Твари

*** Я иду по коридору корабля в тонком черном термобелье. Под мышками въевшиеся пятна от пота, на груди — потеки жижи, которая до конца уже не отстирывается. Воняет от меня тухлятиной и озоном от импульсника. Обычное дело. Мы на орбите третьи сутки после зачистки. Четвертая планета за полгода. Сколько их еще будет — хер знает. В каюте я один, не потому, что командир: тут все по одному живут. Хоть какой-то комфорт для тех, кому уготована скорая смерть. Велько на другой стороне коридора, но я слышу через переборку, как у него там кто-то стонет. То ли Милош из обслуги, то ли сам Велько. Хер его разберет, и мне, если честно, насрать. Я ложусь на койку и смотрю в потолок. Серый, с сеткой трубопроводов, вентиляционной решеткой, одной лампой, бросающей в каюту тусклое пятно света. Я знаю здесь каждую царапину, могу по памяти их пересчитать, если захочу. Не хочу. Думаю о другом. Я — Огнен Радич. Должен был подохнуть пять лет назад, когда сепаратистов накрыли при подготовке диверсии в одном из портов. Меня взяли живым, не потому, что пожалели, просто хер, который захватил меня на месте, не отклонялся от протокола и на месте меня не порешил, хотя это тоже обычное дело, а командиру гарнизона, которому на протоколы посрать, приспичило лично пострелять. А пока он дошел, меня уже упаковали и передали серьезным людям выше. А выше — у них свои приколы. Сепаратистов не щадят. Это я знал еще когда подписывался косить республиканских мудаков. Единственная замена смерти, если попался — ссылка в десант. И трибунал решил, что я еще могу послужить. Не Республике, нет. Послужить пушечным мясом на той стороне, куда нормальные ссать боятся ходить. И вот я шестой год здесь. Зачищаю схроны, кошу тварей, возвращаюсь на корабль, снова лечу, снова кошу. Власти не могут избавиться от угрозы черных тварей раз и навсегда. То, что мы делаем в десанте — временная мера. Латаем дыру, пока она не расползлась окончательно, хотя плодятся и расселяются по галактике твари так быстро, что это все равно что воду ситом черпать. И когда-нибудь они доберутся и туда, где сидят жирдяи в центрах принятия решений. До столиц, до тех, кто отправляет нас на убой, подписывая бумажки в креслах с подогревом. Я до этого не доживу. И, честно говоря, мне насрать. В перерывах между зачистками мы тут конкретно скучаем. Корабль летит к следующей точке от нескольких дней до нескольких недель, иногда дольше. И все это время мы заперты в железной коробке с одними и теми же рожами. Кто-то ебется. Кто-то бухает самопал, синтезированный из чего попало, от которого слепнут крысы в трюмах. Кто-то смотрит старые фильмы о любви, тупо пялясь в экран с бессмысленной улыбкой, как будто забыли, что любви для нас больше не существует. А я проваливаюсь в пустоту в своей голове. Отключаюсь. Пялюсь в никуда. Иногда это лучшее, что можно сделать с собой в таких условиях. Но сегодня в голове не пусто. Там этот мужик. Под тридцатку ему. На лицо — мальчишка, если бы не синяки. Длинные ресницы, разбитые губы, темные глаза. Такое лицо, которое я никогда не должен был запомнить. Но запомнил. Я лежу, смотрю в потолок и думаю о нем третьи сутки. Живой, блядь. Переживший не один день в плену у черных тварей. Может, неделю. Может, месяц. Я видел, что они делают, видел, в каком состоянии находили других. За все пять лет лично мне выживших не попадалось. Но его сканировали. Я знаю, потому что сам ходил к медикам, якобы за обезболом для плеча, хотя у меня полный ящик этой наркоты, а на самом деле спросить. Сказали, нихрена в нем нет этих блядских яиц. Ни личинок, ни спор, никакой хероты, которой твари заражают людей. Чистый. Просто избитый, изломанный, изнасилованный до полусмерти человек. Его отправили в лазарет. Я продолжаю думать о нем. О том, как он дрожал в моих руках, как стучал зубами о броню, как пах сладковатой гнилью, которая, наверное, уже не от тварей, а от того, что внутри него все сгнило заживо, пока он ждал смерти. Я не могу уснуть. Не потому что мне страшно или противно. А потому что я все время глаза его вижу. Пустые. Но не мертвые. На третьи сутки я натягиваю штаны и тащусь в коридор. Велько как раз выходит из своей каюты, без формы, в одних трусах, с красными глазами и засаленными волосами. Пахнет от него перегаром и чужим потом. — Куда на ночь глядя? — спрашивает он, щурясь. — В лазарет. Он смотрит на меня, ждет объяснений. Я не обязан их давать, мы не в армии, мы — сброд, которого сволокли сюда подыхать, а я командир этого заведомо мертвого отряда. Но Велько — это Велько. Он, считай, друг. — К тому, кого вытащил, — говорю я. Велько отмахивается устало, будто муху отгоняет. — Да вскроется мужик все равно. Не жилец. То, что твари делают, ни один нормальный человек не переживет. — Он зевает, трет лицо ладонью. — Даже если яиц нет. Башка у него сломана. Ты видел его глаза. Он уже там, где нас с тобой пока не ждут. Я не спорю. Потому что сам так думаю. Но все равно иду. Коридоры корабля