, кусочек хамона, пара оливок. Он не ел, поглядывая на вход. «Интересно, она будет в деловом костюме или…» — подумал он, когда часы на запястье показали без пяти три. Когда журналиста оказалась в поле его зрения, воздух в зале будто загустел. Он почувствовал это за секунду до того, как увидел её. Что-то переключилось в помещении — едва уловимо, но физически. Стало труднее дышать. Он поднял голову от тарелки и увидел её. Свет из окна упал на её волосы — светлые, чуть растрёпанные, собранные в небрежный пучок. Сердце ударило где-то под рёбрами — раз, другой, третий. «Боже, какая же…» Мысль оборвалась. Он не договорил её даже про себя. Белая блузка с коротким рукавом, лёгкая, почти прозрачная, и короткая хлопковая юбка свободного кроя в складку цвета золотистой охры, которая колыхалась при каждом шаге. Под тканью угадывалось движение бёдер — плавное, текучее, завораживающее. Босоножки без каблука, но на платформе — бежевые, кожаные, удобные. «Она что, с пляжа? Нет, так даже лучше. Намного лучше. Чёрт, кажется я вижу её грудь под этой блузкой… Она без бюстгальтера?» Его член дёрнулся — резко, непроизвольно. Маркина сжал край стола под скатертью, заставляя себя не шевелиться. Скатерть скрипнула под пальцами — тихо, но он услышал. В паху резко стало жарко. Ткань брюк слегка натянулась. Или ему показалось? Ракель шла не спеша, но с лёгкостью — как человек, который привык двигаться без суеты, но знает, что на него смотрят. И ей это нравится. Он смотрел. Не отрываясь. Провёл языком по пересохшим губам. Капля пота выступила на верхней губе — он слизнул её, не думая. Она заметила. Перехватила его взгляд — и улыбнулась. Не дежурно, а так, будто они уже знакомы дольше, чем несколько секунд. И будто она знает, о чём он подумал, едва увидев её. «Он так на меня смотрит… Раздевает? И даже не прячет взгляд. Интересно, сколько ему лет? По голосу казался моложе. А вживую — такой… основательный. И руки… Он же повар, а руки как у хирурга. Интересно, он такой же уверенный в постели, как за плитой? Чёрт, Ракель, о чём ты думаешь?» «Интересно, а она знает, что я уже представил её без этой блузки? Чёртова прозрачная ткань.» Серхио встал, когда она приблизилась. Отодвинул стул — жест старый, въевшийся. Ракель шагнула к нему, наклонилась к его щеке. Он наклонился навстречу. Два поцелуя: сначала правая щека, потом левая. Коротко. Быстро. Но её губы — горячие, чуть влажные от жары — оставили на его коже след, будто уголёк приложили. Он почувствовал это — жар, который остался, даже когда она отстранилась. Пульсация в паху стала сильнее, почти болезненной. Сжал челюсть, чтобы не выдать себя. Девушка услышала, как скрипнули его зубы. Её собственное дыхание сбилось. Она чувствовала, как набухает клитор, как ткань трусов противно липнет к коже — и ничего не могла с этим сделать. «Пахнет морем и солнцем. И какими-то цветами. Она что, действительно с пляжа? И почему я уже хочу провести языком по её ключице? Интересно, а она позволит?» «Он нервничает. Это видно по тому, как он сжимает челюсть. Или мне кажется? Руки спокойные, но пальцы — напряжены. И как же ему идёт эта борода. Очень идёт. Интересно, она колется? Хочется провести рукой по его щеке. Или… губами.» — Ракель? — спросил он, хотя он точно знал, кто перед ним. Голос его был ровным, но внутри всё сжалось. — Она самая, — ответила Мурильо. В голосе — знакомая усмешка, которую он запомнил по телефону. — А ты, выходит, Серхио Маркина — знаменитый в Малаге шеф. Приятно познакомиться лично. Журналистка села напротив, положила на соседний стул слегка потрёпанную кожаную сумку. Потянулась — и он заметил, как ткань блузки сильнее натянулась на груди, как открылась ложбинка. Грудь была небольшая, но высокая, и он снова представил её без неё, буквально на секунду. Сглотнул — громко, так, что она наверняка услышала. Ракель всё слышала. Он сжал челюсть сильнее. «Нет, я точно схожу с ума. Это просто журналистка. Обычная журналистка, которая пришла брать интервью. У неё, наверное, муж, дети, ипотека, а я сижу и пялюсь на её сиськи, как последний школьник. Она журналистка. Она уйдёт через час. А я останусь с этим стояком и воспоминанием о том, как она облизывала ложку. Чёрт, она же ещё не облизывала ложку. А я уже представляю». Она тоже смотрела на него. Быстро, профессионально — оценивающе, пока без намёка, но с интересом. В её глазах мелькнуло что-то — удовлетворение, любопытство, вызов. Очки в роговой оправе делали его лицо острее, умнее. Борода — аккуратная, короткая, брутальная. Она задержала взгляд на его губах на секунду дольше, чем требовал этикет. Плечи — широкие, даже под кителем было видно, как они напряжены. Руки — крупные, лежат на столе спокойно, но вены вздувались, когда он сжимал пальцы. А он их сжал, когда она только вошла. Ракель заметила это. Её взгляд ещё раз скользнул по его рукам, задержался на