собачьи повадки

Под напором кипятка тает сахар. Дима мешает в бумажном стаканчике молочно-кофейную бурду — пакетик маккофе — пластиковой палочкой, широко зевает и делает первый осторожный глоток. Приторно, водянисто, слишком горячо, да и вообще по всем параметрам полная хуйня с нулем кофеина, но ему сейчас нужно хотя бы плацебо, чтобы глаза совсем не слиплись. Семь двадцать утра, их точка открывается в шесть и работает до одиннадцати. Он никогда не берет полные смены, но и за половину успевает пропахнуть котлетами так, что после них собаки при встрече с ним едва ли не взлетают на своих хвостах. Сегодня он до шести, потом надо будет по-быстрому приехать на вечерний покорм и выгул, а потом каким-то образом успеть в общагу до комендантского часа. Марина Степанна ему и так много всего прощает, но если он третий раз за неделю придет после полуночи, то точно придется возвращаться и спать на коврике. Или в будке — как раз достроил. Неделя вообще была бешеная. Помимо уже привычных общепитовских дел, которые Дима с горем пополам встроил в свою реальность, чтобы с голоду не сдохнуть, и приютовских, от которых просто не мог отказаться, нежданно-негаданно добавились ещё и общественно полезные. Погода закончила с сюрпризами, наладилась, весна стала походить на себя — на ту, что бывает в Москве, а не в Сибири, — и студентов закономерно погнали на субботники. Разумеется, Дима бы слинял — делать ему больше нечего, как ковёр из размокших подснежных окурков по общажному периметру собирать, — но, сука, за участие сулили автомат по социологии. А в его положении ни от каких автоматов лучше не отказываться. После найденного в кустах использованного гондона он думает, что больше его в такую авантюру не затянуть. Ни за какие коврижки. Даже за десять зачетов. Просто на гондонов он уже успел насмотреться за эту неделю. В приют приезжает, как штык — машина всегда блестит чистотой, чуть не отполированная, как миски после собачьих языков. Как будто бы она — как и всё ему принадлежащее — существует в другой реальности, под каким-то куполом, и ни одной пылинке нельзя даже в метре пролететь. Весь, сука, светится, весь вечно сияет. Укладка — волосок к волоску. Даже списанный из гардероба наряд каждый раз выстиран, вычищен и выглажен — ни одного пятнышка с прошлого посещения. И такой же, уебок, вежливый, такой елейно-сладкий, что аж зубы сводит. Одним словом, психопат. Явный. Нет, Дима чувствует к нему благодарность. Правда. Он очень выручил, свозив их с Русалочкой на прием, выручил ещё больше, заплатив за него, но… должен быть какой-то подвох. Это только в сказках бывает, что из ниоткуда появляется принц — во, точно, вот на кого он похож, на типичного принца Диснеевского — на белом коне, со всех сторон положительный, и, просто из благородства, решает все твои проблемы. А потом ещё и не съебывает закат, и живёте вы с ним долго и счастливо. Чьи проблемы в контексте приюта «твои», Дима пока не знает. Видимо, Русалочкины. Ей же с ним теперь жить. По крайней мере, так предполагается. В общем, ни в сказки, ни в мелодрамы по Россия 1 Дима не верит. Он каждую встречу ищет, за что зацепиться, да так, чтобы победоносно на весь двор заверещать «Ага! Я изобличил тебя! Ты на самом деле гондон!», но ничего не находится. Антон исправно приезжает к Русалочке: терпеливо сидит рядом с ней, тихонько рассказывая что-то, привозит вкусняшки и так искренне улыбается, когда она дает себя погладить, что у Димы внутри аж клокочет. Когда Дима пытается устраивать ему «проверки», заставляя выгуливать других собак — куда более активных и требующих внимания, чем Русалочка, — Антон с готовностью соглашается. Когда настаивает, что ему нужно научиться вычесывать собаку самостоятельно, а не просто доверять грумерам, Антон просто кивает и берется за Онуфрия — самого лохматого из всех. Когда впроброс замечает, что не может провести его к Русалочке, потому что занят очередным варевом из крупы и куриных конечностей, Антон вызывается помочь. Сука, бесит. Идеальный, гондон, с какой стороны ни посмотри. Русалочке с потенциальным хозяином реально повезло. И обеспеченный, и неравнодушный, и заботливый, и бляха-муха, не тупой. И красивый. Ну, последнее — это