Строение пестика

Возможно ли вообще сдать экзамен, начиная готовится за пару недель до его начала? Когда подготовка должна была осуществляться в течении отведённого для учебы семестра, в прочем, если сильно постараться, то, может быть, получится переступить порог, отделяющий тебя от лишения стипендии. Но вдруг усилий в принципе не хватит? Что же ждёт ни в чем не подозревающую душу, голова которой забита исключительно мыслями о том, что надо начинать что-то делать для усердной подготовки, но, к великому сожалению, предпринимаются исключительно мысли? А мысли, как назло, имеют дурную привычку не конвертироваться в действия. Они кружат вокруг да около, как мухи над банкой с вареньем, которое никогда не закроют. Они убеждают: «Вот сейчас, с понедельника», «Вот сейчас, ровно в полдень», «Вот сейчас, как досмотрю это видео» — а потом часы переползают через очередной рубеж, и следующий час становится таким же бесплодным, как предыдущий. В итоге эти самые две недели превращаются в один сплошной и бесконечный «понедельник», который никак не наступает. Календарь шелестит страницами, а на столе по-прежнему — чистая тетрадь, закрытый учебник и телефон, который лежит экраном вниз, но дрожит в предвкушении очередного уведомления. И вот она — ночь перед экзаменом. В комнате горит настольная лампа, человек сидит, уставившись в первую страницу конспекта, и осознаёт: за две недели он не продвинулся ровно ни на шаг. Только голова теперь тяжелее — от мыслей о том, что надо было начинать. Глаза слипаются. Кофе остыл. А впереди — утро, билет, белый лист и тишина аудитории, в которой слишком отчётливо будет слышно, как скрипят чужие ручки, пишущие то, чего он не знает. И тогда остаётся только одно: идти и надеяться. На чудо. На снисхождение. На то, что преподаватель окажется в хорошем настроении, что вопросы покажутся знакомыми даже без подготовки. Но хуже всего даже не сам провал. Хуже — то лёгкое, почти сладкое облегчение после того, как решение принято: «Ну, всё равно уже не выучить». Именно в этот момент рождается тот самый внутренний монстр, который на следующем экзамене снова прошепчет: «А давай опять начнём за две недели? Вдруг повезёт?». Эмма захлопывает тетрадь, исписанной таким почерком, что разобрать его не сможет даже опытный врач. Скоро зачет по биологии, контрольный. Завалит, ей полный пиздец, что прикажете ей делать? Готовиться? Уж точно нет. Она открывает свой блог и пишет очередной пост о том, как ей тяжело учится, что учеба ее просто душит. Какая молодец, почти без ошибок. Вот, например, слово «удрочает» вместо правильного «удручает» ее ничуть не смутило. Запятые, по ее мнению, вообще для лохов придуманы, поэтому весь текст написан сплошь, попробуй улови ее мысль. Но ведь это все от души, да? Преподователь по биологии не станет жалеть, это точно, поэтому как бы Майерс не жаловалась на всю сложность ее подготовки, растопить душу этой, на вид очень даже милой, тиранши ей не получиться. Почему же так? Скажем так, каждую пару студентку поднимают для ответа на вопросы, совсем как в школе, все эти взгляды одногруппников направлены на нее, глазами смеются над ней. Ладно, если бы пару раз, но абсолютно каждую пару, абсолютно на все ее вопросы отвечать, уму не постижимо, сколько презрения в этой женщине, желания поиздеваться. Она мечтает отчислится, к чёртовой матери, никогда