Твари

*** Я поспал. В какой-то момент меня все-таки разморило, и я забрался на койку с краю. Он даже не проснулся, только что-то пробормотал во сне и свернулся плотнее, но места не занял, будто даже во сне знает, что надо ютиться, не расползаться. Я лег спиной к нему, чтобы он, если очнется, не обосрался от неожиданности. И вырубился. Утром он все еще спит, как будто выключили. Даже не двигается, только дышит ровно и глубоко. По ходу, он до этого черт знает сколько нормально не спал. Я смотрю на него пару секунд — волосы топорщатся над подушкой, ресницы черные, длинные, на всю щеку ссадина, но лицо умиротворенное. Не хочу его будить. Осторожно сползаю с койки, натягиваю чистое термобелье и выхожу. Нужно пожрать. И ему что-то притащить. Раз ему среди людей плохо, пусть в каюте жрет. Суп какой-нибудь, может, тост. Хер знает, что он любит. Но хоть что-то, кроме медицинской дряни, какую ему в шприцах кололи. Столовка почти пустая. Я беру поднос, наваливаю стандартный паек, плюс беру второе — для него. Кашу, бульон, кусок хлеба. В карман сую два яблока — не сильно свежих, с подпревшими боками, но лучшие у нас появляются только после высадок на дозаправку, последняя неделю назад была. Только сажусь за стол, как слышу сбоку: — Утро, Радич. Велько подваливает с видом человека, который что-то знает и горит желанием поделиться. Садится напротив, даже не спрашивая. Барабанит пальцами по столу — он так всегда делает, когда нервничает. — Слышал, — он говорит, понижая голос. — У зверька твоего чип был вшит. — Он делает паузу, давая мне осознать. — Вытащили в лазарете, когда его обрабатывали. Только расшифровали. Чип. Стандартный армейский идентификатор. Вшивается под лопатку каждому солдату Республики. И если он вшит, значит… Велько протягивает мне распечатку. Сложенный пополам лист тонкой бумаги. Я разворачиваю. Читаю. И кусок застревает в горле. Имя: Ковач, Деян. Звание: сержант, пехотный гарнизон. Часть: 12-я отдельная механизированная бригада. Место службы: Форпост "Гранит", город Арея. Арея. Город, где меня взяли пять лет назад. Где меня судили, клеймили и отправили в десант. Где я должен был умереть, но меня пощадили, потому что тварей кем-то нужно выкашивать. Деян Ковач числится пропавшим без вести. Дата последней регистрации чипа: семьсот тридцать два дня назад. Семь месяцев. Он пробыл у тварей семь месяцев. Я смотрю в этот чертов лист и не могу выдохнуть. Это невозможно. Мы ничего не знаем про них. Про тварей. Только то, что они нас жрут, ебут, используют как инкубаторы для своих яиц и убивают. Их никогда не исследовали — они не даются живыми, убивают себя, когда их пытаются взять. Никто не знает, как они устроены, откуда берутся, чего хотят. Только что они — мясорубка, которая перемалывает людей в фарш за дни, максимум — за недели. А он продержался семь месяцев. Деян Ковач. Семь месяцев среди них. И не сломался до конца. Не стал инкубатором, сканеры не обманешь. Не сдох. Выжил. И теперь лежит в моей каюте в моей футболке и сопит во сне. Я поднимаю глаза на Велько. Он смотрит на меня внимательно, но без издевки. Сам, по ходу, тоже под впечатлением. — Семь месяцев, — говорю я. — Семь, — кивает Велько. Помолчав, добавляет: — Я тут подумал, пока ты дрых. Он столько продержался. И не стал инкубатором. И не сдох. — Велько наклоняется ближе, понижает голос до шепота: — Он находка, Радич. Его наверняка поисследовать в Республике будут не прочь. Мы могли бы… Я поднимаю на него тяжелый взгляд. Не говорю ничего, просто смотрю. В голове проносится: послать. Послать на хуй. Послать всех мудаков в Республике, которые захотят забрать его и резать на столах. Отдать его туда, откуда я сам сбежал через ссылку в ад — в руки тем, кто смотрит на человека не как на человека, а как на образец с разной степенью полезности. Велько смотрит на меня секунду. Потом вдруг ржет. Громко, на всю столовку, так что пара голов оборачиваются. — Да ладно тебе, Радич, — говорит он, отмахиваясь. — Пошли нахуй эти мудаки в Республике. Я ж не всерьез. Но я вижу — всерьез. Сначала всерьез. А потом передумал. Потому что знает меня. Знает, что я скажу. И согласен. — Не отдадим, — говорю я. — Не отдадим, — кивает Велько. И добавляет уже без шуток, тихо: — Только что ты с ним делать-то будешь? Он не боец. Не грузчик. Не медик. Нахуя он нам в десанте? Я смотрю на поднос, на вторую порцию каши, которую взял для него. — Хуй знает, — отвечаю честно. — Но не выкидывать же. Велько молчит. Тоже пялится на эту кашу. Я вижу, как у него в голове что-то щелкает. Он не идиот. — Ты его вытащил, — говорит он наконец. — Ты и решай. Но если что-то пойдет не так — а что-то всегда идет не так, командир — я предупреждал. — Заметано. Я встаю, забираю оба подноса. Велько остается сидеть, смотрит мне вслед. В голове все еще крутится распечатка. Деян Ковач. Сержант. Гарнизон Ареи. Город, где меня брали. Он наверняка был среди тех, кто меня брал. Пять лет назад. Прицел на меня, автомат на изготовку, приказ "лежать, сука, не двигаться, стреляю". А теперь он спит в моей койке, и предлагал мне себя ночью, потому что думал, что иначе его отдадут, чтобы препарировали. Я трясу головой, отгоняя наваждение. Иду к каюте. Толкаю дверь. Он не проснулся. Лежит, свернувшись клубком. Солнечный от лампы, изгибаясь, бросает тень от вентиляционной решетки, на его лицо, и оно кажется почти живым. Я ставлю поднос на ящик, сажусь рядом. Не бужу. Пусть спит. Потом поговорим. Когда он будет готов слышать, что он не вещь. И что его не выкинут. Даже если он больше никогда ничего не предложит. А пока я просто сижу и смотрю на то, как заживает чужое горе. И свое. Потому что оказывается у меня тоже есть что-то, что заживает. Не знал.