Happy birthday

Выбранный заранее отель выглядит роскошно, под стать пятизвездочному. Работающая на ресепшене максимально делает непринуждённое лицо на интересные характеристики и выдаёт все необходимое для номера. Не знает в деятельность, и хорошо. Но в целом, сохранение конфиденциальной информации за пределами отеля входит в их обязанности, и это не просто правило хорошего тона, а строгое профессиональное требование, закрепленное в контрактах и внутренней политике, иначе — увольнение в тот же день. Так что, когда Антон зовёт сидящего в лобби Арсения к себе, он максимально спокоен. Они заходят около часа дня, уставшие от перелёта, но все еще на адреналине. Завтра день рождения Антона, который, катя два чёрных, наполненных до краёв вещами чемодана, с силой переставляет их через порог, сразу останавливается, окидывая пространство любопытным взглядом, параллельно избавляясь от обуви. Прихожая узкая, но не тесная, с паркетной медовой доской «французской ёлочкой», которая приятно холодит босые ступни даже через пару минут после того, как разуешься. Просторная, светлая гостиная с высоким потолком около трех метров. Стены светлые, с едва заметной вертикальной полоской. У окна –угловой диван цвета шампань с пледом из верблюжьей шерсти. Напротив консольный столик на тонких ножках, на нем телевизор с тонкой рамкой. Окно огромное, почти во всю стену, с двухслойными шторами. Нет, Антон не думай об этом. Когда Антон медленно проходит в спальню после осмотра, видит уже лежащего Арсения на большой двухместной кровати с изящной желтой спинкой, украшенной аккуратными пуговицами, будто застегнутыми на невидимую куртку. Сбоку, в нишах, прятались прикроватные тумбочки, на которых притаились настольные лампы. У изножья же стояла приземистая банкетка, покрытая тканью с геометрическим узором, на которую он и присел, залюбовавшись Поповым: волосы идеально ложились темными волнами, а любимая круглая задница так и приковывала к себе внимание. Арсений замычал в белоснежную подушку, после поворачиваясь к нему с прочитывающейся тут же насмешливостью. Привстал на локтях, все так же смотря через плечо. — Любопытный ты номер выбрал, Тош, — сказал он в сложившуюся тишину с усмешкой, с сверкающими хитринками. Антон не понял вопроса, аж невзначай выпрямился от такого, и жажда выпить холодный стакан воды попросту исчезла, заменяясь тем, что, обойдя вопрос, отследив перемещающийся взгляд Арсения, он тут же наткнулся на ванную комнату. Открытую ванную комнату, блять, сквозь которую прямо все-все видно, всевозможные уголочки, каждую расположенную вещицу. Она находится за стеклянной перегородкой. С левой стороны находится душевая кабина с хромированной фурнитурой, с правой стороны белая ванная (куда они, естественно, вдвоём не лягут со всеми удобствами, но черт с ним, это давнее привыкание). А еще уютно висят между этими двумя средствами умывания белые махровые халаты, аккуратно повешенные на крючок, которые прямо смотрят на них. Ой, пиздец, как он так проворонил? Девушка на ресепшене что-то прям не утрудилась его этой информацией обеспечить, из-за чего, во-первых, выставила его непроверяющим дураком в чужих глазах, превратив в сказочного младшего Ивана (недалеко ушел по внешности), во-вторых, как теперь мыться-то, блять, в приватности?! Тут же все... Тут же все видно будет. То же самое, как кот лижет при всех свои яйца... Э, неудачный пример, упустим. Теперь в стократ понялись эти чертовские хитряги в голубизне любимого, который, увидев непонимание и шокирующий шок , беззлобно рассмеялся, привстав с насиженного местечка. Подошёл близко, кладя руку на широкое плечо, смотря снизу вверх с ноткой снисходительности. — Меняй? Антон, отойдя от рассматриваемой нежданной новости, поднял уголок губ от легендарной фразы. Поменять-то можно поменять, но... Боже, они же с Арсением взрослые люди, давно уже друг друга знают, много времени встречаются и, естественно, видели в голом виде второго. И мылись вместе немыслимое количество раз, и занимались в душе сексом тоже. Что их испугает какая-то открытая ванная? Они маленькие дети, чтобы прикалываться? Нет. Нет же? Поэтому... — Суфлер твой преданный хочет не пользоваться услугой «Меняй», — улыбнулся, проводя своими длинными пальцами по запястью, мгновенно словив, как обладатель прерывисто вдохнул воздух. А то! Интимная