неважно и вообще только со слов Нурият, конечно. Дима-то не ценитель мужской красоты. Он залпом допивает свой стаканчик, едва не обжигая горло, морщится. Вот почему кому-то маккофе за двадцать пять рублей, а кто-то щас наверняка пьёт какую-нибудь арабику, зёрна которой самолично премьер-министр Конго собирал? Дима, если честно, даже не в курсе, какой в Конго государственный строй и есть ли у них кофейные плантации, но суть ясна. Этот мажор щас сто процентов сидит в своей хате в Москва-сити, смотрит через панорамные окна на город с высоты своего эго и наблюдает на экране макбука, как растут его акции во всех банках мира. Дима меж тем только в банк приколов до сих пор и инвестирует. Сука, бесит! Их точка расположена совсем рядом с АЗС, поэтому пусто свято место никогда не бывает, и вскоре все мысли про красные Лексусы, брендовые пиджачки и прочие атрибуты успешного успеха вытесняются из головы помятыми водительскими рожами и их заказами на двойной-тройной-десятирной воппер. Каждый пробитый чек вносит свою лепту в рост экзистенциального кризиса — Дима забивает заказы в рабочую программу, выкладывает их на поднос или в бумажный пакет, дежурно, по регламенту желает доброго утра и хорошего дня без тени улыбки, и думает, как же он, блять, докатился до жизни такой. И может ли она вообще быть иной. Отсидеть свой получасовой обеденный перерыв получается только ближе к концу смены — поток голодных бедолаг никак не хочет иссякать, но Дима всё равно рад, что сегодня он на кассе, а не на кухне. На кухне вообще всегда тяжелее, жарко кошмарно и воняет маслом. Дожевывает казённый чизбургер и вялую картошку, параллельно проглядывая соцсети. На днях Оля наконец-то отдала фотки собак, которые делала своим понтовым новым объективом, который ей подарили на день рождения родители, и теперь Алиса потихоньку начала выкладывать обновлённые посты-знакомства в их группу. Тексты к ним, слава Богу, пишет Нура — будь это Алиса или Дима, все они звучали бы как «Суки, собак заберите домой, чё как пидоры-то?» — поэтому звучат они трогательно, но не выглядят откровенной слёзовыжималкой и давлением на жалость. В конце каждого прикреплён номер счёта для донатов, открытый на имя Нуры, и недавно она похвасталась, что после поста о плановой вакцинации всех подопечных кошек им удалось собрать за два дня почти шесть тысяч. Семь донатов по пятьдесят-сто-двести рублей и пять тысяч от некого Антона Э. Э, блять. Если его отца и правда зовут Эдик, Дима поверит в то, что богатство их семье досталось в качестве компенсации за отсутствие родительской любви. Вымыв руки и по пути завернув несколько готовых заказов, Дима возвращается за кассу. Сейчас 16:57, значит, до конца его смены час и три минуты, значит, надо потерпеть ещё два раза по полчаса, а это четыре раза по пятнадцать минут, а это… — Дмитрий? Вспомнишь лучик, вот и солнышко. Дима недоверчиво хмурится, уверенный в том, что Антона он себе нагаллюцинировал. Просто слишком много — и слишком зря — думал о нём сегодня, и вот какой-то типичный фастфудовский посетитель украл его голос, натянул его лицо и пиджак, и волосы зализал его воском. Потому что настоящего Антона Э. в таких местах водиться не должно. Как и не должно было быть в приюте. Под пиджаком Дима умудряется рассмотреть тот самый пуловер. Списанный, прогулочно-приютовский. — Какая неожиданная встреча. Вот уж, блять, точно. Слюна вдруг становится клейкой, Дима не может отодрать язык от нёба, чтобы выдавить из себя хоть какое-то приветствие — хоть бы тот же «Доброго дня», которого ему предписано желать каждому посетителю, даже если день — пизда, а посетитель — хуила конченный. Или Антон. Язык отклеивается без участия мозга, как-то сам собой, лопает пузырь неверия вокруг Димы. — А ты чего тут забыл? Хорошо, что менеджер не слышит, а то пришлось бы себе новое теплое место искать. Тёплое — потому что близко к печам, а не потому что он тут со всех сторон охуенно устроен. — Ты как всегда приветлив. Антон, что удивительно, улыбается, причем вполне себе даже искренне. Довольный какой-то, видимо, утром успел на каком-нибудь аукционе урвать себе лимитированный крестик в машину, поцелованный самим патриархом, всего за парочку лямов. — Я