в жизни больше не переступать порог института, но её держит стипендия и ещё желание не возвращаться обратно в родительский дом. Тут сразу назревает вопрос, почему бы Эмме не найти работу? Она просто не хочет, мысли о том, что ей действительно что-то предстоит делать ее терзают. Ночь за окном сгустилась до чернильной темноты, а Эмма всё ещё сидела перед телефоном, пролистывая свои же посты в поисках сочувственных комментариев. «Бедная, мы тебя понимаем», — писали одни. «Просто возьми и сядь за учёбу», — отвечали другие. Она злобно усмехнулась и нажала «удалить» под вторыми. Не для того она открывает душу, чтобы какие-то умники указывали ей, как жить. — Да пошли вы, — прошептала она в пустоту комнаты, откладывая телефон в сторону. Но телефон тут же ожил — пришло сообщение от соседки по комнате, Мэдисон. Та училась на том же курсе, но, в отличие от Эммы, умудрялась закрывать сессии без хвостов. «Эм, ты завтра на биологию идёшь? Ортега вчера сказала, что будет индивидуальный опрос в самом начале. Я слышала, она список жертв составила». Эмма побледнела. Ей показалось, что воздух в комнате стал тяжёлым и липким, будто кто-то невидимый сжал её горло. «А откуда список?» — напечатала она дрожащими пальцами. «Кто-то из старших видел у неё в планшете. Твоя фамилия там. Серьёзно». Эмма отшвырнула телефон на кровать, как будто тот обжёг ей руки. Дженна Ортега — эта женщина с вечно спокойным лицом и идеально выверенными фразами — вела себя с ней так, будто видела насквозь. На каждой паре её взгляд падал на Эмму именно в тот момент, когда та начинала мечтать о чём-то далёком, например, о пляже в Калифорнии или о том, как было бы хорошо, если бы биология сама собой загружалась в мозг через уши, пока ты спишь. — Индивидуальный опрос, — прошептала Эмма, и это прозвучало как приговор. Она накинула толстовку и вышла в коридор общежития. Там, у окна на третьем этаже, всегда было тихо по ночам — только старый кондиционер гуддел, как больная пчела. Эмма прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. В голове мелькнула безумная мысль: а что, если пойти к Ортеге прямо сейчас? Не к ней домой, конечно, это было бы уже совсем безумие, а в университет, где у той наверняка остались какие-то бумаги после вечерней кафедры. Сказать… что? «Мисс Ортега, пожалуйста, не спрашивайте меня завтра, я умру от стыда прямо у доски»? Она представила себе это: стоит посреди аудитории, разевающая рот как рыба, а Дженна смотрит на неё своими тёмными глазами — в них нет ни злости, ни жалости, только спокойное, почти научное любопытство. Как будто Эмма — не человек, а интересный биологический образец. «Вот, студентка Майерс, демонстрирует классический случай прокрастинации в естественной среде обитания». — Ненавижу, — выдохнула Эмма в стекло. — Ненавижу всё это. Но ненависть не помогла. В три часа ночи она всё-таки села за учебник. Не потому что решила готовиться — просто не могла больше лежать и слушать, как колотится сердце. Она листала страницы, водила пальцем по схемам митоза и мейоза, пыталась запомнить, чем отличается фотосинтез от хемосинтеза, но слова распадались на отдельные буквы, буквы складывались в узоры, а узоры превращались в сон. В пять утра Эмма уснула лицом в конспекте. На двадцать второй странице. Там, где был нарисован красивый цветок, а под ним подпись: «Строение пестика».