же зона. — Тогда я принимаю ваш ответ, суфлер мой, — вклинился в игру Арсений, становясь между чужих бёдер. Последующие часы оказались полными блаженства и умиротворяющего отдыха — они наконец-то могли расслабиться тотально, отключить телефоны и наслаждаться в всеобъемлющем размере друг другом: полежали, пофоткались, Антон, дурачась, снимал тик-токи, пропуская мимо ушей фыркающего Арсения, наблюдавшего за ним, сидя на диване и ворчащего, что, вообще-то, он пол вытирает своими джинсами. Кровать была поистине великолепная, мягкая и окутывающая ангельским сном, потому Антон, не дожидаясь Арсения, заказывающего доставку им в номер, отрубился сразу же, как голова коснулась пышной подушки, сняв перед этим мешающую уличную футболку. Проснулся с помощью гладких нежных рук, ходких по его телу. Антон лежал на животе, обнимая свою опору, получая касания по всей спине: вот узловатые пальцы соприкасаются с первым выступающим позвонком у основания шеи — твёрдым, как маленький выглядывающий камень, — после ныряют несколько пониже, к лопаткам, обводя их, словно от этих действий прорастут крылья. Ангел, я пошутил. Пальцы осторожно очерчивают плечи, перетекая к троганию округлой формы копчика под чужое несдержанное довольствованное мычание. — То-о-ш, — слышится голос сквозь эту пучину обрамляющей ласки. Арсений садится рядом, переставая гладить. — Давай покушаем. Антон с трудом разлепляет глаза, видя перед собой мирно улыбающегося Арсения. Встаёт еле-еле, хмуря брови и почесав глаза. — Который час? — вышло несколько хрипло, он откашлялся, дабы не быть похожим на Тома Уэйтса или Леонарда Коэна. — Уже восемь вечера, родной, — усмехнулся Арсений, вставая с легкостью с кровати. Точнее, можно сказать, изящно выпрыгивая. Антон, перекатившись на прохладную сторону, прозевав, поднялся следом. Арсений находился в гостиной; на журнальном столике между диваном и телевизором был заказ: два стейка из рибая на деревянных дощечках — один розовый с кровью, другой прожаренный, с хрустящей корочкой; горка золотистого картофеля фри, присыпанного паприкой, с двумя пиалами соусов; овощи на гриле на плоской тарелке. Компанию дополняли бутылка красного полусухого, два бокала и льняная салфетка, небрежно брошенная поверх всего этого великолепия. Облизав губы от вкусноты, взглянул на Арсения, переодевшегося в его розовую футболку, — поначалу, при просыпании, не обратил внимания — босого, с влажными после умывания волосами. — Поберегись! — Антон молниеносно запрыгнул на диван с ветерком. Арсений, рассмеявшись, успел откинуться набок, чтобы не случилось болючее столкновение. — Ты бы футболку надел, паркурщик, — Арсений слабо ткнул его в бок. — А что мне убудет? — с хитростью, с лучиками вокруг глаз. Тронул свой видимый пресс, ухмыляясь. — Перед тобой красуюсь, тебе же нравится, Арсюш. Названный Арсюша закатил глаза от этого всемирного обольстителя, махнув рукой. — Нравится, ладно, нравится, — сделал притворное одолжение. Антон, бесспорно, уловил наигранность и взялся за еду. — Давай кушать, я голодный, — протягивая ему ложку и вилку со стола. — А я не голодный, — соврал тот под не свое поднятие вверх брови, и в доказательство у него громко заурчало в животе. Предатель. — Ладно, голодный. — То-то же. А еще я говорю, что не умею вообще врать. Шастун пододвинул к нему тарелку со стейком, обожаемый Поповым. Не спрашивая, навсего положил перед ним, как само собой разумеющееся. Арсений взял нож с вилкой, отрезая кусок, поднёс ко рту медленно, с закрытыми глазами, наслаждаясь. — Вкусно? — спросил Антон, не отрываясь. Риторический вопрос, поскольку было слепому ясно, что безупречно вкусно. — Очень, — кто бы сомневался. — Дай попробовать. Арсений отрезал ещё кусок, протягивая на вилке. Антон наклонился, захватывая губами мясо, которое буквально таяло во рту, насыщая рецепторы. — М-м-м, ахуенно! Следом они ели молча под аккомпанемент гудящего телевизора с каким-то неизвестным фильмом иностранного производства. Антон от удовольствия несдержанно чавкал (Арсений сделал вид, что не слышит), макал картошку в соус, пару раз по неуклюжести роняя кусок стейка на стол и поднимая пальцами, на что всеми известный брезгливый Попов закатывал глаза, но ничего не говорил. Антон извиняюще вытирал следы, получая хихикания. Ну, несомненно, Иванушка-дурачок. Вино они пили из одних бокалов, и не потому, что забыли поставить второй, а потому что так было правильнее: из одного на двоих, как в старом фильме, где герои делят последний глоток перед рассветом.