здесь, как и любой другой, за едой, — Дима едва удерживается от того, чтобы поделиться, что к ним вообще-то часто захаживают просто отлить, — А ты, как вижу, трудишься? Даже непривычно видеть тебя без знакомой униформы. И опять улыбается. «Как вижу». «Как вижу», сука, наблюдательный какой. — Ты зато в униформе, — огрызается Дима, кивая на знакомый тёмный свитер под светлым пиджаком, — Я-то думал, он у тебя только для свиданий с собаками. — Правильно думал, — у него улыбка с лица слезет сегодня или наждачкой стирать придется? — Как раз заехал сюда по пути к ним. Я не фанат фастфуда, но раз в месяц можно себе позволить. Решил, что сегодня как раз такой день. Опять день игры в «Барышню-крестьянку» понятно. — И чем травиться решил? Комбо «Три кота»? — Надеюсь, у тебя уже есть награда лучшего работника месяца за самое обходительное обращение с посетителями, — Антон всё ещё абсолютно невозмутим, как будто пару часов назад ему сообщили самую лучшую в мире новость, и теперь ничто не может выбить его из равновесия, — Мне питу чеддер-бекон и маленькую колу. — Семьсот пятнадцать. — Ох, прости. Перчатки ещё. «Ох», ну конечно. Чистоплюй сраный. — Семьсот тридцать пять. Антон прикладывает карту к терминалу, и Дима щурится, присматриваясь к её дизайну — точно какой-то лимитированный. Странно даже, что не со своим лицом. — Дата выдачи и код расположены на обратной стороне, если что. Ты без них не сможешь картой воспользоваться. Застанный врасплох Дима краснеет, нелепо поправляет козырек на голове, натягивая его куда-то на глаза. Но Антон его не щадит. — А ещё кража средств с чужой карты проходит по более тяжкой статье, чем если бы ты, например, ограбил меня на наличные. — Да не нужна мне твоя карта! — рявкает Дима, оглядываясь на женщину в очереди, отрывает чек и меняет тон на привычно безразличный, — Здесь или с собой? — Здесь. Вот же гондон. За то время, что Антон неторопливо трапезничает — иначе и не скажешь, он даже колу через трубочку пьёт, как какая-то августейшая особа, у которой никогда не бывает отрыжки — Дима успевает обслужить ещё с десяток человек и проверить телефон. На его профиль в нетмонет упало триста рублей чая. Триста. Отсоси у кассериста! У волонтериста! У японского онаниста и этой дверцы! — Ты сегодня не едешь в приют? — прибравший за собой стол Антон снова появляется у кассы, глядя на то, как Дима неласково кидает на поднос чьи-то вопперы. — Еду. После работы. — Во сколько заканчиваешь? Дима проверяет время. Тридцать семь минут, это три раза по десять и хвостик, или семь раз по пять и… — Через полчаса. — Тогда подвезу тебя, — констатирует, урод, не спрашивает. Дима недоверчиво хмурится. Что ни день, так день невиданной щедрости? Нет, он явно какие-то свои грехи замаливает, иначе не может быть. — Через полчаса только заканчиваю, говорю. — Дмитрий, — Антон устало вздыхает и в его тоне впервые появляется намёк на раздражение, — Допускаю, что по каким-то свои личным причинам ты мог не поверить мне в прошлый раз, но я правда не идиот. Мне знаком концепт времени и ожидания. В этот раз лыбится уже Дима. От бесплатного премиум-такси не отказываются. Даже если водителю больше одной звезды не поставишь. Спустя сорок минут, водрузившись на пассажирское, Дима уже не чувствует себя довольным. Вжимается в сидение, чтоб занимать меньше места и пялится в окошко. Даже после переодевания от него кухней и сигаретами пасёт на весь салон так, что, видимо, придётся во второй раз вызывать химчистку. Первые минут десять Диме стыдно, но потом он решает, что это — его антикапиталистический протест. Пусть богатые радуются, что он их не ест, а просто взимает налог. Химчисточный. — В твоём профиле… — начинает вдруг Антон, и Дима поджимает губы. Ну чё, без светских бесед никак? Почему хотя бы не про собак тогда, почему про него?