ты только вернись.

— Ты вообще не слышишь меня! — парень кричит, хаотично размахивая руками. — А может и не хочешь меня слышать вовсе! — он застывает на мгновение, поворачиваясь лицом к человеку, на которого кричит уже битые полчаса. В глазах стояли слезы.  — Пувин, успокойся, — просит он, протягивая руку к младшему, но ее жестко отпихивают.  — Нет! — он отворачивается, бегая глазами по коридору их квартиры, пытаясь за что-то зацепиться, в попытках найти спасение, решение всех проблем. — Не смей меня сейчас затыкать! — он поворачивается, тыча Понду в грудь.  По щекам уже одна за другой бегут теплые, но это только по началу, слезы. Выкатываясь из глаз они сразу холодеют, падают на пол и футболку, оставляя незначительные, но это только на первый взгляд, мокрые следы. У второго в глазах паника - он не знает, что делать с уже долго истерящим парнем.  — Это ты, все ты! — Пувин продолжает психовать, уходя на кухню, при этом содрогаясь всем телом.  — Пожалуйста, — он следует за ним на кухню, руки трясутся, но все равно продолжают тянутся к родному человеку. — Пу, пожалуйста, — он пытается поймать его взгляд, но все попытки тщетны. — Нам обоим нужно успокоится и нормально поговорить, пожа..  — Это все ты испортил! — младший не дает договорить, снова срываясь на крик, от которого Понд вздрагивает, и его начинает колотить лишь сильнее. — Так что не смей сейчас говорить о спокойствии!  Пувин будто уходит в блок, не давая до себя достучаться. От этого старшего крыло сильнее, чем от любых колес. За легкой поволокой, что заслонила глаза, читался стойкий испуг, окутывающий каждый миллиметр тела изнутри за секунды. В голову начинали лезть ужасные мысли: "а если это конец..?". От них становилось лишь дурнее.  Хотелось прижать родное тело к себе, сдержать его и свою дрожь, зацеловать любимое лицо, убирая с него соленые дорожки слез, но сейчас что-то будто сковывало, не позволяя уже даже руки протянуть к Пувину в попытке коснуться.  Младший резко поворачивается, в порыве нахлынувших эмоций, злости и обиды скидывая со стола первую попавшуюся под руку тарелку. Посуда падает на пол с грохотом, разлетаясь на десятки мелких и крупных частей. И тут между ними повисает тишина. Обе пары глаз направлены на осколки несчастной тарелки и каждый видит в них осколки собственных отношений. Глаза Понда медленно поднимаются с пола на парня напротив, смотря на него нечитаемым взглядом. Слова застревают в горле, по щеке катится одинокая слеза, падая прямо на осколки. Не издав ни звука он поворачивается и вылетает из квартиры, успевая лишь натянуть первые попавшиеся кроссовки.  Пувин отмирает только после громкого хлопка входной двери. Щеки начинает жечь в местах, где засохли соленые слезы, а изнутри начинает сильнее потряхивать.  Он ушел.   Нет.  Нет-нет-нет. — набатом звучит в голове, за которую парень хватается, оттягивая волосы, тем самым пытаясь привести себя хоть немного в чувства.  Он медленно оседает на пол. Прямо на осколки. Перед глазами все плывет и начинает крыть вторая волна паники и слез. Рукой ударяет об пол, осколок впивается в ладонь, разрезая мягкие ткани, и заявляет о себе ярко-красной струйкой, что потекла по предплечью. Пувин заходится в слезах лишь сильнее. Не от боли. От обиды. Он не хотел этого. Ничего из этого не хотел. Он жалеет. Обо всем жалеет: о том, что наговорил, что накричал, что начал истерику, что разбил эту проклятую тарелку, а вместе с ней и их отношения. Если бы только можно было отмотать время назад. Если бы только можно было все исправить.  Он остался совсем один в пустой квартире, с окрававленной рукой, с которой капли капают на пол, оставляя на нем алые кружки, но это последнее, что его волновало. Совсем один среди этих осколков, что когда-то составляли целостную картину, но он сам разбил ее. Собственноручно. 