вздувшихся венах. «Что он там прячет под этим кителем? Плечи широкие, но китель мешковатый. Наверное, фигура хорошая. Повара обычно плотные, а он выглядит… поджарым. Как будто в спортзал ходит в свободное от супов время. Интересно, а пахнет ли от него чесноком? Почему меня заводит только мысль об этом? Я что, больная? Он повар, у него руки пахнут едой. Мясом. Маслом. Представляю, как эти пальцы… Стоп. Работа. Я здесь работаю». Она отвела взгляд — но не надолго. «Надо работать. Я здесь работать пришла. А не фантазировать о том, как он будет расстёгивать пуговицы на моей блузке». Не получалось. Фантазия уже рисовала слишком яркие картинки, а внизу живота сладко потянуло. Жара. Она растекалась по залу липким маревом, просачивалась под одежду, заставляла кожу гореть. Кондиционер работал, но не спасал. От него пахло дорогим одеколоном и чем-то ещё — деревом, табаком, мужчиной. А ещё — едой. Мясом, которое он готовил. Жареным, пряным, голодным. Ей хотелось вдохнуть глубже, и она поймала себя на том, что делает это — медленно, незаметно. «Чем она так пахнет? Голову отключи, Маркина. Ты шеф-повар, а не подкаблучник. Ещё одна такая мысль — и ты встанешь из-за стола с неприличным стояком. Скатерть — не резиновая». Мурильо достала диктофон — маленький чёрный кубик, потёртый по углам, — положила на стол между ними, включила. Красная точка загорелась. — Не против? — Делай свою работу, — усмехнулся Серхио. Взял вилку, отправил в рот оливку — просто чтобы занять руки. Жевал медленно, глядя на неё. Представляя, как она смотрит на его губы. «Интересно, как она выглядит в моей футболке? Или вообще без штанов? Или в моих боксерах? Чёрт, о чём это я? Только бы не подавиться этой проклятой оливкой». Она смотрела на них — приоткрыв свои, слегка влажные, чуть раздвинутые. Через секунду официант принёс не меню, а два бокала вина — альбариньо. Ракель подняла свой, сделала глоток, прикрыла глаза на секунду — кисловатое послевкусие, аромат зелёного яблока. «Хорошее вино. Он знает толк. Интересно, он знает толк в других вещах? Говорят, повара — страстные любовники. Может, это не легенда?» Он смотрел на её горло, когда она пила, на то, как двигается кадык, когда она глотает. Как кожица на шее натягивается, и бьётся пульс — быстрее, чем у спокойного человека. Капля вина потекла по подбородку — она слизнула её языком, не думая, как соблазнительно это выглядело. — Это ты выбрал? — спросила она, ставя бокал обратно на стол. — Да. Вино и блюда, — кивнул Серхио. — Решил тебя удивить. Готовил тоже сам. «Только не говори, что умеешь ещё и стихи писать. А то отдамся тебе прямо здесь». Она улыбнулась краем губ. Медленно провела языком по нижней губе — слизывая невидимую каплю. — Интригуешь. Принесли первый тапас — гребешки на гриле с муссом из авокадо и икрой лимона. Маленькая керамическая тарелка, дымок, запах моря и свежести. Журналистка взяла гребешок пальцами, откусила, чуть закатила глаза. Её губы блестели от масла — она провела по ним языком, механически. Маркина замер. Вилка с хамоном застыла в руке. Он видел, как её язык скользит по губам — и его член снова дёрнулся, наливаясь тяжестью. — Чёрт, — выдохнула она. И облизнула пальцы — один, второй, третий, медленно, вкладывая в движение что-то большее, чем просто гигиена. «Зачем она это делает? Зачем облизывает пальцы? Она что, издевается? Если она сейчас засмеётся, я не знаю, что я сделаю.» — Не нравится? — спросил он, хотя уже знал ответ. Голос его был ровным — слишком ровным. Он боялся, что она услышит дрожь. Она услышала. — Слишком хорошо, это похоже на оргазм, — ответила Ракель. Спокойно. Глядя ему прямо в глаза. Под столом она непроизвольно сжала бёдра — трусики стали влажными, и каждое движение напоминало об этом. «Она что, сейчас сказала «оргазм»? Мне не послышалось? Она сказала «оргазм» и смотрит на меня… я сейчас либо кончу прямо в штаны, либо сделаю вид, что не заметил. Второй вариант надёжнее. Твою мать, Маркина, соберись. Что с тобой?» Он почувствовал, как кровь прилила к паху. Пульсация — короткая, резкая, как удар током. Китель скрывал, но в брюках стало теснее. Он сжал челюсть, не давая себе пошевелиться. Отправил в рот свой гребешок — такой же, как и у неё. Жевал, не отрывая взгляда. Представляя, как её губы обхватывают его. Пальцы его пахли маслом, морем, чесноком — он чувствовал этот запах на своей коже и знал: она тоже чувствует. — А ты умеешь жарить, — сказала она, облизывая последний палец. В её голосе это прозвучало немного лениво, чуть двусмысленно — как будто она говорила не только о гребешках. — Это комплимент, если что. «Он всё понял. Я видела, как он перевёл взгляд на мои губы. Он понял. Интересно, он будет делать вид, или всё-таки…» — Ещё какой, — ответил он, не отводя взгляда. «На что ты намекаешь? На что ты, чёрт возьми, намекаешь? Хочешь проверить, насколько хорошо я умею жарить? Проходи