Holy In A Sense

      Нагруженные несколькими чехлами с пиджаками, парой рюкзаков и пакетов, Барти и Пандора плетутся на третий этаж тускло освещённой парадной.       Хорошо, что Пандора на машине, иначе Барти бы просто не вывез везти всё это дерьмо – одежду, если быть точнее – на метро. А денег на такси у него нет, впрочем как и всегда.       Они останавливаются у входной двери, Барти кое-как вытаскивает из заднего кармана набитого рюкзака ключи, а Пандора устало упирается в штукатуренную стену плечом. Она очень сильно напоминает Эвана – их лица почти одинаковые, будто один человек в двух версиях: женской и мужской.       Дверь тихо поскрипывает и они вваливаются внутрь. Из гостиной и кухни горит свет, слышится тихое звучание музыки. Барти сразу узнаёт – кажется, это «Shampoo Suicide». Бессмысленная песня.       Пакеты, чехлы и рюкзаки с грохотом валятся на пол. Эван выползает в прихожую – его совершенно чистое, нетронутое бодимодификациями тело, не прикрывает ничего, кроме трусов. Чуть длинноватые светлые волосы уже почти касаются плеч.       – Привет, – он нежно улыбается, подходя к только что вошедшим Барти и Пандоре. Наклоняется к девушке, ласково целует её в обе красноватые щеки. – Привет, дорогая.       Барти сдерживается, чтобы не поморщиться. Снимает кеды, вставая носками на пятки, и оставляет их валяться как есть, а сам перешагивает через вещи и проходит в квартиру. Сразу на кухню.       Краем уха он слышит, как Эван предлагает сестре остаться и поболтать, но та отказывается и говорит, что у неё встреча с парнем. С тем самым хиппарём? У которого ганжа по карманам распихана?       Странно, что Эван не выражает по этому поводу беспокойства. Он же такой правильный, он же за трезвый образ жизни, мать его.       Барти умывается холодной водой прямо в кухонной мойке, попадая каплями на чёлку и футболку. Пытается прислушаться, о чём говорят Розье, но они оба понизили голоса на пару тонов. Наверное, обсуждают, какой Барти беспомощный и несамостоятельный.       Точно. Они точно его обсуждают.       Это длится всего несколько минут, после чего из прихожей слышится, как Эван закрывает входную дверь. Раздвигает котомки со шмотками. Какие-то уносит к Регулусу в комнату – пусть сам потом их разбирает.       Песня уже закончилась, а следующая не началась. В квартире стало тихо – для Барти оглушительно тихо. Он слышит только редкий скрип деревянных половиц и чужое задумчивое мычание.       Эван заходит на кухню.       – Как прошло? – интересуется он, подходя к Барти сзади – а тот стоит перед раковиной, держится на край кухонной столешницы. С подбородка капает вода. Эван гладит его по спине.       – Нормально, – Барти вытирает лицо ладонями и оборачивается. Теперь они смотрят друг на друга – Эван почти с родительским трепетом, а Барти, наверное, устало. Он заебался.       – И всё? Нормально? – Эван тихо хихикает. Он проводит тёплыми ладонями по плечам Барти, опускается на оголённые короткими рукавами футболки руки.       – Да. – А что ещё можно сказать? Что Регулус долбоёб, раз так переживал и себя накручивал? Потому что облажаться на таком показе – сложно. Сложнее, блять, чем пошить вещи и собрать коллекцию из пятнадцати образов.       Эван хмурится, но смятение на его лице появляется лишь на секунду. Подушечками пальцев он гладит руки Барти, усыпанные татуировками. Надавливает большими пальцами на сгибы локтей, где вены; обводит выпуклые продольные шрамы.       Внимательно разглядывает лицо Барти: исхудалое, с веснушками и всегда наполовину прикрытыми карими глазами, в которых совсем уже нет блеска. Просто два почти чёрных пятна.       – Что-то случилось? – обеспокоенно, но сохраняя свою нежность, спрашивает Эван.       – Я просто устал, – не в силах больше смотреть ему в глаза, Барти отворачивается в сторону окна, и Эван ему не препятствует.       Просто Эван знает, как Барти устал. И речь вовсе не о показе.       Барти устал каждый день заставлять себя думать о том, что он самостоятельно выбирает трезвость. Выбирает жизнь. Выбирает деятельность. Он думает, что поборол зависимость – но он обманывает самого себя.       Потому что каждый день, выбирая трезвость, Барти думает ещё и о том, как бы хотел пустить по венам дозу метамфетамина.       В основном его останавливает отсутствие денег. Ещё немного – стыд перед Эваном и Регулусом, которые полностью его содержат и когда-то вытащили из полной задницы. Ещё меньше – совесть.       Совести у Крауча, кажется, нет совсем.       Эван отходит от него и садится за стол, подгибая к себе ногу.       Они молчат.       Тихо жужжит холодильник. Из крана капает вода. Под окном проезжают машины.       И этот момент, почему-то, начинает походить на сон. Начинает ощущаться как невесомость, несущая в небытие. И Барти будто смотрит на самого себя со стороны – вот их небольшая кухня, вот Эван полуголый сидит за столом, вот Барти стоит у раковины.       