пустые в это время. Лазарет в хвостовой части, рядом с грузовым отсеком. Я слышу голоса еще до того, как сворачиваю за угол. — Да не двигайся ты, ебаный в рот! — это голос Артура, одного из фельдшеров. Артур здоровенный мужик с руками-лопатами, и злой, как цепной пес, когда кто-то не слушается. — Сука, по ноге мне заехал! — другой голос. Я выхожу из-за угла и вижу. Вокруг койки в углу двое медиков — Артур и молодой парень, новенький, имени которого я пока не запомнил. На столике рядом стоит таз с теплой водой, губки, тряпки какие-то валяются. Обычный набор для гигиены лежачих. Пациент сидит, вжавшись плечом в стену так, словно дыру в ней протереть пытается. Голый, весь в тех же синяках, только сейчас при свете ламп они кажутся еще хуже — темно-фиолетовые, переходящие в черноту, с желтыми краями, как у гниющих фруктов. Кожа на ребрах натянута так, что видно каждую косточку. И внизу, между ягодиц темное, запекшееся месиво. Я не рассматриваю. Рассматривать там нечего. Они пытаются его помыть, он отбивается. Не кулаками, кулаки, наверное, не слушаются. Он просто отталкивает их руки, дергается, сжимается, пытается закрыться. И орет, не словами, а каким-то звериным, горловым звуком. Артур уже занес руку, чтобы ударить, просто чтобы успокоить. У нас так принято — если не слушается, значит, не так уж больно. Я делаю шаг. Мои ботинки тяжело стучат по металлическому полу. Я не специально. Просто я тяжелый. Парень видит меня. И замирает. В одну секунду, как будто кто-то звук в нем выключил. Все его тело — от плеч до трясущихся коленей — сдувается, руки падают, челюсть перестает дрожать. Он смотрит на меня, и в этих глазах, в которых третьи сутки назад не было вообще ничего, появляется что-то. Не надежда, не узнавание, что-то совсем черное и вязкое. Страх. Настоящий. Такой, от какого током в пальцы стреляет и язык немеет. Он меня боится. Больше, чем медиков. Больше, чем того, что с ним твари делали. А я смотрю на него и вдруг понимаю, что меня колотит изнутри. Не дрожь — злость? Нихуя. Что-то, для чего у меня нет названия. От этого ком в горле, хотя у меня никогда не бывает кома в горле, потому что я — Огнен Радич, и меня закаляли в таких местах, где сопливых не держат. — Я забираю его, — я говорю твердо. Артур оборачивается, смотрит на меня как на идиота, потом переводит взгляд на парня, на меня снова. — Радич, он не мытый. У него там, — Артур кивает вниз, — все разорвано нахуй. Ему антибиотики колоть надо, кровь останавливать… — Я сказал. Сам отмою. Сам вылечу. Артур открывает рот, чтобы возразить. Новенький медик тоже тянется сказать что-то умное. Они оба знают, что я не медик. Что у меня руки по локоть в чужой крови, но лечить я не умел никогда. Они хотят спорить. Но они меня боятся. В десанте все боятся Радича. Не потому, что я самый сильный или самый жестокий. Просто я тот, кому нечего терять. А таких не переспоришь, таких стороной обходят. Артур молча отступает, бросает губку в таз, отходит к столу и демонстративно начинает перебирать ампулы, делая вид, что ему плевать. Новенький пятится сразу, не дожидаясь команды. А я смотрю на парня. Он все так же прижимается к стене. Глаза как две огромные черные дыры. Он дрожит. Не так сильно, как тогда в схроне, но все равно вибрирует мелко, как подбитая птица, которая не понимает, почему ее еще не добили. Он меня боится. Это правильно. Я опасен. Я убивал республиканцев, тварей, а однажды — своего же, когда тот начал выблевывать личинки тварей прямо в отсеке. Я — то, чего стоит бояться. Но сейчас я протягиваю ему руку. Не в перчатке, голую, с мозолями на пальцах, с меткой заключенного на запястье, поверх которой толстенный шрам, но она все равно читается. — Пойдем, — я говорю хрипло. — Я не трону. Он смотрит на мою руку, потом на мое лицо, снова на руку. И я вижу, как он делает над собой усилие. Такое, какое, наверное, не делал никогда, потому что боится до усрачки. Вижу, как все внутри у него кричит "нет", но есть что-то, что пересиливает. Он медленно, очень медленно, берет меня за запястье. Пальцы у него холодные, с шершавыми ошметками крови, ломкие, как сухие ветки. Я сжимаю их в ответ, осторожно, не сильно, и поднимаю его с койки. Он не может стоять, ноги подкашиваются сразу, он наваливается на меня грудью, и я снова чувствую его запах, больной, чужой. Но есть в нем и живая какая-то нотка. Я накидываю на него простыню, не потому, что стесняюсь, а потому что в коридоре холодно, а он и так уже синий от синяков. Подхватываю под спину и веду, почти несу, потому что он волочится, как тряпичная кукла. Мы идем через весь корабль, Велько встречается по пути, смотрит, качает головой, но ничего не говорит. Парень трясется всю дорогу. И при этом вжимается в меня, хотя я для него явно самое страшное существо на этом корабле. Я не понимаю, почему он меня не отталкивает. Но веду в свою каюту. И почему-то мне кажется, что это самая правильная вещь, которую я сделал за последние пять лет ссылки в ад.