на кухню. Я тебе покажу. Наглядно.» Потом был салат из томатов с фермерским сыром и базиликом — помидоры сладкие, почти медовые, сыр солоноватый, крошился в пальцах. Она ела медленно, с удовольствием, иногда прикусывая нижнюю губу, когда сок стекал по подбородку. Он смотрел на эти укусы — и чувствовал зубы на своей плоти. Один раз Ракель провела пальцем по губе, собирая каплю, и посмотрела на него — прямо, без стеснения. В её глазах уже не было профессионального интереса. Только вызов и обещание. Капля пота стекла по его виску — он не вытер. Журналистка проследила за ней взглядом до самой челюсти, до того места, где капля задержалась, повисла на щетине. Ей захотелось слизнуть её. Мужчина отпил вина, не чувствуя вкуса. В горле пересохло. Член заныл, натягивая сильнее ткань брюк. Основное блюдо принесли на большом овальном блюде — утиная грудка с соусом из апельсина и имбиря, овощи на гриле, и маленькая лепёшка из картофеля, хрустящая снаружи и мягкая внутри. Мясо было розовым, нож входил без усилий. Она отрезала кусочек, отправила в рот, закрыла глаза. Он смотрел, как она жуёт — медленно, с наслаждением, откинув голову. Открывая шею, ключицы, ложбинку. Во рту пересохло окончательно. «Он точно Бог готовки. Но интересно, что он умеет ещё?» — Теперь понимаю, почему у тебя Michelin. — Пока только надежда, — поправил он. Наконец он тоже отправил утку в рот — мясо таяло, соус обволакивал язык. Но он почти не чувствовал вкуса. Только её — её запах, её дыхание, её взгляд, липкий, горячий, раздевающий. «Если бы ты знала, о чём я сейчас мечтаю. Это не Michelin.» — Скоро будет, — уверенно произнесла она. Они отвлеклись от еды и всё-таки немного поговорили о ресторане — о концепции, о команде, о том, почему он выбрал Малагу, а не Мадрид. О других его ресторанах на побережье. Ракель задавала вопросы быстро, без пауз, иногда записывая что-то в телефон. Он отвечал, но думал совсем о другом. О том, как она облизывает губы, пробуя соус. Как наклоняется, и блузка натягивается на груди, открывая полоску загара на ключицах. Как капелька пота медленно стекает по её шее, задерживаясь в ямочке, и он хочет провести по этому следу пальцем. А лучше языком. Как её юбка задирается, когда она кладёт ногу на ногу, открывая полоску бедра, гладкого, загорелого, бесконечного. Он хотел засунуть туда руку. Прямо сейчас. — Ты слушаешь? — Уточнила она. Чуть прищурилась, проверяя. Но в уголках губ затаилась улыбка — она знала, что он не слушает. «Отвлёкся. О чём он думает? О еде? Или… Интересно, те же мысли, что и у меня?» — Да. Про концепцию. — Я спросила, как ты справляешься со стрессом. Двенадцать часов в день на ногах, или даже больше, — повторила она. Её голос стал чуть ниже, чуть вкрадчивее. Как будто она спрашивала о другом. «Ну же, скажи что-нибудь. Про спортзал. Про бег. Про что угодно.» Пауза затянулась. Воздух между ними стал тяжёлым, почти осязаемым. Он чувствовал, как она дышит — часто, неглубоко. Она не отводила взгляд. Под столом она сняла босоножку — Серхио услышал, как кожаная подошва стукнула о плитку, — и медленно провела ступнёй по его голени. Сначала легонько, тыльной стороной стопы, потом сильнее, внутренней — там, где кожа особенно чувствительна. От этого движения её собственная юбка задралась, и она почувствовала, как влажно стало между ног — так, что трусики промокли насквозь. Шеф-повар замер. Нога дёрнулась. Она почувствовала это — и не убрала. «Скажу правду. Плевать.» — Готовлю, — наконец сказал он. Голос чуть сел — он прочистил горло. — Иногда просто стою у плиты. Это как медитация. — Только вкуснее, — добавила она. Он засмеялся — первый раз за день. Громко, по-настоящему, откинув голову. Несколько голов в зале обернулись — шеф смеётся редко. Мурильо улыбнулась, довольная. И убрала ногу. Но оставила туфельку на полу. Он заметил это — её босую ступню под столом, с аккуратным педикюром, бледную на тёмной плитке. Ему захотелось наклониться и поцеловать подъём. Диктофон продолжал записывал всё — и их дежурные вопросы, и долгие паузы, и то, как сбивалось его дыхание, когда она смотрела на его губы, и то, как она облизывала пальцы, и то, как он сглатывал, когда её нога касалась его голени. Ракель выключила его сама. Медленно протянула руку, нажала кнопку одним пальцем. Красная точка погасла. Тишина стала другой — тяжёлой, пульсирующей, почти неприличной. — Думаю, материала достаточно, — заключила она. — Осталось фото для статьи. — Фото? — Да, пара снимков. Можно здесь, в зале. Или может у тебя есть кабинет? Там свет интереснее, наверное. И меньше суеты, чем здесь. «Свет интереснее. Конечно. Она хочет остаться со мной наедине. Или мне просто кажется? Нет, не кажется. Я видел, как она смотрела на мои губы. Она тоже этого хочет. Или я выдаю желаемое за действительное? Чёрт, да какая разница. Узнаем через пять минут.» Он встал, поправил