🖤🖤🖤

Антон ахуел. Вот прям вот прям ахуел. Во всем значении этого матерного слова. Во-первых, дни перед концертом были насыщены: они гуляли по ночному Питеру (Арсений зябко кутался в свой до смешного короткий пуховик, из-за которого Антон каждый раз цокал и величаво недовольно вздыхал, находясь впритык, в дутой куртке, накинув в результате шарф Арсению на шею, когда тот чихнул на мосту) — прошлись по Дворцовой набережной, остановились у Медного всадника, засим свернули на Стрелку Васильевского острова, где как раз начали разводить Дворцовый мост; наслаждались подборками новых фильмов (Супер Марио разочаровал, обычная спасательная миссия, а «Киллхаус» прям порадовал); принимали ванну во всей красе: с пенкой, с клубникой в шоколаде, с шампанским и массажем спины; в конце концов, он невъебенно выспался, проспав больше одиннадцати часов, проснувшись в полчетвёртого (Арсений за это время успел наделать столько всего, что, пока перечислишь, язык отсохнет). Антон ахуел прям вот от своего дня рождения: Арсений его донельзя поздравил! Прям вот ПЕРЕпоздравил. Столько эмоций Шастун, кажись, получал нигде и никогда. Как только он проснулся, весь номер был обставлен праздничными приспособлениями: шарики висели во всяческих уголках, ленточки поздравительные, на столике —миленький объеденный торт с разноцветными цифрами «тридцать пять» (Антон похихикал под Арсеньево: «Я тут ни при чем») от шеф-повара собственного ресторана отеля, заказанный Арсением, пока Шастун дрых. Далее — полученные сотни подарков, но самый важный хранился под самым сердцем — подарок от Арсения. Тот смастерил своими (!) руками настоящую книгу, где внутри хранился различный Антон — с самого детства до сегодняшнего дня. Распечатанные, наклеенные фотографии с разнообразными душевными подписями почерком Попова. Вокруг были украшения в виде наклеек, страз, декоративных скотчей, ленточек, прочей славной мишуры, впавшей в самое нутро. И как у этого невозможного графа находилось столько времени? Оный держал трепещущийся вопрос в секрете. На этом многое не заканчивалось: во-первых, Арсений выложил много их общих фотографий с той зимней фотосессии (Антон уже слышал отдалённые взрывы павших фанатов), во-вторых, он не отходил от него буквально ни на шаг, все лыбился дураком и затрагивал мимоходом (наверху, кажется, слышались возмущенные оры тех же самых фанатов, которые не нашли покоя и там от них). В-третьих, мишка, блять, серьёзно? Вы бы знали, как Антон ахуел. Даже не ахуел, а трихуел, ибо совсем не ожидал такого увидеть. Когда он в последний раз получал такие душевные подарки, наполненные настоящим праздником и детским восторгом? Нет, безусловно, прочие гигантские торты, куча сооруженных презентов в его сторону тоже были баста клёвые, но этот мишка... Боже, как же Антон был счастлив, как же невероятно улыбался, показывая свои ямочки, как яблоневые росчерки. А еще такой же живой Арсений трогательно снимал его, смеющегося до коликов, запруживая частный семейный альбом новыми воспоминаниями. Этот мишка в завершение подарил ему бутылку настоявшегося коньяка и много коробок конфет, где поверх упаковки уместились малюсенькие поздравления на бумажках от всей команды. Антон не знал конкретно, чья была задумка осуществить эту затею, но догадывался. И эта догадка, после пройденных убийственных концертов, заходит вальяжной походкой в номер, куда беллбой уже отнёс все подаренные вещи, что теперь аккуратной кучкой стояли чуть подальше от входа. — Как тебя все любят, — Арсений обернулся, снимая быстро кроссовки, подходя к Антону, умещая свои руки на шею. Они потные, в душ не ходили ещё после жарких концертов (фанаты точно их ненавидят, Антон бы, находясь на их местах, поступил бы совершенно аналогично), но Арсению побоку, и он с усладой целовал его, не давая ответить, прижимаясь ближе и ближе, на что Антону по привычке оставалось обнять его за талию. Ох, как же ему не хватало весь этот день ощутить на себе эти тонкие губы, не боясь, что вас рассекретят в любой момент. — Но не сильнее меня, — продолжает Арсений со всей сочащейся искренностью и толикой гордости «ты мой», и слова мёдом раскатываются по жалобной