***

Ночной воздух обдает лицо, возвращая в реальность. В груди ноет, в глазах щиплет. Только на втором километре от дома Понд замедляет шаг, осознавая, что шел в неизвестном направлении, в неизвестном состоянии. Он не понимает, где он, не понимает, что с ним происходит. Парень замечает, что плачет, когда, осматриваясь, натыкается на свое отражение в витрине закрывшегося на ночь магазина.  Чувство обиды и непонимания застилает любые здравые мысли. Хочется кричать, рвать на себе волосы, биться головой об стену - только бы заглушить это всепоглощающее разрушительное чувство.  Он не хотел уходить, совсем нет. Но оставаться стало просто невыносимо. Невозможно помочь кому-то, когда самому нужна в таком же размере помощь.  Это происходило не впервые, они и до этого ссорились, но до такой степени доходили впервые. Отсюда и мысли о конце. Отсюда и необъяснимая всепоглощающая паника. Надо привести мысли в порядок, но для начала унять дрожь во всем теле.  Он ходит по темным безлюдным улицам, не ощущая себя в пространстве. Все ощущения сконцентрировались в одной точке в груди, где, кажется, должно быть сердце. Не замечает, как оказывается в парке, пока не выходит к искусственному водоему, освещаемому лишь луной и звездами. Понд ни морально, ни уже физически держать себя не в силах. Он опускается прямо на влажную от росы траву, сразу падая спиной на землю. Он сморгнул последнюю влагу, что размывала очертания ночного неба, с глаз и выдохнул. Лунный свет мягко падал на лицо, очерчивая скулы, нос и губы, а темнота придавала невозможной глубины и так, казалось, бездонным глазам.  Сил плакать не осталось вовсе. Чувство, что сидело глубоко внутри, вызывая дикое желание раздирать грудь, лишь бы добраться до него и избавится, начало сменятся на что-то более страшное - пустота. Ужасная усталость заставляла прикрыть глаза, отрывая их от такого успокаивающего сейчас ночного неба.  Он не испытывал злости, даже обиды в нем практически не было. Лишь убивающее непонимание, почему все так? Закрывая глаза, перед ним сразу рисовался образ его заплаканного парня, - парня же еще..? - у которого волосы растрепались, а нос и глаза раскраснелись от слез. Даже в таком виде он был для него совершенством.  Наравит громко вдохнул через нос, резко поднимаясь с земли, находясь теперь в сидячем положении. Открыл глаза, которые сразу забегали по стенам траве, рукам и своим кроссовкам, что в темноте сливались в еле различимые черные пятна с проблеском лунного света. Он не знает, сколько просидел так, все обдумывая, но, когда верхушки деревьев глухо зашумели, шевелимые поднявшимся ветром, парень встал и быстро зашагал к выходу, отряхиваясь он влаги и налипшей зелени по дороге.  В груди все еще саднило, внезапно захотелось лечь и снова расплакаться, но он быстро отмахивается от этой мысли - вернуться домой к своему мальчику ему хотелось больше. Он более менее пришел в норму, как он думал сам, быстро неся себя на своих двоих в обратном направлении от парка с этим невероятно пленяющим лунным светом и черной глубиной воды.  Свой район он знал неплохо, поэтому вернуться на знакомую дорогу к дому ему не составило больших усилий. На подходе сердце начало заходится внутри, а руки - нервно теребить край футболки. Он начинал переживать - не знал, что увидит, когда поднимется в квартиру.  Сделав глубокий вдох и громко выдохнув через нос, Понд аккуратно, почти бесшумно, открывает входную дверь, все еще чувствуя сердце где-то в горле. Хочется позвать парня, произнести хоть что-то, но он просто не может, воздух будто перекрыли, а когда он входит на кухню, его остатки, что оставались в груди после вдоха еще перед входной дверью, будто вышибает чем-то очень тяжелым. Его будто тошнит, голова идет кругом, живот крутит.  Пувин, его Пувин, сидит на полу, подтянув ноги к груди, уткнувшись в колени, чуть в сторону отброшено окровавленное запястье со слегка засохшими ручейками крови. Только подходя немного ближе и приседая перед парнем на корточки, прямо посреди осколков, он замечает мелкое подрагивание чужого тела. Сердце сжимается, а руки сами тянутся к родному хрупкому плечу, прежде, чем Наравит успеет об этом подумать.  Почувствовав на себе касание, Пу резко вскидывает голову, встречаясь своими опухшими красными глазами с глазами напротив, что, по правде говоря, были не в лучшем состоянии. Секунда и Понда обхватывают за шею, обеими руками, наплевав на открытую рану, тянут к себе, прижимаясь всем телом. Старший немного опешил на такой порыв, но вскоре тоже уложил свои руки на чужую, но такую родную спину.  — Ты вернулся... — шепчут ему в плечо, повторяя, как мантру. — Ты пришел, ты здесь, ты вернулся… — слышится тихий всхлип и Наравита сильнее вжимают в себя, будто пытаясь слиться с ним воедино.  — Тише, — он начинает нежно и так аккуратно поглаживать подрагивающего парня, что уже безбожно испачкал его белую футболку в крови, но так плевать. — Тише, маленький, я здесь.  — Прости меня, прости… — раздается тихое, но такое нервное. — Прости меня, пожалуйста… Понд, прости меня, — он слышит еще один всхлип и сердце кровью обливается (прям как его футболка сейчас, так как из-за того, как сильно Пувин стискивал его в своих руках, запекшаяся рана снова начала кровоточить). — Я… Нара, я был не прав… Давай поговорим, Нара… Пожалуйста… — старший чувствует как его футболка мокнет от чужих слез, что не собираются останавливаться, а самого снова кроет паника. — Я все исправлю… Я… Ты только прости меня… — он будто задыхается, хотя это почти так и есть. — Пу, пожалуйста, — Понд отрывает его от своего плеча, хотя чужие руки хватаются за него, как за последнее спасение в этом мире. — Посмотри на меня. Это я, я здесь, я рядом, — он берет его лицо двумя ладонями, а младший лишь доверчиво льнет к теплым ладоням, как самый настоящий котенок.  — Мне так страшно, Нара… — по щеке катится очередная слезинка, пока блестящие глаза бегают по лицу напротив. — Не уходи, пожалуйста… Я исправлюсь, я обещаю… — руки его дрожат в немой панике, Понд прекрасно ощущает эту дрожь на своих руках.  — Не надо ничего делать, Пу, — он снова притягивает его к себе, успокаивающе перебирая волосы на затылке.  Тело в его руках начинает понемногу успокаиваться, а дыхание выравниваться, и Понд понимает: вот сейчас он окончательно пришел в себя. Не там на улице, в этом богом забытом закутке парка, а здесь, сейчас. Сейчас, в руках любимого человека, что так отчаянно жмется к нему, боясь, что он снова уйдет. Сейчас, в этой куче осколков, которые они соберут вместе, выбросят и забудут про проклятую тарелку. Это ведь не показатель. Совсем нет. Их любовь гораздо крепче какой-то керамики.  — Пойдем, маленький, — Понд аккуратно отстраняет его от себя, но продолжает держать за здоровую руку, зная, как его мальчику сейчас страшно. — Надо обработать твою ручку, — мягко поясняет он, а Пувин лишь заторможенно кивает.  Они осторожно пробираются через осколки к выходу из кухни, и старший ведет их в уборную, усаживая Пувина на бортик ванной. Он убеждается, что тот сидит достаточно устойчиво и, несколько раз погладив по руке, за которую держал его всю дорогу, он отпускает, чтобы отойти на поиски аптечки. Возвращается он также быстро с белым ящичком в руках, доставая все необходимое. Понд мягко берет запястье парня в свои руки, рассматривая весь масштаб происшествия и понимает, что нужно доставать осколок. Он оглядывается в поисках пинцета, потому что загнать керамический кусочек еще глубже он желанием не горит. Находит нужный ему предмет и аккуратно достает злосчастный осколок, бережливо дуя на ранку, чтобы хоть как-то облегчить боль, когда слышит тихий всхлип сверху.  — Сейчас может щипать и, возможно, будет больно, но я подую, ладно, мой хороший? — Понд заглядывает в глаза парня, смотря на него снизу вверх и дожидается еле заметного кивка.  Только тогда он подносит баночку с перекисью к разрезанной коже и льет, сразу же промакивая ватным диском. И он дует, как и обещал. Делает все предельно осторожно, чтобы его мальчику не было еще больнее, он не готов этого допустить. Он очень сосредоточен на своей задаче, пока сверху на него стеклянным взглядом смотрят два глаза. Карих таких, до жути любящих.  — Вот и все, — выносит вердикт старший, с аккуратностью и всей нежностью проводя ладонью по уже перебинтованному запястью.  Пувин лишь снова кивает и встает с бортика ванной. Он несмело переплетает свои пальцы с чужими, наблюдая за реакцией, но не решаясь поднять глаза. Стало стыдно за все, устроенное им. Но когда чужая рука поднимается к его подбородку, он не может сдержаться и не взглянуть в любимые глаза. Какого его удивление, когда он не видит там ни обиды, ни боли, даже злости нет. Лишь бескрайняя любовь, нежность и забота, которую хочется безвозмездно отдавать.  От увиденного на него снова нахлынули чувства, да с такой силой, что он не в состоянии сдержать рвущуюся на волю слезу. Понд еле заметно качает головой из стороны в сторону и осторожно тянет на себя, целуя. Пувина колотит, но он отвечает взаимностью, вплетая здоровую руку в чужие волосы. Губы покалывает от тепла губ напротив, а в груди почти больно от всех чувств и эмоций, что так и рвутся наружу. Наравит бережливо обвивает хрупкое тело за талию, прижимая к себе и целует, целует, целует.  В этом поцелуе не было страсти или дикого желания. В нем было море понимания, любви и обещания: я здесь, я с тобой, я никуда не уйду.  Сейчас они пойдут в спальню и крепко заснут в руках друг друга, не отпустят даже во сне. Но поговорят завтра и все решат. Конечно, решат. Иначе и быть не может. Всегда решают. Да, бывает сложно, бывает невыносимо, но пока он возвращается, чтобы любить, его всегда примут, чтобы любить также сильно в ответ.