китель. Поправил брюки — незаметно, быстро, но Ракель заметила. Конечно, заметила. «Спокойно, Маркина. Не беги впереди паровоза». — Идём. Она взяла сумку, поднялась. Медленно, глядя на него. Юбка мягко облегла бёдра, ткань легла по ягодицам, обрисовала их округлость. Он заметил — и отвёл взгляд. «Что он там поправляет? Китель? Или кое-что другое? Ракель, ты опять думаешь только о сексе. Моника права, тебе нужен хороший трах. Интересно, а шеф так же невозмутим в постели, как за плитой? Или… ладно, скоро узнаем.» Слишком поздно. Её запах ударил в ноздри, когда она проходила мимо — цветы, соль, лёгкий яблочный аромат альбариньо. Он пошёл за ней, чувствуя, как член упирается в ткань брюк при каждом шаге. Она шла впереди — раскачивая бёдрами чуть больше, чем нужно. Или ему просто казалось. «Я сейчас упаду. Не лицом — так пульсом. Если она ещё раз так посмотрит через плечо — упаду точно.» «Он идёт за мной. Он нервничает. Я слышу, как он дышит — тяжело, с надрывом. Бедный. Интересно, а он знает, что я слышу? Или ему всё равно? В кабинете он закроет дверь. И тогда посмотрим, кто кого.» Она знала это. Он знал это. Оставалось только сделать первый шаг.       ---       Кабинет Серхио. Шеф открыл дверь своего кабинета почти бесшумно, пропустил Ракель вперёд. Никто из сотрудников в зале даже не обратил на них внимания, они и не подозревали, как эти двое сгорают от возбуждения. Щелчок замка прозвучал громче, чем должен был. Или только ей показалось. Кабинет был небольшим, но светлым — высокое окно выходило во внутренний дворик, где оливковое дерево в кадке отбрасывало кружевную тень на стекло. Шторы были слегка задернуты. Солнце стояло ещё высоко, и свет ложился на стены длинными янтарными прямоугольниками. Тени от веток дрожали, как пульс Серхио. Журналистка огляделась — быстро, профессионально. — Хороший свет, — томно заключила она, доставая телефон из сумочки, ставя её саму на стул напротив рабочего места шефа. — Встань у окна. Хочу сделать пару фото в кителе во весь рост. Серхио сделал, как ему было велено. Поправил воротник. И штанину, как бы невзначай, но она увидела. «Что ты пытаешься спрятать, шеф?» В её глазах заплясали чёртики. «Спокойно, Маркина. Это просто фото. Ты делал их тысячу раз. Просто стой и не думай о том, как она пахнет. И не думай о том, что у неё под этой блузкой ничего нет. Чёрт. Уже думаю.» — Не двигайся, — приказала она, поднимая телефон. Стоя у окна, он заложив руки за спину — как на официальном портрете. Тень от оливкового дерева легла ему на лицо, перечеркнула пополам. «Стоит как на допросе. Руки за спину — не потому что расслабился, а потому что боится, что они начнут делать что-то ещё. Интересно, а можно мне начать делать что-то ещё?» — Так нельзя. Тени на лице. Повернись чуть вправо. — Он повернулся. Свет упал на скулу, высветил щетину, родинку за ухом, которой он стеснялся. «Всё, что я вижу — это его шея. Кожа, наверное, пахнет его одеколоном и потом. И чесноком. Боже, как же я хочу её лизнуть.» Она сделала пару снимков издалека. Потом медленно приблизилась. — Китель немного съехал. Можно? Ракель не ждала ответа. Пальцы легли на его воротник — поправили, хотя поправлять было нечего. Она разгладила ткань, задержалась на плече, прошлась по груди. Как будто убирала невидимую пылинку. Серхио стоял не дыша. «Её пальцы на моей груди. Сейчас она опустит руку ниже. Или нет? Она просто поправляет китель. Дурак. Но она же могла сказать, а не делать это сама. Она что, нарочно? Да, она нарочно.» Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. Он смотрел на неё, не отводя взгляда. «Так, Ракель. Ты сделала снимки. Всё. Можно уходить. Ноги. Ноги не двигаются. Почему они не двигаются?» — Ты слишком напряжён, — заметила она негромко. — Расслабь плечи. Она не отходила. Стояла так близко, что он чувствовал запах её волос — травяной, горьковатый. И тепло её тела. И её пальцы — на его шее, у самого края воротника. Нежные, приятные. «Ещё секунда — и я её поцелую. Или она меня. Или мы оба сделаем вид, что это случайность, что между нами нет никакого сексуального напряжения, и разойдёмся. А потом она напишет статью о том, какой я замечательный повар, и никогда больше не вспомнит. Да кого я пытаюсь обмануть? Она хочет меня, так же, как я её.» — Так лучше, — прошептала она, когда его плечи опустились, он выдохнул. Но она всё равно не убрала руку. «Просто убери руку. Убери руку и выйди из кабинета. Ты здесь работаешь. Он здесь работает. Это его кабинет, а ты взяла интервью. Всё. Блять, Ракель, у тебя есть парень!» «Она не убирает руку. Почему она не убирает руку? Скажи что-нибудь. Пошути. Или поцелуй. Или… Чёрт, Маркина, шевелись». Шеф ждал. Не дышал. Смотрел на её лицо — на губы, на ресницы, которые чуть дрожали, когда она моргала. «Он смотрит на мои губы. Я знаю этот взгляд. Я его тысячу раз видела. Интересно, он сейчас поцелует меня, или