Крещение огнём

Были и лжепророки в народе, как и у вас будут лжеучители, которые введут пагубные ереси и, отвергаясь искупившего их Господа, навлекут сами на себя скорую погибель

Тихий, залитый золотым светом холм увенчан тенями кипарисов и олив. Я люблю это место. Здесь, под немыми смоковницами, прячась в развалинах колыбели Рима я впервые познала слово Божье.  Отец всегда говорил, что я рождена для чего-то большего. Для великой цели. И как ни странно, он был прав.  Сегодня моя последняя миссия.  Я исполню её там, где августы принимали божественные почести. Выкладываю поленца ровными рядами, подгоняю одно к другому, они как алтарная кладка. Священное жертвенное ложе. Смерть Лжепророку.  Каждое полено — ровное, обтесанное, уложенное с молитвой. Нижний ряд — кедр.  Крепкий, как воля Его, как вечность Его заветов. Средний — кипарис. Горький, как покаяние, как надежда на искупление, исцеление души. Верхний — сухая смолистая сосна. И гореть она будет так ярко, что все семь холмов станут мне свидетелями.  Выпрямлюсь. Ветер несёт с Тибра запах гниющих водорослей и чего-то еще — медленного, сладковатого. Трупного. Ветер шепчет. Бормочет мне на ухо о милосердии и я затыкаю его, затягивая псалмы. Река всегда на стороне слабых.  Но разве пощадили Содом? Её ведут. Я ликую.  Красивая, словно самый сладкий грех. Одета нарочито скромно, как и подобает искусительнице. Никогда не думала, что снова увижу её в белом. Сорочка обхватывает тело, доходит до щиколоток и обрывается там, обнажает ступни. Веспер идёт босиком.  Под нашими ногами спят руины дворцов цезарей.  Они тоже думали, что вечны.  Веспер даже не представляет, какую милость я оказываю ей, принимает её горделиво, кривя губы, так, что мне на мгновение хочется остановиться, стереть с её лица намёк на ухмылку. Я завидую ей: она встретит Бога первой.  Ведь я несу ей не гибель, но свет перерождения, крещения огнём, завет Его светом льётся по венам, бурлит в артериях и наконец отливает золотом в радужках. Мои глаза будут гореть подобно пламени, а её глаза, цвета мёртвого пепла, померкнут. В грудной клетке что-то завязывается узлом, тянет, а затем вдруг становится так легко, почти невесомо. Значит Оникс на соседнем холме захрипела в последний раз. Я попросила папу сжечь лишь троих. Я ведь не изверг.  Щепка от встречи с факелом трещит тихо, почти робко. Кедр поёт первым — густой, смолистый бас, дрожащий в самом основании. Языки пламени шипят, переливаясь медным отблеском в предрассветном воздухе.   Кипарис отвечает фальцетом и древесина, пропитанная слезами смолы, не горит — тает, издавая звук, похожий на скрип пергамента. А сосна…О, сосна взрывается диким, яростным дискантом. Её смола кипит, выстреливает искрами-нотами в небо. Пламя ласкает сучки, и они лопаются как струны.  Треск, гул, рёв огня сливаются воедино, превращаются во всепожирающий гимн. Симфонию моей победы.  Я люблю Веспер, искренне и чисто. И дарую ей единственный возможный рай. Когда её волосы вспыхивают золотым нимбом, падаю на колени. Неотрывно, внимательно смотрю, как огонь лижет её, касается там, где касалась я, стирая любые следы моего присутствия на теле. Она не кричит и не боится. Я дарую ей спасение. Фигура Верховной, окутанная пламенем, больше не походит на человека. То столб света, дрожащий маревом, искаженный жаром. Разве может плоть так гореть? Разве может Лжепророк так... сиять?   …и сопричти её к лику спасённых. Через Христа, Господа нашего. Аминь. Я заканчиваю молитву, хватая ртом воздух, обжигающий легкие. Пепел оседает на моих ресницах, смешиваясь со слезами.  Только это не слёзы. Дым глаза разъедает.  Дым от костра, в котором сгорает Лжепророк. Женщина, обещавшая свободу и равенство.  Мой ключ к Эдему.