Антоновой душеньке — тот всегда больше выражал свой язык любви через действия, намёки, до которых надо своей воронежской пустоголовостью дойти и разобраться в подлинном смысле. Антон отрывается от него, трогает волосы, зарываясь в них и приникая лбом к чужому. — А-арс, – с мурчащими пленительными интонациями протягивает Антон. — Что-о-о? — тут же подключается Арсений, сужая в лёгком подозрении глаза, пристроив без обращения его руки на свою задницу. — Что ты хочешь, Тош? Антон сжимает осведомлённые булочки (а это прям, да, булочки), ореховые такие, которые мнешь, мнешь и не можешь вдоволь насытиться. Арсений, чертяга какой, знает же, что это невыносимая слабость Антона. Была бы его воля — спал бы на них вечность. И как же стопроцентно он уловил весь настрой его, прелесть. — Тебя, — выдыхает с притяжением, с ощутимой влеченностью и рвущимся на кромсы желанием. — Не-не-не, — Антон уже алкает жалобно просить, ведь неправильно подумал, что тот злобно с ним играет в такие напролом умерщвляющие дразнилки, но не успевает: — Сначала моемся, а потом с чистым телом трахаемся. — Какой ты не романтичный, — вздыхает с тяжкостью Антон, медленно отрывая руки от его талии, словно не в душ отправили, а на гору Эверест, на зону выше восьми тысяч метров, называющуюся «смертью» из-за критически низкого содержания кислорода. — Может, я бы хотел потрахаться потными и грязными в чистой отельной постели? — Не нуди, родной, — Арсений напоследок хлопает того по заднице, заставив вздрогнуть, ойкнуть и цокнуть по-доброму, нисколько не удивляясь такому баловству. Дурачина. Свет в ванной включился автоматически жёлтым тёплым тоном, от которого плитка под мрамор заиграла кремовыми прожилками. Антон стянул вверх, низ, носки злодейски зацепились за пятки, потому, плюнув, скинул ногами. Залез внутрь душевой кабины, закрыл дверцу с хромированной рамкой, с матовым стеклом, на котором сразу выступил пар. Капли под лейку-дождь стекали по светлым коротким волосам, смывая остатки концерта, пыльного воздуха и набравшегося пота. Взявшись за флакон с шампунем с полки, пахнущий бергамотом и чаем, выдавил добрую порцию на макушку, начиная намыливать скоростно. На теле сразу самое важное: подмышки, грудь, между ног, быстро засим передвигаясь к остальным частям тела — никакого эротического подтекста. Взяв полотенце с подсушителя «лесенка», обтерся так буйно, будто солдат после марш-броска. Накинул на бёдра, выходя, оставляя за собой мокрые следы на плитке. — Чистый? — спросил риторически Арсений, лежа на кровати с телефоном. — А то, — улыбнулся довольно, бросив мокрое полотенце на кресло (Арсений закатил глаза, но промолчал, вставая и обводя на пару секунд очертания видневшегося члена), и рухнул на кровать, хлопнув подушкой. — Твоя очередь, я жду. Арсений, глядя из полуопущенных ресниц, хмыкнул и побрел в ванную. Шум воды оттуда был сперва тихий, а потом всё более громкий, наполняющий комнату; сквозь матовое стекло побежали струйки пара, и силуэт, поначалу прибывающий резкий, начал расплываться. Антон изначально не смотрел, не пуская туда взгляд, владея телефоном. Читал приходящие сообщения в канал, которые хлобыстали как из рога изобилия, благодарил знакомых по работе, только-только нашедших свободную минутку для написания поздравления. А потом глаза сами собой туда метнулись — огромная случайность, честно пионерское... Взглянул, сглотнул и провалился. Пропал. Тимур, прости, твое сообщение приятное, но тут есть дела поважнее. Сканирующее насквозь сбегающую по его груди горячую воду, прилипающие к вискам тёмные намокшие пряди, откидывающийся он на бортик и закрывающий глаза с таким размякшим, истомным выражением, будто собрался спать, но вместо этого медленно проводит ладонями по животу, от рёбер к паху, который, о, хорошечно видно с Антоновых сидящих обзоров. «Он не знает, что я смотрю», — убеждал себя Антон, но в тот же миг этот читающий мысли чёрт открывает глаза и смотрит прямо на него сквозь прозрачный акрил, несколько метров разделяющего их воздуха. И эти действа были не случайностью, не слепым блужданием, а целенаправленной, осознанной, почти вызывающей хитростной уверенностью. Вот почему тот так хмыкнул. А он, пень старый, не придал никакое значение. Как и то, что абсолютно забыл про эту прозрачную ванную комнату, оформленную по собственной недалекости. Ой