— …на той платформе, где можно оставить на чай, было указано, что ты копишь на Сочи. Почему именно туда? Они выезжают за черту города и Дима пытается опознать район, который раньше всегда видел только из трамвайно-автобусных окон. Прикинуть, насколько близко они к приюту, чтобы понять, можно ли как-то потянуть время и не отвечать вообще. Наверное, если он замолчит минут на двадцать, Антон решит, что он впал в кататонический ступор, и вместо собак отвезет его к санитарам. — Потому что я оттуда. К семье скататься. — Вот как! — эффект от сегодняшней клизмы жизнерадостности все никак не выветрится, Антон реагирует на этот факт уж больно заинтересованно, — Я там был, мы с родителями ездили на Розу Хутор. Был уверен, что после Куршевеля он меня не удивит, но иногда в простоте есть свое очарование. Дима даже на находится с ответом. После Куршевеля, блядь! Знаменитая простота Розы Хутор! Неудивительно, что такие люди не знают, зачем лепить магнит на электросчетчик. К счастью, допрос не продолжается, никаких сведений о родственниках и о том, когда именно Дима к ним собирается, Антон не запрашивает. Насытился, видимо, огрызаниями, и остаток поездки они просто слушают какого-то там Шопена. Или Шуберта. Конечно же, че ещё может быть у него в плейлисте! В приюте Дима наконец чувствует себя, как дома. Даже несмотря на то, что это по сути вторая — и неоплачиваемая — работа за сегодня, груза от нее Дима не чувствует. Переехавшие с концом заморозков в уличный вольер собаки встречают его радостным лаем, машут хвостами, прыгают на сетку, приветствуя, и сразу все как-то становится не зря. И даже Антон больше не бесит. Пиджак он, кстати, оставляет в машине, на встречу с собаками выходя в непарадном. Мог бы уже тут этот свой лук оставить, но нет, выстирывает же ежедневно. Реально чистоплюй. Собаки, уже привыкшие и к Антону, и к его запаху, бросаются к нему почти с той же радостью, что и к Диме, и тот отвечает им взаимностью — гладит, треплет по головам, даже позволяет маленькому Горошку лизнуть себя в нос! Какие мы теперь не брезгливые! Дима бросает на псов ревнивые взгляды — вот предатели, а. Но с другой стороны, к плохому человеку тянуться они бы не стали… может, он всё-таки не гондон, и никаких подвохов нет? Быть не может. Димина чуйка не должна так ошибаться. — Пустишь к Русалочке? — Антон, поигравшись с собаками, появляется на кухне, где Дима мешает очередную кашу с субпродуктами, и даже искренне старается не морщиться от запаха. Выглядит обнадеженным. Радостным. — Я щас занят, видишь? Пойдём, когда буду её кормить. — Я ведь могу посидеть с ней и один. Брови сдвигаются к переносице, Дима прикрывает вонючую кашу крышкой и складывает руки на груди. С одной стороны — уже можно, Русалочка стала доверять Антону: не боится, виляет хвостом и позволяет себя гладить, и это хорошо. С другой, он… ревнует? Он спас эту собаку, он возился с ней с первого дня, отдавал столько сил, а теперь она выбирает себе другого любимца. И скоро с концами к нему переедет. — Ладно, — бурчит чуть уязвленно, отдавая ключи от Русалочкиной комнаты. — Последние дни там досиживает, пора выпускать к остальным — в эти её спектакли с задней лапой уже никто не верит. На готовку и кормёжку уходит не меньше часа. Дима подсовывает в собачьи миски витаминки, контролирует, чтобы никто не воровал чужие порции, гладит старенькую Степаниду по седой морде, пока остальные пытаются поделить между собой палку. Антон всё это время сидит у Русалочки. Что там можно делать столько времени? В комнату Дима заглядывает с полной миской — есть последнюю неделю Русалочка стала заметно лучше, перестала воротить нос от обычной еды и выбирать только вкусняшки — и замирает на месте. Антон дремлет, сидя на полу и привалившись спиной к стене, морда Русалочки, накрытая его ладонью, лежит на его коленях. Почуяв и услышав Диму, она приоткрывает глаза и робко вертит хвостом, мол, осторожно, не разбуди. Идиллическая картина. В аду бы её повесить. Дима громко прочищает горло и с металлическим стуком ставит полную миску на пол. Антон вздрагивает и, очнувшись, пытается осознать себя во времени и пространстве, проморгавшись. — Прости, хотел выйти и помочь тебе, но задремал, она меня усыпила, — он разводит руками, с улыбкой глядя за тем, как Русалочка аккуратно ест, и делится радостно, — Она мне сегодня руку лизнула. Дима поджимает губы. И спрашивает вдруг совсем невпопад. — Какое у тебя отчество? Антон непонимающе приподнимает брови, но от неожиданности не находится ни с какой колкостью, и отвечает честно. — Эдуардович. Дима хмыкает. Эдуардович, блять.