я должна начать первой? И почему мне так не терпится это узнать?» Мурильо улыбнулась — краем губ, со знанием дела. — Скажи, Серхио, — тихо спросила она. — Ты всегда смотришь на своих интервьюеров как на последний кусок шоколада? Он не ответил. Взял её за запястье — она не отдёрнула. Потянул на себя, а потом толкнул в сторону своего стола, быстро, импульсивно, как никогда не мог позволить себя с Габи. Ракель шагнула назад — один шаг, второй, — и упёрлась бёдрами в его стол. «О боже, он сейчас меня поцелует. Наконец-то. А потом трахнет. Я уже представляю, как рассказываю Мон о своем самом лучшем сексе.» — Ракель, — выдохнул он. — Да? У тебя тоже есть ко мне вопросы? Я внимательно слушаю. — Она игриво подмигнула ему. «Скажи что-нибудь умное, Маркина, давай. Или не надо. Просто сделай это.». — Заткнись, Ракель. — Он поцеловал её — резко, жадно, вжимая в край стола и упираясь пахом в её живот. Она ответила — не закрывая глаз, только губы открыла шире, впуская его язык. Пальцы её запутались в его волосах, сжали — сильно, до боли. «Он целуется так же, как готовит. Уверенно. Жёстко. Никаких сантиментов. Мне нравится. Идеально.» «Она не отстраняется. Она ещё и голову наклонила. Её пальцы — в моих волосах. Она хочет этого. Она хотела с самого начала. Чёрт, почему я так долго ждал?» — Наконец-то, — прошептала она между поцелуями, — ты перестал быть джентльменом. Руки Серхио переместились с её талии к вырезу блузки и рванули пуговицы — несколько отскочили, звякнули об пол. Он не стал извиняться. «Плевать. Куплю ей новую. Десять новых. Только бы не останавливаться». «Мою любимая блузка. Ну, ничего. Это того стоило. Но если он сейчас остановится, я его убью». Блузка распахнулась, открывая грудь — без бюстгальтера, упругую, с уже твёрдыми сосками. Он замер на секунду, разглядывая. — Ты… — выдохнул он. — Хотя он итак это знал, все было почти прозрачно. — Да, — ответила она. — Я без лифчика. И что? — Ничего, — он наклонился, взял сосок в рот — нежно, вбирая, обводя языком. — Всё правильно. — Журналистка выгнулась, вцепившись в его плечи и застонала. — Ш-ш-ш, — зашипел он, не отрываясь от её груди. — Дверь не звукоизолирована. Но Ракель застонала ещё громче, не сдерживаясь, не могла справиться со своим возбуждением. И тогда он зажал ей рот ладонью. — Тише, мать твою. «Она сейчас кончит от одного только этого? Боже, какая же она… вкусная. Горячая. И наверняка уже мокрая… Я скоро узнаю точнее.» «Он зажал мне рот. Я не могу дышать. И мне это нравится. Боже, что со мной не так? С ним. С нами. Не всё ли равно?» Мурильо лизнула его ладонь. Он отдёрнул руку. Она засмеялась — беззвучно, одними глазами. — Ты кто вообще такая? — выдохнул Серхио, отвлекаясь от её сосков и расстёгивая ремень. — Журналистка, — ответила она, помогая расстегнуть его брюки. — Которая сейчас возьмёт самое честное интервью в твоей жизни. — Ракель резко потянула его брюки вместе с боксерами вниз. Схватила его за член. «Её пальцы. На моём члене. Наконец-то. Никаких «медленно» и «не спеши». Умоляю, журналистка, — не останавливайся». «Блять, какой он твёрдый. Большой. Очень. Я не ожидала. Или ожидала? Неважно. Я справлюсь. Хочу его почувствовать. Сейчас. Немедленно. Но сначала… сначала я хочу его помучить. Немного. Совсем чуть-чуть.» Она водила рукой медленно, дразня, иногда останавливаясь у головки, проводя большим пальцем, собирая каплю смазки. Маркина застонал, запрокинув голову. — Ракель… если ты не остановишься… — А я не собираюсь останавливаться, — прошептала она ему в ухо. — Я только начала. — Она ускорилась, и он схватил её за запястье. — Хватит. — Резко, громко, требовательно, она потекла ещё сильнее от его приказного тона. — Почему? — Потому что я хочу быть в тебе, когда кончу. — Журналистка убрала руку, облизнула пальцы, не сводя с него глаз. — Ну так возьми меня, наконец. Серхио больше не мог сдерживаться, возбуждение зашкаливало, он рывком развернул её, уронив на стол лицом вниз, её напряженные и горячие соски коснулись прохладной поверхности — контраст был сумасшедшим. Бумаги шефа полетели на пол, ручка из банка закатилась под шкаф, клавиатура съехала на край. В одной руке он держал её за затылок, прижимая щекой к холодной столешнице. Другой — задирал её чёртову юбку. — Ты уверена? — спросил он, хотя уже знал ответ. «Скажи «да». Скажи «да», журналистка. Я уже целый час хочу тебя трахнуть.» «Да. Да. Да. Тысячу раз да. Что ты возишься? Войди уже.» — Я требую полного погружения, — прошептала она, царапая ногтями дерево. — По самые яйца, шеф. Серхио раздвинул коленом её ноги, провёл свободной рукой по мокрой ткани её мини-трусиков и шумно выдохнул. Она течёт. — Мокрая… — Я вожделением констатировал он. Затем резко дёрнул полоску стрингов в сторону, приставил свой горячий член и вошёл с одного движения — глубоко, жёстко, без прелюдии, без нежности, без «пожалуйста». «Блять, я