Твари

*** На следующий же день садимся на дозаправку и проверку. Форпост дохлый, пыльный, воняет озоном и горелой проводкой. Но здесь есть допросная. И санитарный модуль, куда увезли тело Лазара. Родителям отправят. Редкое везение — обычно такие, как мы, пропадают бесследно. Сгорают в схронах, превращаются в корм для тварей, растворяются в космосе без прощального залпа. А тут на гроб с венком расщедрились. И бумажку, что погиб при исполнении. Вранье, конечно, но родным-то какая разница. Меня вызывают первым. Сижу в тесном помещении, свет бьет в глаза. Передо мной два офицера с гладкими, сытыми рожами — из тех, кто никогда не был на планетах, которые мы чистим. Спрашивают одно и то же. Где был, что делал, почему у Лазара сломаны ребра и печень пробита. Я отвечаю односложно — да, нет, не помню, так вышло. Велько заходит следующим. Я слышу его голос через плохую звукоизоляцию, громкий, уверенный, с легкой хрипотцой. — Да ебнулся пацан, командир, — вещает Велько. — Крышу ему снесло после последней зачистки. Нервы ни к черту, спал плохо, на стену лез. Ну и кинулся на нас. А мы — самозащита, перестарались, бывает. Вы же знаете, у нас тут не санаторий. Он пиздит задорно, со вкусом, как будто всю жизнь репетировал. Я сижу молчу. У меня нет такого дара. И слава богу, потому что срабатывает его версия. — Такое случается, — говорит старший офицер под конец. — Подпишите показания. Следующим рейсом ждите пополнение. Вот так просто. Подписали — и свободны. Возвращаемся на корабль. В грузовом шлюзе Велько останавливается, достает сигарету, протягивает мне. Я беру, прикуриваю, смотрю в никуда. — Слушай, Радич, — он говорит, выпуская дым в потолок. — Скоро новичков пришлют. Много за последнее время мест освободилось. Я киваю. Двое на одной из планет. Лазар вот теперь. Десант редеет быстрее, чем пополняется. — И что-то надо делать с твоим Деяном, — продолжает Велько серьезно, без обычных своих подколов. — Нельзя его так просто с собой возить. У новых сразу много вопросов будет. Кто это? Почему без формы? На каком счету вообще у нас числится? — Велько затягивается, щурится. — Это мы, старые псы, знаем, что ты его с того света вытащил, и молчим в тряпку. А новенькие — они шумные. Им разжевывать надо. Либо убирать его куда-то. Я не отвечаю сразу. Докуриваю, забиваю бычок подошвой. В голове шевелится мысль. Может, в десант его вписать? С собой таскать, значит, официально. Форму выдать, оружие? Но какой из него десантник? Он молчит. От людей шарахается. Он, блядь, на коленях передо мной стоял, потому что думал, что иначе его выкинут. Какой из него боец? И как обмануть систему? Не под настоящим же именем его вписывать. Деян Ковач числится пропавшим без вести. Если всплывет, сразу вопросы возникнут. Кто вытащил? Как выжил? Почему не сдали властям? Значит, другое имя. Липовые документы. У Велько есть связи, у меня — язык и кулаки. Можно и провернуть. Я поднимаю на него глаза, он понимает без слов, кивает. — Думай, — он говорит. — Время пока есть. Но немного. Я иду в каюту. Голова тяжелая, плечи ломит после допроса, не физически, а морально. Врать в глаза — это не стрелять, это сложнее. Открываю дверь. Деян подтягивается на перекладине в дверном проеме. На моей перекладине. Я смотрю на него невольно и залипаю. Он в одних спортивных штанах, моих, подвернутых, потому что болтаются. Торс голый. Синяки почти сошли, желтые пятна только у ребер остались, и на бедрах, но этих мне сейчас не видно. Зато видно мышцы. Сухие, жилистые, но сильные. Я скольжу взглядом по широким плечам, узким бедрам, позвоночнику, тянущемуся струной. Он подтягивается легко, без рывков. Подбородок взмывает над перекладиной — раз, другой, третий. Лопатки двигаются под кожей, как крылья, которые вот-вот размахнутся. Красивое тело. Сильное, блядь. Я смотрю и думаю: как же он все же там так долго продержался? У тварей. Семь месяцев. Никто и неделю не выдерживал. А он и не сдох, и не сломался в мясо, и не превратился в инкубатор, и с ума не сошел. Или сошел, но по-своему. Я вдруг замечаю, что он остановился. Висит на перекладине, смотрит на меня спокойно, будто выжидает. Осознаю, что сказал все это вслух, решаю повторить. — Как ты там так долго продержался? Слова виснут в воздухе. Деян молчит. Разумеется, блядь, он же всегда молчит. Он отпускает перекладину, спрыгивает на пол — бесшумно, как кот. Проходит мимо меня, скрывается в душе, не оглядываясь. Я смотрю ему вслед, перевожу дыхание. Он со мной что-то странное делает. Потому что он спит со мной в кровати — и я привык чувствовать его тепло у своей спины. Потому что он сосал у меня — и я до сих пор помню, как это было, стоит глаза прикрыть и руку на хер положить, оно будто снова происходит. Потому что я только о нем и думаю. О нем, блядь. О мужике, который молчит, который не моя ответственность, которого я вытащил из кучи трупов случайно или по идиотизму. Я никогда и ни о ком столько не думал. Ни о женщинах, ни о мужчинах, ни о друзьях. У меня пустота в голове — это убежище мое, моя норма. А теперь в этой пустоте он появился и дышит там, блядь. Весь переломанный. Не говорит даже. А чем-то влечет меня, сука. Я сажусь на койку. Слышу, как в душевой вода шпарит. Закрываю глаза. В голове — не пусто, и это начинает меня пугать.