блять. Попов продолжал глядеть запойно, пока Антон замирал на кровати с телефоном в руке, забыв про всё на свете, засмотревшись залпом на сточные капельки по Арсеньевой шее, по выпирающим ключицам, соскам, затвердевшие не только от горячей воды, и как его рука, та самая, только что лежавшая на животе, опускается ниже, туда, где вода искажает движения, делая их то более размытыми, то, наоборот, откровенными до неприличия. Антон понял, что это ахуеть, в ту секунду, когда Арсений, не прекращая наблюдения, чуть раздвинул колени и медленно, дразняще, от колена к паху и обратно, провёл пальцами по внутренней стороне бедра, опосля захватив себя за член, уже наполовину крепкий, сжав его с той лёгкой, свойственной жестокостью, примусившая сглотнуть. «Ты специально», — хотел сказать Антон, но не сказал, так как Арсений приоткрыл рот и громко, с хрипотой, на грани стона выдохнул. И этот звук, смешавшийся с плеском воды и запахом бергамота, ударил напролом прямо в пах, заставив сжать кулаки и впиться короткими ногтями в ладони. Арсений же, чертяга, продолжал водить рукой по члену, не ускоряясь, не замедляясь, напросто получая удовольствие от процесса и от того, что за ним ведётся слежка. Запрокинул голову, подставляя шею под струи и закрывая глаза, но уголки губ были приподняты в победной улыбке. Отлично завершается день рождения... Антон встал с кровати без задней мысли, как по наитию бездушный робот, не отдавая мозговой контролирующей функции отчет своим действиям — ноль запоминаний, как подошел к стеклянной стене, разделявшей комнаты, устраиваясь внутреннюю сторону ладони на холодное, влажное стекло. Арсений, который теперь уже не скрывал ни движений, ни звуков, делал то, для чего, собственно, и затевалась вся эта игра: мучил, дёргал за ниточки, на которые сам же собственноручно повесил Антона. И когда он опять открыл замыленные глаза на него снизу вверх, стало понятно: Пиздец пиздецовый, дороги назад больше нет. — Антон... — наконец сказал Арсений тихо, но так, что услышалось явственно сквозь расстояние. Бам. Слышали? Это терпение лопнуло, в точности воздушный шарик, проткнутый безжалостной иголкой. Антон послал все к черту, врываясь остервенело внутрь. В два шага оказываясь рядом с ванной, он перекинул ноги через бортик, забираясь целиком к Попову, смотрящий на него с одобряющим:«Неужели». Вода в ванной не успела остыть настолько, чтобы кожа покрылась гусиной. Да даже если и прохладнела сплошь, то они бы все равно не удостоили росинкой внимания, так как их тела, сплетенные в тесном пространстве акриловой чаши, горели. Исходящей духоты было достаточно, чтобы не замечать ничего вокруг, заострив зрение на выходящем дыхании, падающих, манящих для слизывания капельках, на ходячих по родной территории ручках. Антон прижался лбом к чужому, дыша через рот, из-за чего лицо Арсения согревалось. Фаланги обняли скулы, большие гладили горящие красные щёки — был до безумия очаровательным, уже более невинным, чем пару пыточных минут до этого. — Ты хочешь? — жарко прошептал Шастун, и вопрос был слышен чрез шум воды. Нужно было убедиться, что да, что Антон правильно всё понял, что даётся разрешение на последующие согрешения в стенах ничем не виновного отеля. Хотя, они же давным-давно акклиматизировались к таким раскладам... — Ты думаешь, я просто так решил тебя подразнить? — язвит Попов с устраивающимися ладонями на предплечьях. — Кто же тебя знает, козел вонючий, — и поцеловал, не давая и отголоски возможного преподнесенного ответа. Губы встретились в долгожданном поцелуе. Да, пятнадцать минут расставания — это уже невыносимая мука! Антон целовал требовательно, углубив поцелуй, сразу впуская язык и нащупывая тот ритм. Арсений ему не уступал, с одинаковостью отвечал голодно и глубоко, водя языком по нёбу, по внутренней стороне губ, по каждому миллиметру, куда мог вообще дотянуться. Руки провелись по чужому затылку, зарываясь по-свойски пальцами в его тёмные, влажные волосы, сжимая их в кулак — не больно, но ощутимо. Движение, знакомое до автоматизма, дало Арсению простонать прямо в рот ему и цапнуть потные предплечья. Теплый, вибрирующий стон перешёл из одного рта в другой, словно электрический импульс. Антон в ответ легонько прикусил его нижнюю губу, где была маленькая трещинка от ветра, и тут же зализал её языком. Арсений, чувствуя эту