Твари

Я трахаю Деяна. Сзади, жестко — так, что койка стонет от каждого соприкосновения наших тел и сдвигается к стене. Он принимает, кричит от каждого толчка, не сдерживается, не зажимает рот подушкой. Кричит так, что наверняка слышно на полкорабля. А мне насрать, потому что нет никого на этом корабле больше, некому слушать. Смазка с его члена течет по моей ладони, по его бедрам — литрами, мне кажется. Я сжимаю его в кулаке, двигаю в такт, глажу большим пальцем головку. Он стонет сквозь крик, скулит, подается назад — насаживается глубже, до упора. — Как же ты хорошо принимаешь, — бормочу я в его шею, в спину, куда дотянусь. — Да. Вот так. Возьми, все возьми. Он отвечает сорванно, хрипло, улетает уже совсем, но все равно командует: — Не смей, блядь, кончать. Я понимаю. Он собирается до второго оргазма. Все из меня хочет вытрахать. Хочет, чтобы я держался, пока он не выжмет из себя все до капли. Сдерживаюсь. Оргазм подкатывает волной — я чувствую, как все пульсирует, как напрягаются яйца. Но терплю. Ради него. Он кончает. Сильно — в первый раз. Выплескивается в мою ладонь горячими толчками. Я продолжаю сжимать, двигать ладонью, он вздрагивает от гиперчувствительности, но не просит остановиться. Кричит в подушку — от удовольствия, от боли, от всего сразу, хер поймешь. Так сильно стискивает меня, что я ору ему в плечо. Но не останавливаюсь. Провожу вымазанной ладонью по его животу вверх — размазываю сперму, по ребрам, по груди, по ключицам. Он выгибается, стонет, я двигаюсь внутри него медленно, чтобы не кончить раньше времени. Подношу ладонь к его лицу. Он открывает рот, и я чувствую, как его язык, горячий, влажный скользит по моей коже, как Деян слизывает свою сперму с моих пальцев. Я не сдержусь нахуй. Что он делает со мной. Кончаем оба одновременно. Он — во второй раз, скуля и беспомощно долбя кулаком в подушку. Я — в него, до последней капли. Мир исчезает на несколько секунд, только он и я остаемся, слипшийся воедино комок криков и пульсирующей дрожи. Отдышавшись, Деян встает и одевается неторопливо. Штаны натягивает, футболку, броню поверх, и под конец импульсник за спину забрасывает. Я смотрю на него: темные волосы отросли и падают на глаза, шрамы на руках уже совсем побелели, лицо спокойное, сосредоточенное. — Куда теперь? — я спрашиваю. Он поворачивается, глаза сверкают холодным огнем. — На охоту. Я ухмыляюсь. Тоже одеваюсь, проверяю магазин. Бок все еще ноет после той пули, но зажило, благо медикаментов под рукой было море, могло быть и хуже. Мы выходим из каюты, проходим по коридору — мимо пустых отсеков, мимо рубки, где никого теперь больше нет, мимо шлюза, откуда мы когда-то уходили на зачистки. Теперь никуда не уходим. Теперь мы здесь — дома. Спускаемся с корабля, проходим чуть дальше. Там у нас загоны. Сетка, усиленная импульсными разрядниками. А внутри нее — твари. Шевелятся, перекликаются, стрекочут. Деян подходит к первому загону. Издает звук — горловой, низкий, вибрирующий. Твари затихают, собираются в кучу. Он стреляет. Резиновые тела сдуваются, черная слизь разлетается в стороны. Он стреляет и стреляет, не моргая, не содрогаясь. Просто регулирует численность. Иногда я тоже стреляю — с ним рядом, плечом к плечу. Но чаще просто дрочу на то, как он спускает свой гнев. Как кайфует от каждого выстрела. Как улыбается краешком губ, когда очередная туша валится на пол. Мы вернулись на планету после того, как та тварь, что мы выпустили в ангаре, зачистила ее. Убила всех, кто предал нас. И осталась здесь, отложила яйца, размножилась. И теперь они у нас что-то типа зверушек. Контролируемая популяция. Свой собственный скот. Хуй знает, сколько это продолжится. Деян иногда говорит, сидя у меня на члене или когда мы лежим в темноте: — Можно полететь. Собрать армию из этих черных мразей. Натравить на Республику. У них же нет защиты от их частот. Только у меня. Я затыкаю его, начиная двигаться. Или переворачиваю на живот и вхожу, не давая договорить. — Нахер нам это не надо, — я говорю. Потому что правда — нахер надо-то? Мы живы. Мы свободны. Никто нами не командует — не Республика, не десант, не генералы с сытыми лицами. Сюда никто пока не суется, а если сунется — мы знаем, как отбиться. За запасами и топливом тоже знаем, куда слетать, запасшись бешеными черными сюрпризами в трюме, а потом возвращаемся домой. Только мы. У нас есть корабль. Планета. Твари, которых можно убивать когда захочется. И есть мы. Я его не отпущу. Никогда. Но если однажды он решит, что ему нужна месть или захочет повести армию тварей войной против Республики, я просто встану рядом, возьму импульсник и пойду за ним. Потому что я, Огнен Радич — конченый сепаратист, бешеный пес и ходячее оружие — без него не могу. И не хочу.