Твари

*** Я совсем теперь не знаю, как вести себя с Деяном. Раньше было проще. Он сидел в углу — я приносил еду. Он молчал — я орал. Он предлагал себя — я бесился и отказывался. Была какая-то понятная дистанция, которую я мог контролировать. А теперь? Теперь я помню, как он сжимается вокруг меня, как стонет, как смотрит — не настороженно или испуганно, а будто видит во мне что-то, чего другие не видят. Как кончил помню, сильно и неожиданно, и как рыдал потом в душе и в плечо мне лбом тыкался. Я не думал, что он вообще когда-нибудь захочет. Физически захочет — не из страха, не из желания выслужиться, а по-настоящему. Думал, что он это только из страха предлагает, как способ выторговать себе безопасность. Но он сам меня целует, сам полез со всем этим. И не думал я, что это вообще так охуенно может быть. А теперь только об этом и думаю. О том, как сам спустил, даже не успев вытащить, потому что он сжимал меня идеально и разжег во мне что-то, о чем я и знать не знал раньше. О том, какой взгляд у него был — растерянный, но счастливый как будто. Мне еще хочется. До одури. Каждую ночь, когда он рядом спит. Каждое утро, когда встает и идет в душ, и я воду слышу и его там представляю. Каждый раз, когда он смотрит на меня — а он смотрит часто, я замечаю. Но я не лезу. Вообще стараюсь не трогать его. Не прикасаюсь без нужды, не смотрю подолгу. Он тоже не лезет больше. И тишина между нами теперь какая-то новая — не та пустая, в которой он от мира прятался, а я жить привык, а другая. Натянутая. Я не знаю, что делать. Но времени думать нет. Мы подделываем с Велько документы, и все происходит быстрее, чем я думал. У Велько есть связи, какой-то старый знакомый на командном мостике, который за какие-то старые долги подгоняет нам липовые бирки. Деян Ковач так и остается пропавшим без вести солдатом, а в команде у меня появляется новое имя — я даже не запомнил какое, Велько подбирал. Третий номер в списке личного состава, десантник без прошлого, без биографии. И без голоса. Форму мы выдаем ему со склада, с размером не угадываем, на плечах болтается, в поясе широкая. Но он надевает ее и становится другим. Плечи выпрямляются, голову больше не опускает. Солдат. На первой же зачистке — еще одна дерьмовая планета в череде дерьмовых планет, очередной гребаный схрон — я говорю ему: — Оставайся у корабля. Охраняешь периметр. Не лезешь. Он смотрит на меня, и этот взгляд я знаю уже, он так смотрит, когда ему от меня чего добиться надо, и сука, понятия не имею, почему, но это всегда работает. Вот и сейчас — отказывается слушаться. Просто мимо меня проходит, с винтовкой, которую я сам научил его держать — чистил вместе с ним накануне, разбирал, собирал, показывал, куда нажимать, у регулярной армии нет импульсников, в новинку ему. — Ты охренел? — я ору на него, когда мы выходим из корабля. — Я сказал, бля, остаешься здесь! Он не реагирует, даже голову не поворачивает. Идет себе вперед, проверяя магазин, ловко так, словно полжизни из этого стрелял. — Деян! — я рявкаю. И нихера. Велько подходит сбоку, ржет. — Ну сдохнет, — он говорит, пожимая плечами. — Его дело. Не хочет в кустах сидеть — пусть тащится с нами. И меня все бесит. Упрямство его бесит. И что я не могу приказать ему так, чтобы послушался. И что боюсь впервые перед зачисткой — не за себя, за него. Но спорить я прекращаю. Просто слежу за ним краем глаза. Всю зачистку. Каждое его движение фиксирую. А он с винтовкой обращается хорошо, лучше, чем я думал. Не суетится, куда попало не палит. Очереди короткие шлет, точно в цель. Пригибается, перекатывается, прикрывает спину соседям. Солдатская выучка никуда не делась за семь месяцев. И тварей мочит хладнокровно, вот это самое неожиданное для меня. Я видел, как новенькие в первый раз блюют в шлем. Как дрожат у них руки, как они мажут, стреляют по своим. У него — ничего подобного. Бах. Бах-бах-бах. Резиновые тела сдуваются, черная слизь разлетается, а он идет вперед — спокойно, ровно, как будто всю жизнь только этим и занимался. И не накрывает его. Хотя я вижу, по движению плеч, по тому, как он сжимает челюсти под шлемом. Отвратительно ему. Этот запах, эта слизь, этот вой — все у него внутри переворачивается после того, что с ним сделали, после семи месяцев этой грязи и боли. Но он работает. Как ангел смерти. Бесшумный, быстрый, смертоносный. В какой-то момент я засматриваюсь и пропускаю удар, тварь царапает мне броню, уйти я успеваю, но Велько орет: "Да не считай ты ворон, твою мать!" Я отстреливаюсь и снова нахожу взглядом Деяна. Он уже прикрывает меня с фланга. Без команды. Просто занимает правильную позицию и отстреливает тех, кто мог стать проблемой. "Ну сдохнет", — сказал Велько. Не сдох. Из схрона мы выходим все, в том же составе, в каком и зашли. Все живы. Все целы. В шлюзе я снимаю шлем, Деян стягивает свой. Лицо у него бледное, губы сжаты в нитку, но глаза смотрят твердо. — Ты как? — я спрашиваю. Он смотрит на меня, ответа я и не жду. Он коротко кивает и идет в каюту. Я за ним иду, невольно думая, что раньше он за мной вот так хвостом таскался, а теперь изменилось что-то. И я не знаю, что. И что сказать — тоже не знаю. Он садится на койку, ставит винтовку у изголовья. — Не надо было, — я говорю. — Я же просил. Он поднимает на меня глаза. И вдруг протягивает руку и трогает мою ладонь, легко и коротко, как будто благодарит за что-то. Потом отворачивается и засыпает, прямо в форме, не раздеваясь. А я так и стою рядом и пялюсь. Потому что впервые в десанте я боюсь не за себя. И не знаю, что с этим делать.