в раю! Она пульсирует. Она сжимается. Она… Боже, какая же она … Я не продержусь долго. Но я должен. Для неё. Для себя. Для этого момента». Она вскрикнула — и тут же укусила себя за тыльную сторону ладони, чтобы не заорать. Маркина замер на секунду, чувствуя, как она дрожит вокруг него, как принимает. — Не останавливайся, — выдохнула она. «Он внутри. Наконец-то. Так глубоко. Так жестко. Я чуть не закричала. Я укусила себя. Больно. Приятно. Я с ума сойду. Как давно я о таком мечтала.» Он начал двигаться — резко, коротко, почти грубо. Схватил её за волосы, намотал на кулак, оттягивая голову назад. И посмотрел направо, на окно. «Я вижу её отражение, чёрт, как это сексуально. Мы как животные. Её лицо — блаженное, страдающее, счастливое. Моё — потерявшее контроль. Ну и плевать, к чёрту всё, есть только она и мой член внутри неё.» «Он трахает меня у окна. В его кабинете. Где все могут увидеть. Если зайдут. А он закрыл дверь? А если кто-то посмотрит со двора? Плевать.» Ракель застонала — теперь тише, в собственные пальцы, зажатые в кулак. Другой рукой яростно сжимая край стола, на котором лежала. — Сильнее, — прошептала она. Это прозвучало, как мольба. Он входил глубже, быстрее, чувствуя, как теряет всякий контроль. Она не просила замедлить. Она сама двигалась навстречу, поддаваясь бёдрами, с каждым толчком всё ближе к краю. — Я сейчас, — выдохнула она. — Я почти… — Давай, Ракель. Серхио не сбавлял темпа. Журналистка кончила первой — с приглушённым, рваным стоном, вцепившись обеими руками в край стола, сжавшись вокруг него так сильно, что он замер, зажмурился, чувствуя, как волна собирается где-то внизу живота, готовая выплеснуться. «Сейчас. Ещё секунда. Я сейчас…» Он начал выходить — резко, инстинктивно, на последнем полувдохе, когда всё тело уже сжималось в предвкушении разрядки. — Нет, — выдохнула она. Не спросила — приказала. — В меня. Всё в порядке. Я на таблетках. Кончай в меня. Он замер. Посмотрел на её лицо — в отражении окна, в полумраке кабинета, в этой единственной секунде, когда можно было ещё остановиться. «Таблетки. Она на таблетках. И она хочет, чтобы я остался.» — Уверена? — спросил он из вежливости, хотя уже знал ответ. — Да, — прошептала она. — Кончай в меня. Пожалуйста. Маркина вошёл глубже — одним толчком, до конца, и кончил. Прямо в неё, с шипением, упав на неё всем телом, уткнувшись лицом в её плечо, чувствуя, как пульсирует, как заливает её изнутри, как она сжимается вокруг него, принимая, не отпуская. «Я кончила. Я кончила так, как не кончала… никогда. Или очень давно. Он… он просто… что это было?» «Я кончил. В неё. Без презерватива. Чёрт. Но как же… как же хорошо. Она — это… я не знаю, что это. Но я хочу это снова.» Серхио уткнулся лицом ей в плечо, тяжело дыша. Она лежала неподвижно, щекой на холодной столешнице, и её пальцы медленно разжимались, оставляя на дереве белые следы от ногтей. Тишина. Только их дыхание, только гул вентиляции под потолком, только далёкий звон посуды откуда-то с кухни. Всё закончилось. «Что мы наделали? Он — шеф-повар. Я — журналистка. Я просто пришла взять интервью. А я взяла у него — всё, что можно. И форму, и содержание, и подачу. Твою мать, Ракель, ты идиотка. Но такая счастливая.» «Она лежит на моём столе. Почти голая. Блузка расстёгнута. Я только что кончил в неё… Блять, это было ахуенно». — Ты в порядке? — спросил он, не поднимая головы, всё ещё надавливая на Ракель всем своим весом. Провел рукой по её взмокшим волосам. — Я в полном порядке, — ответила она тихо, и в голосе её не было усмешки. Только усталость и что-то ещё — что-то новое. Может быть, испуг? Может быть, счастье? — А ты? Он не ответил. Выпрямился, помог девушка подняться, отдергивая обратно вниз задранную юбку. Потом поднял штаны вместе с боксерами, которые видели на его лодыжках, застегнул. И начал поправляя китель, хотя на нём не было ни складочки. Даже после случившегося. «Я в порядке. Я в полном порядке. Я только что трахнул женщину, которую знаю меньше двух часов, на своём рабочем столе, и теперь она будет писать обо мне статью. Что может пойти не так? Всё. Абсолютно всё. Но мне всё равно… я хочу её снова. Чёрт, кажется член снова твердеет.» Ракель ловко запрыгнула на стол, свесив ноги, и начала застегивать блузку, там не хватало нескольких пуговиц — одну нашла, вторую нет. Блузка висела открытой, на груди краснели следы от его губ. «Блузку не застегнуть. Не хватает пуговицы. Чёрт. Как я теперь пойду? У меня ничего больше нет. Идиотка». — Будет что написать? — спросил он. Голос его был ровным, будто ничего не случилось. Журналистка усмехнулась — снова её обычная, дерзкая усмешка. — О, материал будет. Сенсационный. «Сенсационный. Она права. Статья будет такой же мокрой, как её киска, когда я трахал её. Блять, я хочу снова.» «Он застегнул брюки, но я все ещё вижу его эрекцию.» Серхио смотрел, как она