Вот он достаёт из выдвижного ящика нож, вот начинает полосить лезвием по руками. По рукам, по шее. Несколько раз по одному и тому же месту.       Кровь брызжет на пол, на кухонный гарнитур, на обеденный стол, на Эвана. Она тёплая и солоноватая, начинает вытекать изо рта.       Барти закрывает глаза, потом открывает – и вот он снова он. Вернулся в своё тело и на своё место. Эван всё ещё сидит перед ним и обеспокоенно смотрит. Холодильник всё ещё тихо жужжит – наверняка в нём пусто. Нож в ящике.       Секундная вспышка дереализации заканчивается, оставляя горький привкус на корне языка.       – Как думаешь, – голос Барти немного хрипит. – Регулус нас стыдится? Меня?       Эван встаёт, снова подходит к нему и не может сдержаться – бережно гладит ладонью по щеке, отчего Барти почти блаженно закрывает глаза.       – Почему ты думаешь об этом? – тихо, даже немного боязливо, спрашивает он у Барти.       И правда – почему Барти думает об этом? Почему испытывает стыд за своё существование? Каждый день он обрекает своих единственных близких людей на заботу. На постоянное содержание.       Ему стыдно за то, что в свои девятнадцать он уже два раза лежал в реабилитационном центре для малолетних наркоманов. За то, что на руках не видно ёбаных вен.       За то, что он даже не закончил школу, что уж там говорить о колледже или универе. Несколько раз Барти подрабатывал грузчиком, мойщиком посуды в забегаловке в красочном Уолворте, пытался работать бариста. Ни на одной подработке Барти не продержался дольше месяца.       Ему стыдно за то, что отец от него отказался ещё два года назад – Барти тогда было семнадцать лет и у него впервые случился передоз. Он чуть не умер в отцовском «Бьюике», ключи от которого выкрал поздно вечером.       Отца разозлило то, что Барти своей блевотой и слюнями испортил обивку салона. Да как ты посмел, мелкий подонок, ширяться в моей машине?! Как ты посмел?!       Он без зазрения совести сдал оболтуса сына в рехаб, и уходя сказал ему, чтобы тот никогда больше не возвращался на порог их дома.       Барти не возвращался туда до сих пор.       – Не знаю. – Неправда. Барти знает – это ясно как божий день. Потому что я не хочу, чтобы... Чтобы что, Регулус?       Чтобы твой потенциальный ёбырь увидел, с кем ты живёшь в одной квартире?       Он вздыхает, глядя на Эвана.       На ангельского и добрейшего Эвана, который чуть больше полугода назад убирал с пола блевоту из жёлчи и менял постельное бельё – Барти сильно потел и несколько раз непроизвольно мочился, когда его хватала сильная судорога.       На Эвана, который плакал вместе с ним, обнимая и испуганно прижимая трясущуюся голову к своей груди. Барти плакал от боли, Эван – от страха.       – Я не думаю, что он тебя стыдится, – он проводит ладонями по волосам Барти, зачёсывая назад чёлку. Улыбается своей привычной белозубой нежностью. Такой весь аккуратный, нектарный. – Ну чего ты?       Барти кривит губы, подбородок вздрагивает, и из глаз хлещут слёзы – позорно стекают по щекам, стекают по носогубным складкам на искусанные губы. Их солёность обжигает. Эван обнимает его, держит за плечи и за затылок, успокаивающе поглаживает.       В конце концов, Барти стыдно просто за себя. За то, какой он есть.       – Тш-ш, всё хорошо, – шепчет Эван, запуская пальцы в отросшие волосы, и Барти почти обессиленно обмякает в его тёплых и обнажённых объятиях.       Эван позволяет ему плакать столько, сколько ему нужно. Позволяет уродливо и глупо всхлипывать, вытирать сопли о его плечо. Он держит Барти крепко, но не теряет своей чуткости и отзывчивости.       И от этого Барти хочется рыдать ещё сильнее. И он рыдает, он почти воет. Как Эван – такой прекрасный и заботливый Эван Розье – всё ещё его терпит? Всё ещё его любит? Успокаивает? Помогает?       Как?!       – Милый мой, – он шепчет, гладит Барти по голове. Гладит, как маленького брошенного котёнка, у которого сил нет, чтобы подняться. Его нужно выкормить и отогреть, обработать от зараз и придумать милое имя. – Милый мой...       Барти шмыгает. Постепенно отстраняется, вытирает ладонями мокрые щёки и глаза. Отпустило, вроде. Вроде стало полегче. Очередная минутная слабость прошла.       Теперь болит голова и нос заложен – Барти шмыгает ещё пару раз.       – Я в порядке, – сдавленно говорит он Эвану. Он не в порядке в целом, но сейчас – вполне. Сейчас ему просто нужно было выплюнуть эмоции, что он и сделал.       – Хочешь кушать? – Эван продолжает гладить его по голове, теперь двумя руками. Убирает с лица чёлку, смотрит мило и ласково, наклоняя голову вбок. Слегка сочувственно улыбается.       Барти кивает.       Смотрит в окно – майский вечер темнеет.       – А если... – он прокашливается. – А если Рег начнёт с ним встречаться? Что с нами будет?       Эван ставит на газовую плиту чайник, зажигает её и молчит. Вопрос заставляет его растерять уверенность и непринуждённость. И Барти, кажется, слышит как стучит чужое сердце. Как Эван набирает в лёгкие воздух – глубоко вздыхает.       – Наверное, нас уже не будет.