соль на языке (свою кровь? Антонову слюну? И то, и другое?), замер на миг, а потом с новым вдохом вцепился. Оторвавшись, Шастун аккуратно толкает Арсения к плитке, прижимаясь грудью к груди, вырывая из него еще один несдержанный стон — истинный лакомый кусочек, который хочется слышать снова и снова, поставить на рингтон и каждый раз быть с стоящим членом. Вот прям как сейчас: два мини-дружочка столкнулись друг с другом, а представители рвано выдохнули взаимно в рот от такого приятного соотношения. — Как же я тебя хочу, не могу уже, — горячо проговаривал в сердцах Антон, притрагиваясь к завлекательной шейке, моментом начиная обсасывать, чувствуя, как Арсений сжимает его короткие волосы, путая до беспредела, зарываясь в них без поблажек пальцами, проходя по кожице головы ногтями-царапками. — А-арс-с. Арсений толкается бедрами в его, посему вода малость болтыхается в сторону. Антон опускается неожиданно губами вниз и вниз, скатываясь медленной дорожкой, несколько неровной — он пытался не отрываться. Руки касаются ожидающей пробки от ванны, выдирая её, а руки Попова продолжают держаться за его волоски. Вода предпринимает пути отступления, и вокруг слива образуется прозрачная, еле-еле заметная воронка. Антон не спешит подняться вновь ввысь, дабы сызнова взять Арсения в плен своих рук и губ. Ну уж нет, он жаждет и доставить блаженство в нижнюю часть, потому прикладывается к спортивным, худым бёдрам, целуя каждое, облизывая языком. Одновременно с этим сжимает родные, разгоряченные булочки, растопыривая их под чужие, слышимые, наслаждающиеся вдохи-выдохи. Уста окружают собой встречающиеся, прилипающиеся, темные волосики, наконец-то подымаясь к затрагиванию желанного и ценного. Водятся около, язык скользит эластично по основанию, кружит вокруг головки с сочащейся чуточку природной смазкой — мигом облизывает, мыча с утолённостью. Не свои бёдра в захвате малеша дрожат, и Антон с придыханием поднимает голову наверх, кормясь всласть от увиденной картинки: тяжело дышащий Арсений задрал лик, кадык дёргался, по виску течёт грамм пота. Антон ухватился крепче за бедра, завораживаясь донельзя. Поигрался недолго вкуснющей головкой, снова возвращаясь на законное место — напротив родного вида, несколько возвышаясь этой разницей в семь сантиметров. Опять коснулся губенками потненной шеи, оккупируя, корябая слегка и зализывая извиняюще. — То-ош, — выдохнул Арсений, вверх и вниз опускаясь спиной по холодной кафельной плитке, перстнями застревая в районе распаленного затылка. — Да, мой хороший? — отщепляется от поживы, забираясь укусом в подбородок. — Тр-рахни меня уже, пиздец сильно, — с умоляющей молвой просил тот, смотря на него глазами с читающимся «я не могу уже». И кто же Антон такой, чтобы препятствовать этому? Но сначала... — Мой маленький, дай я с тобой наиграюсь, — с привкусом издевательства Антон паки кусается, покатываясь спуском вниз до манящей, очаровательной груди: у Попова она была прям в меру, как говорят давным-давно мужланы, что идеальная грудь должна умещаться в ладонь. Так вот.... Да. Она прям идеальная безбожно, эталонно подходит к нему. И Шастун наклоняется к ней впритирку, начиная собственные махинации: старту было положено с круговых движений большим пальцем, обводящий сосок по часовой стрелке широкими кругами, захватывая ареолу, а потом становилось всё уже, уже, пока не пошло описывание крошечных спиралей прямо вокруг вершины. Второй сосок оставался без внимания, только изредка Антон затрагивал мимолетно большим другой руки, как бы невзначай, раззадоривая и намекая, мол, его тоже ждёт своя очередь. И от этого неравенства Арсения бросало в жар, ибо выгибался, подставляя грудь, очевидно, молча прося закрыть данную проблемку. Наконец-то таки, наигравшись с первым пленным, Шастун перешёл к правому соску — и на этот раз без предварительных ласк, сразу всасывая и подключая зубы, легонько прикусывая, оттягивая, отпуская и снова прикусывая. Арсений малость вскрикнул от взошедшей неожиданности, потому что правое ухо у него было более чувствительным, и эта связь между соском и нервными окончаниями подстрекала его вздрагивать всякий раз, когда Антон сжимал зубы чуть сильнее. Оный, заметив это, стал чередовать: то ласкал языком, то прикусывал, то просто дул на влажную кожу, не оставляя ни малейшего шанса на спасение. Было