пытается хоть как-то завернуться в блузку, которую теперь не застегнуть. Ракель поймала его взгляд. — Чего уставился? — Она усмехнулась, кивнула на его пах. — Передоз? Или это я так хороша? — Заткнись, — беззлобно ответил он, но улыбнулся краем губ. Потом провёл большим пальцем по её щеке — по влажной коже после их безумия. Она спрыгнула со стола, одёрнула юбку, провела ладонями по бёдрам. Потом посмотрела на себя в маленькое зеркало на стене — блузка висела открытой, грудь в следах от его губ, на месте пуговиц — остатки ниток. — Чёрт, — выдохнула она. — Это была моя любимая. «Твою мать. Любимая блузка. И что я теперь? Пойду в чём? Без пуговиц? В расстёгнутом виде? Соберись, Ракель. Ты же журналистка, ты всегда находишь выход.» Он молчал. Смотрел на неё — растрёпанную, красную, счастливую. Тихо подошёл к шкафу, открыл дверцу, достал белую футболку — простую, хлопковую, ту, что обычно носил под кителем. Протянул ей. — Надень. «Предложил. Не спросил, а взял и протянул. Мужчина. Настоящий. Не спрашивает — делает. Блять, как же это заводит. Но футболка… она же его. Она пахнет им. Если я её сейчас надену, я буду чувствовать его запах весь вечер. И я хочу этого. Как же я хочу этого. Мурильо, твою мать, бери. И не вздумай отказываться.» Она молча взяла футболку. Ткань была мягкой, тёплой, кажется, он уже надевал её, она пахла им — немного потом, деревом, мужчиной. Стянула с плеч свою порванную блузку, бросила на его стул. Осталась в одной юбке — грудь открыта, соски всё ещё твёрдые, взмокшие. «Он смотрит. Смотрит на мою грудь. И я позволяю. Позволяю. Потому что мне нравится. Потому что я хочу, чтобы он смотрел.» Маркина не отводил взгляд. И не дышал. Не мог, не хотел. «Не спешит. Знает, что я смотрю. Медлит нарочно. Что она делает? Раздевается передо мной? У неё нет лифчика. Я же вижу. Блять, она сейчас наденет мою футболку, и я сойду с ума. Потому что это будет моя футболка. На ней. В ней она пойдёт домой. И там, может быть, будет думать обо мне.» Ракель надела футболку — медленно, не спеша. Ткань скользнула по голове, по плечам, по груди. Облегла. Была ей велика — подол спускался ниже пояса, рукава доставали почти до локтей. «Его запах. Вокруг меня. Везде. Я сейчас кончу второй раз, просто стоя здесь. Твою мать, шеф, что ты со мной делаешь? И зачем я надела эту юбку? Надо было приходить в штанах. В джинсах. В чём угодно. Тогда бы я не попала в эту переделку.» Она заправила часть подола в юбку — аккуратно, со знанием дела, так, чтобы ткань легла ровно. Потом подняла руки, завязала левый край узлом на боку — чтобы не топорщилось. Открылся живот — полоска загорелой кожи, пупок с маленькой серебряной серёжкой. «Она завязала узел. На боку. Показала живот. У неё там серёжка. В пупке. Я и не заметил раньше. И почему я представляю, как целую её туда? С ума сошёл. Старый дурак. Она могла бы быть моей дочерью и, блять, как же это заводит.» — Ну как? — Она покрутилась перед зеркалом. — Пойдёт? — Самое то, — голос его сел. Он прокашлялся. «Самое то? Чёрт, Маркина, ты мог бы сказать что-то умнее. Например, что она прекрасна. Или что ты хочешь её снова. Прямо сейчас. На этом же столе. Блять, кажется член опять встаёт.» «Он смотрит так, будто сейчас разденет меня снова. Или нет. Чего-то ждёт? Мужчины любят ждать. Но я не люблю ждать. Я сама решаю, когда. И сейчас я решила уйти. Пока он не передумал. Или пока я не решила остаться.» Мурильо подошла к стулу, взяла сумку, засунула туда телефон. Потом — свою порванную блузку, свернула аккуратно, положила сверху. Забрала со стола ту самую найденную пуговицу, ещё одной не хватало, наверное упала на пол. — Вторая твоя, — сказала она, не оборачиваясь. — Сувенир. «Пусть заберёт. Пусть помнит. Я хочу, чтобы он помнил. Каждую секунду. Каждый стон. Каждый удар. Когда он будет сидеть тут, он будет вспоминать меня. И найдёт эту пуговицу под столом. Через месяц. Через год. И поймёт, что не забыл.» Серхио не ответил. Смотрел на неё — на свою футболку, которая сидела на чужом теле, на узел на боку, на закрытую сумку, полную её секретов. «Пуговица. Она оставляет мне пуговицу. Чтобы я помнил. Блять, она хочет, чтобы я помнил. Как будто я смогу забыть. Как будто я когда-нибудь смогу забыть, как она стонала, как царапала стол, как сжалась вокруг меня. Как будто я забуду, что кончил в неё. Сука. Какая же ты ахуенная, Ракель. Я хочу тебя снова.» Она подошла к двери, взялась за ручку, обернулась. — Футболку верну завтра. Думаю, нам ещё есть что обсудить… для статьи. — Добавила она невзначай. — Ты во сколько начинаешь смену? — Ресторан работает с 11, я обычно приезжаю за час, мои повара и сотрудники чуть позже. Она кивнула, чуть прищурившись. — Я буду в 9, не опаздывай. Верну футболку. И сделаю ещё пару кадров на твоё рабочей кухне… для статьи. — Маркина понял, дело было не в статье, усмехнулся. — Буду ждать. — Журналистка