Твари

*** В каюте Деян сразу скрывается в душевой, шаркает босыми ногами по полу, заходит за перегородку, и я слышу, как он там замирает. Вода не включается. Я сажусь на койку, смотрю в стену. И думаю. Что я сделал-то сейчас? Рука еще помнит. Я сжимаю и разжимаю пальцы, они словно заново слушаться учатся. И ощущение не отпускает. Как член его в моей руке пульсировал. Как он стонал, не сдержано, не от боли, а так, будто что-то прорвало внутри, что годами там под замком копилось. Как он выгибался, хватаясь за мои плечи. Я невольно поднимаю руку к лицу. Не знаю, чем она сейчас пахнет. Грязью, озоном, металлом, всем подряд же. Но мне кажется, что до сих пор им. Тем, что было между нами за те несколько минут у развалин. Меня накрывает. Знатно, по шарам дает, как водой из ведра окатывает. Хер встает колом мгновенно — я даже не успеваю сообразить, что происходит. Термобелье вдруг становится тесным, пресс сводит, в паху все тяжелое, что аж больно. Просто от мыслей встает. От воспоминания. От того, как он смотрел на меня, когда кончил. Я расстегиваю штаны, не раздеваюсь, просто ослабляю молнию и приспускаю. И дрочу себе, быстро, жестко, почти остервенело. Хочется выбить это из себя. Сжимаю пальцами ствол, ощущается так же, как его, только горячее, только свое. Дышу через рот и пялюсь в потолок, на котором ничего особенного, ничего возбуждающего. Спускаю быстро. Даже не наслаждаюсь, просто сбрасываю напряжение, как броню после зачистки. Кончаю себе на живот, долго и тягуче, выдыхаю. Только после этого мозги прочищаются. Я лежу, смотрю на серые полосы вентиляционной решетки, чувствую, как сперма сохнет на коже, и думаю. Он здесь. На корабле. В моей каюте. Молчит, не говорит, сидит, никуда не выходит. А у него наверняка есть семья где-то. Родители. Может, брат. Может, девушка или жена. Семь месяцев. Семь чертовых месяцев они живут без него. Похоронили, наверное, давно. Поплакали и смирились. А он жив вот. И может, скучает по ним. Хотя по нему вообще не скажешь, что он что-то чувствует. Немая, сломанная кукла с этим его взглядом. Но внутри-то все живое. Наверное. И вдруг я понимаю, что вернуть его к семье — значит, подставить. Навсегда. От тварей никто не возвращается живым спустя семь месяцев. Никто. И если он появится, долго наслаждаться счастливым воссоединением ему не дадут, сразу ж ведь прицепятся. Военные. Ученые. Службы. "Как вы выжили? Что с вами делали? Почему вы не заражены?" Утащат на опыты, будут резать, сканировать, пытать вопросами — и все равно не поверят, пока до сути не докопаются, и похуй им, выживет ли он при этом. Нельзя. Я вытираю живот футболкой, комкаю ее и отбрасываю в угол. Лежу голый, опять в потолок глазею. И вдруг доходит. В душе так до сих пор и тихо. Я не слышу, ни как вода капает, ни шума хоть какого-то. И сколько он там уже — я хер знает. Пять минут? Десять? Полчаса? Паника бьет по мозгам с такой силой, что я вскакиваю раньше, чем осознаю движение. В мыслях одна картинка: бритва. Моя старая бритва, которую я засунул за зеркало в душевой после последней стрижки. Лезвия старые, но опасные. А еще станок, там тоже лезвия тупые уже, но разве ж много надо. Я ничего не прятал. Дебил я. Я врываюсь за перегородку, чуть с креплений ее не срываю. Деян сидит на краю ванны, босой, голый по пояс, футболка рядом лежит, не бросил, сложил аккуратно. Штаны до колен спущены. И он не режет вены. И запястья не вскрывает. Просто сидит и смотрит в одну точку — на сливное отверстие в полу. Живой. Я выдыхаю. В груди все трясется, но виду я не подаю. — Ну что теперь, бля? — спрашиваю я, голос срывается, я злюсь опять. На себя, на него, на ситуацию. — Мыться собирался или как? Он не отвечает. Конечно, не отвечает. Но когда поднимает на меня глаза — я вижу не то, к чему привык. Нет того пустого, затравленного взгляда, от которого у меня внутри холодеет. И нет панического, дикого, какой снаружи был, пока я его не потрогал. Он смотрит на меня очень осознанно, не мигая. Губы приоткрыты слегка. Взгляд тяжелый и какой-то... странный. Как будто он впервые меня видит. Или наоборот — давно знает, но только сейчас понял что-то. Мне становится неуютно. Не от угрозы — от непонятности. Я привык, что люди смотрят на меня со всяким — кто со страхом, кто с уважением, кто с ненавистью, безразличием. Но так — никто не смотрел, я не привык. Я чувствую себя странно, и это бесит. Потому что я ему дрочил. А потом дрочил себе, думая о нем. И все эти мысли в башке мне нахуй не нужны были, не умею я с такими мыслями жить. Я умею стрелять, убивать, выживать. А думать о том, как чужой член в руке охуенно ощущался, и как он от меня стонал, и как я хочу это повторить — это лишнее. Взять бы и выкинуть его. Или пристрелить. Или вернуть время вспять и не забирать его. Но нет же. — Слушай сюда, — я говорю жестко, как привык командовать. — Ты воняешь. После вылазки своей. Планета эта гнилая, и от тебя этой гнилью теперь разит. Мойся давай. Потому что в койку я тебя такого не пущу. Понял? Давлю на него голосом как прессом, надеясь, что это сработает. Что он просто сделает, что велят, и не будет вот так смотреть. Он опускает взгляд. И тут же — я не ожидал — начинает раздеваться. Быстро, как будто боится, что я передумаю. Стягивает штаны с ног, отбрасывает в сторону, складывать так же аккуратно, как футболку, не берется. Остается голым. Синяки уже желтые совсем, скоро окончательно сойдут. И худоба уже не такая страшная. И член болтается между ног, мягкий и спокойный, в обрамлении волос темнее, чем на башке у него. Он встает, заходит под душ и включает воду. Я стою и смотрю, хер знает, чего не ухожу. А он не прогоняет меня и к стене не жмется. Просто моется — как обычный человек. Тщательно, медленно, мочалкой себя трет. По груди ведет сосредоточенно, по животу, по бедрам. И в какой-то момент, когда вода стекает по его лицу, он откидывает назад спутанные волосы, и мне кажется, что он улыбается. Краешком губ. Чуть заметно. И не мне, а куда-то в сторону, в воду. Я думаю, что мне показалось. С чего ему улыбаться-то? Я на него наорал. Отчитал как щенка нашкодившего, мыться приказал. Что тут веселого? Но уголок губ приподнят и глаза не пустые, живые так и стоят перед мысленным взором, даже когда я сам моргаю. Я отворачиваюсь, ухожу из душевой, посмотрели — и хватит. Сажусь на койку, жду, пока он закончит. И в голове — каша. Я не знаю, что происходит, что будет дальше, нахуя я все это делаю. Я знаю только одно: он улыбнулся.