***

— Майерс, вы сегодня с нами или как обычно? — мерзкий, выводящий Эмму из себя, голос. Дженна смотрела на нее, как на пустое место здесь, быть может, ей и правда не стоит находится в этой аудитории. — Да, мисс Ортега. А дальше пошел тот самый список жертв, о котором говорила Мэдисон. Эмме даже не пришлось долго ждать, вызвали ее первой. Хоть где-то она первая, спасибо, великая Дженна Ортега. Она поднялась, и ноги показались ей чужими, налитыми свинцом — каждый шаг по проходу между рядами тянулся бесконечно, превращаясь в дорогу к электрическому стулу. Сорок пар глаз впились в её спину, и хотя она знала этих людей, каждый день видела их лица, сейчас они слились в одно серое пятно, которое смотрело, ждало, и только немногим было действительно интересно, остальным просто хотелось, чтобы эта пытка закончилась и не вызвали их. Остановилась напротив Дженны. Та даже не подняла голову сразу — что-то листала в своём планшете, и она почему-то заметила, какой у Дженны спокойный, аккуратный почерк, когда та писала что-то от руки. Идеальные буквы, как у робота. Урод, подумалось ей, хотя в глубине души понимала, что это просто злость говорит. — Мисс Майерс, — наконец Дженна подняла глаза и посмотрела с тем самым выражением, которое уже выучила наизусть: ни злости, ни жалости, только ровное, почти скучающее спокойствие. — Вы выглядите так, будто не спали всю ночь. — Спала, — соврала Эмма, прекрасно понимая, что мешки под глазами и полудохлый вид выдают с головой. — До пяти утра. Кто-то из задних рядов прыснул, и она мысленно послала этого человека куда подальше, но Дженна даже не улыбнулась — просто продолжала смотреть, будто пыталась заглянуть под кожу, в те самые митохондрии, которые так и не выучились, хотя картинка с ними мелькнула ровно в тот момент, когда лицо уткнулось в конспект. — Ладно, — сказала Дженна. — Вопрос первый. Что такое апоптоз? Она замерла. Слово было знакомым — точно слышала его на первой паре или на второй, или когда листала учебник и залипла на цветке, — но что именно оно означало, помнилось смутно, как что-то связанное с клетками и с тем, что они почему-то умирают. — Это... когда клетка... ну... погибает, — выдавила из себя, ненавидя эту неуверенность. — Программируемая гибель, — поправила Дженна с лёгким кивком, и она не поняла, это одобрение или просто констатация факта. — Хорошо, хоть что-то. Вопрос второй. Чем апоптоз отличается от некроза? Тишина. Взгляд устремился в потолок, будто надеялась увидеть там ответ, но на потолке была только трещина в форме Австралии, и это было единственное, что Эмма могла сейчас идентифицировать с уверенностью. — Некроз — это... когда клетка умирает не по программе? — наконец произнесла, и это прозвучало скорее как вопрос, чем как ответ. — То есть, по-вашему, клетка может умереть сама, а может быть убита? — Дженна склонила голову набок, и этот жест бесил больше всего — он делал её какой-то почти человеческой, что ли, и от этого хотелось кричать. — Верно. Но я жду термины. Какие изменения происходят при некрозе? Что с мембраной? Майерс открыла рот, потом закрыла, потому что язык будто прилип к нёбу, а внутри всё горело от стыда и злости. Сзади кто-то зашевелился, кто-то, кажется, прошептал что-то Мэдисон, и хотя она не разобрала слов, знала — это про неё. Всегда про неё. — Я не помню, — сказала, и голос прозвучал так жалко, что захотелось провалиться сквозь пол, оказаться в подвале, на улице, где угодно, только не здесь, под этими спокойными глазами. Дженна выдержала паузу — секунду, две, три, и каждая из них длилась вечность, — а потом так же ровно произнесла: — Садитесь, мисс Майерс. Она развернулась и пошла на место, не слыша ничего, кроме собственного сердцебиения, которое колотилось где-то в горле. Мэдисон попыталась сжать её руку под партой — в знак поддержки или просто чтобы показать, что она здесь, — но Эмма выдернула руку, потому что любое прикосновение сейчас казалось невыносимым. Остаток занятия прошёл как в тумане. Кого-то ещё вызывали, кто-то отвечал про митоз и мейоз, но Эмма не слушала — сидела и смотрела на свои кроссовки, грязные, давно пора бы их помыть, и это была единственная мысль, которая не причиняла боли. Когда отведённое время закончилось, собрала рюкзак быстрее всех, чуть не порвав молнию от спешки, и уже почти выбежала в коридор, как