скольжение по рёбрам, по межрёберным промежуткам; царапки ногтями, оставляющие белые полосы, которые тут же розовели. Арсений, глядя мельком на эти следы, чувствовал себя не возлюбленным, а холстом, на котором Антон пишет свою живую картину, окрашивающую серый мир своей яркой энергетикой. — Антон-н, прошу-у, — не унимался вымаливать Попов, уже становясь похожим на того самого кота из «Шрека»: глазки — миленькие и трогательные бусинки, но сделаешь что-то не так — и, секунда, ты уже весь покрыт травмами. В реальности, естественно, не так сурово, но пытаться выловить эту волну все же реально не стоит.... Антон целует просящего в живот, слизывая подсыхающие холодные капельки. Да, надо уже чуточку ускориться, поскольку ноги начинают на твёрдой поверхности ванны оказывать знаки: «Эй, неприятненько уже становится!», и Шастун берётся за любимые худые бока. — Повернись, Арсень, — без толики хитровыебства и чего-то скрывающего, с нежностью в гласе. Арсений послушно повернулся спиной, медленно, почти нехотя. Не потому, что не хотел, а из-за ватных ног, плохо слушавшихся в скользкой ванне. Холодный мокрый кафель, к которому прижалась собственная оголенная грудь, выбил дыхание, заставил выгнуться и упереться лбом в гладкую поверхность. Теперешно он стоял лицом к стене, с широко разведенными руками в стороны, как будто его уже распяли, хотя никто его не держал. Просто так было легче держать равновесие и не умереть в свои сорок три года (отличный подарочек на тридцатипятилетие) так глупо. Да и спина, от шеи до копчика, открывалась Антону целиком и без помех, во всей своей уязвимой наготе, с каждым позвонком, выступающим под кожей. И каждой красивой родинкой. Вода в ванне давно ушла, оставив на акриловом дне только липкую влагу. Нагие ступни Арсения немного скользили, но он не пытался удержаться, наоборот, чуть подался тазом назад, подставляясь, бессловесно приглашая. Антон замер у него за спиной. Был так близко, что тепло его тела раскаляло мокрую кожу, но не касалось, оставляя миллиметры воздуха, казавшиеся Арсению непереносимыми. И смотрел. Смотрел вековечно, как смотрят на небо с плывущими облаками дети, вглядываясь, правда ли это или они просто неподвижны; как смотрят на огонь, когда дрова уже прогорели до углей и последнее тепло уходит в золу. Взгляд жадно гулял по лопаткам Попова, по позвоночнику, по ложбинке между ягодиц. В нескольких местах были оставшиеся водные следы, и подобное невесомое скольжение было почти осязаемым. Арсений чувствовал всем телом: вставшими волосками на затылке, кончиками трепещущих пальцев, прижатых к кафелю. — Шаст, не томи, — прошептал в стену, не поворачивая головы. Антон ничего не ответил, но придвинулся вплотную, положив свои медвежьи ладони на талию, прижимая его бёдра к своим, давая почувствовать, насколько он готов, насколько твёрд член, упирающийся в ягодицы. Арсений простонал от кайфового соединения, точно пазлы встали в складный ряд. Антон отстранился, проводя большими пальцами по внутренней стороне, прервавшись на мгновение у самого входа, обводя круги, но не касаясь того места, уже горевшего и пульсировавшего. — Ты такой красивый, — услышался низкий любимый голос, пробирающий давным-давно, с того первого «Опоздание», до чёртиков. Тембр был таким властным и строгим, а молодой тридцатилетний Попов, как и сейчас, тяжело сглатывал от бессилия к собственному возбуждению. Хотелось еще коварски пошутить в своей манере, что Шаст ошибся, и жопа — не лицо, на округлостях нет его глаз. Но сдержался. — Твоя задница, — продолжалось с поглаживаниями в то самое место, чуть выше ануса, где кожа особенно тонкая и чувствительная, — это преступление. Ты знаешь? Ты ходишь с этой задницей по съёмочным площадкам, сидишь в этих своих джинсах и шортах на пробежке, и никто не знает, что я с ней делаю по ночам. Никто, Арс. Арсений вновь мог бы что-то острое ответить, только теперь это не случилось не из-за сдержания, а потому что Антон наконец коснулся пальцем входа, чуть налегая, обводя круговым движением. У него подкосились ноги, и он повис бы на руках, если бы не упёрся лбом в стену. Хлоп-хлоп-хлоп по заднице. М-м, как приятно. Повилять бы ещё призывно в стиле Серёжи из одного выпуска шоу «Истории». — Антон, — позвал, и вышло почти что жалобно — тон, схожий с какой-то типичной тянкой, бесил его самого, но ничего не мог с собой поделать. Это все аура проклятого А.