открыла дверь, шагнула в коридор, и он остался один. — Футболку можешь не стирать. «Он сказал — не стирать? Хочет чувствовать мой запах? Как я — его сейчас. Когда иду домой в его футболке. Блять. Это сексуально. Я снова теку. А завтра я снова его трахну, на его кухне. Да, Ракель.» Шеф смотрел на закрытую дверь несколько секунд. Потом перевёл взгляд на стол — мокрый след, исчезающий на глазах. Наклонился, поднял с пола вторую пуговицу — маленькую, белую, из перламутра. Сжал в кулаке и сел в кресло, глядя в окно, где во дворике суетился повар, срезая тимьян с кадки. «Пуговица. Я нашёл пуговицу. Она хотела, чтобы я нашёл. Но я её не отдам. Пусть лежит в ящике. Среди накладных, счетов, рабочих бумаг. Напоминание. О том, что я кончил в неё. И кончу в неё снова, завтра, когда она придёт.» А Ракель шла по залу мимо столиков, чувствуя его запах на своей коже, улыбаясь. В её сумке лежала блузка и пуговица — та, которую она подобрала первой. Никто из персонала не заметил, что на неё мужская футболка, всем плевать. А завтра они повторят. --- Парковка у ресторана, машина Ракель. Она села в машину — маленький чёрный Mercedes, старый, но ухоженный, с потёртым кожаным рулём и запахом кофе, который пролился на пассажирское сиденье месяц назад и никак не выветривался. Захлопнула дверь, откинулась на спинку. Сердце колотилось где-то в горле. «Твою мать. Твою мать. Что я сделала?» Посмотрела на себя в зеркало заднего вида — растрёпанная, красная, счастливая. Оттянула горловину футболки — чужие губы оставили следы на ключицах. Сама футболка пахла им — мужчиной, потом, деревом, рестораном. Ракель втянула этот запах, закрыла глаза на секунду. «Боже, как же хорошо… Но, блять, что теперь?» Она включила зажигание, но не тронулась с места. Пальцы барабанили по рулю. «В офис? Нет. В офис — нельзя. Габи увидит меня в этой футболке, без макияжа, с растрёпанной головой… Она же не дура. Она поймёт. Поймёт, что я трахалась с этим шефом вместо интервью. И будет права. Блять. Карьера к чёрту». Мурильо достала телефон. Нашла контакт «Стерва». «Напишу. Скажу, что поработаю дома. В тишине. Звучит правдоподобно. Ложь. Но звучит.» Ракель: Габриэль, я взяла интервью у Маркина. Очень много материала. Хочу поработать над ним дома, в тишине. Завтра ещё утром всё уточню, к сожалению пришлось уйти. Но завтра я всё закончу и принесу черновик к обеду, хорошо? Ответ пришёл через несколько секунд. Габи: Без проблем! Главное — сделай качественно. Жду. Журналистка выдохнула. Откинулась на сиденье, прижала телефон к груди. «Пронесло. Она ничего не узнает. Никогда». Подумала о нём. О Серхио. О том, как он смотрел на неё, как держал за затылок, как вошёл — резко, глубоко, без прелюдии. По телу пробежала дрожь. Она сжала бёдра. Слишком горячо. «Не думай. Не сейчас. Позже. Дома. В кровати. Обязательно ещё раз кончу, вспоминая его. А сейчас — Мон. Мне срочно нужна Мон. Расскажу всё. И она не поверит. Придётся поверить. Блять, я сама не верю». Набрала номер подруги. — Мон, привет. Я заеду за тобой минут через двадцать. У меня есть чем поделиться. — В смысле — поделиться? Ты где? Ты должна быть на интервью! — Голос кудряшки был бодрым, но Ракель слышала за ним усталость — до конца рабочего дня ещё несколько часов. — Я всё взяла. Интервью прошло… очень продуктивно. — Она усмехнулась. — Ты мне нужна, я уже еду к твоему офису. — Уже иду посылать Артуро на хер! — засмеялась Моника. — Сваливаю пораньше. Буду ждать. Но если ты меня подставила, Ракель… — Не подставила. Обещаю. Она сбросила вызов, положила телефон на пассажирское сиденье. Завела мотор. Mercedes мягко заурчал, и она вырулила с парковки, бросив последний взгляд на здание ресторана — освещённые окна, тени за столиками, вывеска «Casa de Marquina». «Я вернусь. Завтра. В 9 утра. Он будет ждать. И я знаю, чем мы займёмся, когда я верну футболку.» Она улыбнулась и нажала на газ. --- Офис Моники, 20 минут спустя Чёрный Mercedes припарковался у тротуара. Моника уже стояла на крыльце — кудрявая, взъерошенная, в джинсах и свободной футболке, на плече — потрёпанный рюкзак. Она спрыгнула с крыльца, открыла дверь машины, плюхнулась на сиденье, хватая рукой телефон Мурильо. — Ну, рассказывай! Быстрее! — Она повернулась к Ракель и замерла. — Ты… Ты в чём это? Это не твоя футболка! Она… она явно мужская! И губы… твою мать, Ракель, тебя будто целовали час подряд! И волосы — что с твоим пучком? Девушка сидела, вцепившись в руль, счастливая и растерянная одновременно. И молчала. — Чёрт, Ракель, — выпалила Моника, не отрывая взгляда. — Держу пари, ты только что знатно трахалась. И это был не твой романтик Маркос! Журналистка выдохнула. Улыбнулась — безумно, счастливо, виновато. — Не Маркос, — подтвердила она. — Пристегнись, Мон. Это будет долгий рассказ. Она нажала на газ, и машина вылетела с парковки, оставляя за собой запах кофе и мужского одеколона.