вдруг услышала за спиной: — Мисс Майерс. Задержитесь. Она замерла так резко, будто наткнулась на невидимую стену. Обернулась. Дженна стояла у своего стола, перебирала какие-то бумаги и даже не смотрела в её сторону, но голос был такой, что не подчиниться было невозможно. — Зачем? — спросила Эмма, и это вышло грубее, чем хотелось. Дженна подняла взгляд — и снова этот изучающий взгляд, который раздевал до костей, не в пошлом смысле, а в каком-то другом, более страшном, когда кажется, что человек видит все твои слабости, всю твою внутреннюю грязь, которую ты так старательно прячешь за наглостью и сарказмом. — Поговорить, — сказала Дженна. Аудитория опустела, кто-то на выходе хлопнул дверью, оставив их наедине, и она почувствовала себя загнанным зверьком — вроде бы клетка открыта, но бежать уже некуда, и остаётся только стоять и ждать, что будет дальше. Дженна подошла ближе, но не слишком — на расстоянии вытянутой руки, такая же спокойная и собранная, как всегда, только в уголках губ вдруг почудилась какая-то усталость, которую обычно не видно с последней парты. — Вы знаете, что будете пересдавать курс, если не подтянетесь? — спросила Дженна, и это прозвучало не как угроза, а как констатация факта. — Знаю, — буркнула она, переминаясь с ноги на ногу. — И вам всё равно? — А вам какое дело? Дженна не моргнула, даже бровью не повела — только чуть наклонила голову, и это снова взбесило. — Мне не всё равно, потому что я вижу, что вы не глупая, — сказала Дженна спокойно, как будто объясняла ребёнку, почему дважды два — четыре. — Вы ленивая. Или трусливая. Или и то, и другое. Но не глупая. А это значит, что у меня к вам вопрос, — она сделала паузу, и в этой паузе было что-то тяжёлое, вязкое. — Почему вы не приходите на консультации? Мои дополнительные часы открыты для всех. Вы не пришли ни разу. Эмма Майерс почувствовала, как внутри поднимается злость — та самая, привычная, которая всегда помогала не плакать, не сдаваться, не показывать, как на самом деле страшно. Закусила губу и сказала, глядя куда-то в сторону, на пустые парты: — А какой смысл? Вы меня всё равно ненавидите. — Я вас не ненавижу, — ответила Дженна, и голос у неё был такой ровный, как будто она говорила о погоде. — Мне нет до вас дела настолько, чтобы ненавидеть. Мне интересно. Это другое. Она не знала, что ответить. Стояла с перекошенным ртом, чувствуя, как горит лицо, а внутри всё переворачивается, потому что «интересно» — это хуже, чем ненависть. Ненависть можно игнорировать, можно списать на то, что преподавательница просто стерва, но интерес — это когда ты реально что-то значишь, когда тебя рассматривают, изучают, и от этого становится не по себе. — Приходите в четверг, — сказала Дженна, разворачиваясь к столу, как будто разговор уже закончён и осталось только поставить точку. — Четыре часа. Кабинет 112. Принесёте конспекты. Я посмотрю, что можно сделать. — А если не приду? — спросила она, и голос дрогнул, хотя она пыталась сохранить наглость. — Тогда не придумаете ничего, — Дженна бросила на неё быстрый взгляд через плечо. — Стипендия — ваша проблема. А моя — только то, что я предложила. Она отвернулась окончательно, давая понять, что аудиенция окончена, и девушка вылетела в коридор, чувствуя себя так, будто только что пробежала марафон. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы дрожали, и она не могла понять — от страха, от злости или от чего-то третьего, для чего у неё вообще не было названия. Достала телефон, открыла блог, хотела написать привычное: «меня опять унизили эта сука ортега вызвала первой чтобы все посмеялись», — но пальцы замерли над экраном. В голове крутилось другое. Четверг. Четыре часа. Кабинет 112. Набрала это в заметках, посмотрела на строчку, стёрла. Набрала снова. И снова стёрла. В итоге просто сунула телефон в карман и пошла в общежитие, чувствуя, как внутри разрастается что-то противное, липкое — не то надежда, не то страх, думаю, просто усталость от того, что решения надо принимать, а она не умеет. Вечером Мэдисон попыталась заговорить про биологию, но получила короткое «завали». Эмма легла на кровать и отвернулась к стене, уставившись в побелку, где кто-то из предыдущих жильцов нацарапал какое-то имя. Смотрела на эти царапины и думала: «Она сказала, что я не глупая. Сказала, что ей интересно. Что, блять, это значит?»