Ш и что они не занимались сексом почти сутки (в душе тем более —сколько давно!). — Антон, хватит, я сейчас не выдержу. — Чего хватит? — Антон наклонился, поцеловав его в лопатку, проводя языком по позвоночнику, снова выпрямляясь. — Я только начал. Безжалостный баран. На то и овен. Этот огненный всё-таки взял с полки флакон со смазкой, выдавливая на пальцы щедрую порцию (Арсений в который раз утерпелся от победного возгласа). Потёр, согревая, и снова коснулся входа, на этот раз не отстраняясь, а надавливая чуть сильнее, вводя только кончик пальца — на полсантиметра, не больше. Арсений выдохнул судорожно, как после долгой задержки дыхания, и подался назад, пытаясь насадиться глубже, но Антон убрал каверзно руку и тихо рассмеялся. — Нет, так не пойдёт. Я решаю, когда и как глубоко. Ты только принимай. — Я принимаю, — прохрипел Арсений. Ей-богу, еще пару минут пытки — и эти пальцы он сам вставит в Шастову задницу. Антон снова ввёл перст глубже — до первой фаланги — и остановился, позволяя привыкнуть. Следом, получив кивок, начал двигаться медленно, то почти выходя, то снова входя. Ритм был слишком рассчитанным на то, чтобы свести Арсения с ума. Ввелся таким же темпом второй палец, раздвигающий ножницами, растягивая, массируя изнутри; третий подтянулся к остальным, уже не неспешно заходя, а буквально врываясь. — Пожалуйста, Тош, — выдохнул Арсений, прекрасно зная, как уменьшительное, почти детское, используемое в самые уязвимые моменты, вариация имени действует похлеще пенталгина от похмелья. — Я сейчас сам кончу, а ты даже не вошёл. — Сука, Арс, сейчас-сейчас, — быстро заканчивая растяжку, вытерев испачканные пальцы. Что и требовалось доказать. Вот такая геометрия имени Шастуновская. Арсений повернул голову, насколько мог, прижатый щекой к стене, видя с такого ракурса сосредоточенного Антона — всего, с ног до головы — с бешеным, неутолённым желанием, который приставил член к входу, приостановившись, и Арсений, чувствуя эту горячую, твёрдую плоть у себя между ягодиц, прошептал конечное: — Давай. Глаза в глаза. В одних — покорность и небольшая трепетность, в других — максимальный пожар и надетая власть. Включённый лев, а не милый котёночек или щеночек голден ретривер. Дюйм за дюймом, чтобы прочувствовать каждое движение и расширение, когда мышцы поддаются, принимают, сжимаются. Антон входил, входил и входил, пока не упёрся полностью, в честь чего по ванной комнате раздались одновременно звуки взаимного настигшего удовольствия. Темп поначалу был нескоростной, но с каждым сделанным толчком ускорялся, становясь напористым, иногда периодами глубоким, по самые яйца. От прозвучавшего стона, исходящего от Арсения, Антон буквально снимает тормоза с велосипеда — двигает, толчками жёсткими и грубыми вбиваясь, с жарким дыханием, аналогичным кузнечным мехам или огнедышащему дракону. Попов, кладя большой и крупный «х», стонал запредельно громко и разухабисто. Стоны отскакивали по влажным стенам, спутывались где-то сверху под потолком и растворялись в чрезмерных грубых толчках и акустике неутихающих шлепков. Антоново мычание и обжигающие в затылок вдохи-выдохи слышались очень хорошо, к ним вкрапливались укусы, делающие славную пульсирующую боль. Уткнувшаяся Арсеньева щека сдвигается туда-сюда по плитке, маленько отрезвляя и не вручая мозгу сплошь заклубиться. Хорошо. Непереносимо хорошо. Вырвиглазно хорошо. Член капал изымающейся смазкой, потираясь об края стен, пачкая их; рука собственная проходила по нему с такой же скоростью и отношением, как в него толкался чужой, растягивающий бархатные стенки, заставляющий зиять и сжимать скользящие ладони. – А-арс, — протянул несколько рычаще Антон, сдавливая болюче талию, кусая загривок и тут же непроизвольно лизав в стиле собачки. — Конча-ай. Арсений — все. Арсений не может. Арсений послушный мальчик, потому тут же на высокой нотке стонет; стон кажется почти что девчачьим, но так плевать, когда внутри чувствуется скатывающаяся сперма, а на ушко —такой же родной, наполненный ражем стон. Антон первым пришёл в себя: медленно вышел, разворачивая несопротивляющегося Арсения к себе, прижимая к груди, гладя по мокрым волосам. — Ахуенно. Арсений поднял голову, улыбаясь со всем довольством и пошаркал по еще ощутимому ёжику. — С днем рождения, Тош.