Палач

      Существует немало способов одному человеку причинить боль другому. Каждое новое поколение привносило свои открытия и изобретения, развивая военное дело. Это, безусловно, развивало и медицину. Это, разумеется, расширяло и пыточный арсенал палачей. Искусство допроса, которое в наше время начиналось с палачей, я уверен, когда-нибудь достигнет своего апогея: эти мастера перестанут быть изгоями в приличном обществе и станут желанным орудием правителей в достижении своих целей. Сложно представить, чьи навыки — шпионов или мясников — будут цениться выше. Мне доводилось общаться и с теми, и с другими. Ни тех, ни других я не хотел бы встретить дважды или просто тратить время на воспоминания. Никто из них и не достоин лишнего упоминания. Кроме, пожалуй, одного...

Лютик, Полвека поэзии

—

      Час спустя палач спустился в подвал приготовить плети. Процедура пытки вопреки расхожему мнению не была актом бесчинствующей жестокости, у каждого предмета было своё назначение и свои условия потребления. Дыба, так хорошо всем известная и популярная в народе, использовалась чаще для убийц-рецидивистов. Если же преступление совершалось впервые, довольно часто обходились клеймом и изгнанием из города. Геральту не раз приходилось встречаться с им же клеймёнными, растягивать их на колесе или сопровождать на виселицу. Система правосудия не была совершенной. Мир не был совершенным.       Лютик спал, отвернувшись к стене. Солнечный свет уже не доставал до его кельи, и в полумраке Геральт различал серую фигурку, забившуюся в угол. Палач наклонился за чашками — те были пусты. Он замер на одном колене у тюфяка, на котором ютился закованный в двимерит менестрель. Его отросшие светлые волосы разметались, открывая тонкую шею и острый подбородок. Геральт сел на холодный каменный пол.       Он прожил долгую, не лишённую ярких моментов, жизнь. Он объездил почти весь Континент и, несмотря на цеховые ограничения, смог увидеть жизнь такой, какую её не видело большинство. Этот мальчишка, почти вдвое его младше, видел не меньше, если не больше. Он был молод, горяч, безрассуден, и потому попался, озвучивая те мысли, которые в самом себе хранил палач. Так какое у него моральное право пытать человека за смелость быть искренним и честным.       — Я впервые имею дело с палачами и, надеюсь, в последний, — сонно раздалось с тюфяка, — но разве это является частью процедуры допроса? —Геральт не дрогнул. Он молча поднялся с пола. — Вы хорошо ориентируетесь в темноте, — Геральт замер на пороге. — Не беспокойтесь, я не выдам ваш секрет.

—

      На рассвете второго дня прибыл гонец от коменданта. Быстронь снова требовал «пальчики» менестреля в знак подтверждения, что допрос проводится в соответствии с протоколом. Геральт, плохо сдерживая ярость, попытался прогнать мальчишку.       — Сударь, велено получить устный или письменный ответ. Иначе милсдарь Быстронь накажет.       — Передай милсдарю Быстроню, — с силой выжимая из себя слова, процедил палач, — что ни один волос с головы виконта Панкраца не станет его трофеем.       Мальчишка, дрожа от ужаса, убежал, едва Геральт прорычал последнее слово. Геральт с силой захлопнул дверь. Что бы Весемир сказал об этом? Что разозлённый комендант в следующий раз может явиться лично.       До вхождения солнца в полную силу было ещё достаточно времени, но время никогда не имело значения для допроса. Бытовало мнение, что пытают только по ночам, но для пытки нет и не может быть подходящего часа. Геральт впервые с момента прибытия в Оксенфурт надел свой фартук и перчатки и спустился в подвал. Мальчишка ещё спал. Вздёрнуть его полусонного на крюк не составило бы труда, и всё-таки Геральт не смог этого сделать. Он только слегка пнул тюфяк, на котором спал Лютик.       — Проснись.       Озорство в сонном взгляде читалось даже сквозь поволоку сна.       — Так всё-таки вы палач.       — Поднимайся, — не поддаваясь на провокации, пролаял Геральт.       Лютик, придерживаясь за стену, поднялся. Он всё ещё был слаб из-за лихорадки, хотя лицо его уже не горело как вчера. При иных обстоятельств Геральт бы счёл это удовлетворительным итогом лечения и приступил бы к допросу, как и положено, но сила взгляда менестреля, так контрастирующая со слабостью физической, выбивала почву из-под ног.       — Иди вперёд, — сухо указал мужчина.       — Здесь, — запнувшиь об порог и бряцнув цепями, ровно заговорил виконт, — слишком темно. Для меня.       Геральт сжал зубы. Он допустил оплошность. Не зажёг свечи, потому что спешил. Потому что волновался.       — Три широких шага вперёд, поверни налево, и ещё два шага до стены.       Ступая более мелкими шагами за Панкрацем, Геральт знаком зажигал факелы на стенах. Последний, в комнате, куда привёл заключённого, палач зажёг об другой факел. Виконт не выглядел испуганным, скорее растерянным. Он осматривал тесную комнатушку, в которую его привели, пытаясь понять, что его ждёт дальше. В одной из стен был крюк: достаточно высоко, чтобы заставить Панкраца стоять на цыпочках, но недостаточно, чтобы тот повис на цепях. Геральт закрепил факел в стене и подошёл к мужчине. Тот, послушно отступив, поднял руки и встал на носки. Он буквально сам подвесил себя на крюк, не отрывая при этом взгляда от лица палача.       — Отвернись.       — Что вы будете делать? — виконт не слушался.       — Отвернись, — Геральт нехотя наступил вперёд.       — Что сейчас будет?       — Я буду спрашивать про Иргу, а ты отвечать. Если ответа не будет или он будет недостаточно полным, ты получишь три удара плетью.       — А дальше?       — Отвернись.       Он всё-таки сделал это, развернулся, перекручивая цепь и тем самым сокращая её. Геральт опустил взгляд вниз и сглотнул: босые пятки выглядели так беззащитно. Он знал несколько способов, как причинить боль, касаясь только ступней. Но сейчас палач мечтал знать хотя бы один способ не мучить, а защищать.       Плеть, привезённая среди прочего с собой, а не одолженная в мучильне, привычно легла в руку. Это был качественный, плетённый из кожи кнут с узлом на конце.       — Кто такая госпожа Ирга? — безучастно спросил палач.       — Я не знаю никакой госпожи Ирги, — спокойно ответил виконт.       — Вас видели в «Алхимии» вместе три седмицы тому назад.       — Меня много с кем могли видеть в корчме. Я выступал, я пел. Ай! — Геральт едва коснулся узелком на плети голой стопы заключённого. Это не могло быть больно, скорее даже щекотно. Он знал, что не причинял сейчас боли.       — В тот вечер ты не пел.       В неровном мерцании огня было видно, как напряглась спина менестреля. Зачем он тянет, не понимал Геральт. Он же обречён. Его всё равно казнят, так зачем добавлять к смерти мучения, если можно их избежать. Неужели этот мальчишка с нежными даже после недельного заточения пятками думал, что смог бы продержаться? Неужели другие люди стоили того, чтобы страдать, сохраняя их секреты? «Я не выдам ваш секрет», — вспомнились против воли вчерашние слова виконта. Он говорил это спокойно, без бравады и без надежды на поощрение за хранение палачьей тайны.       — Кто она?       Хлыст щёлкнул в воздухе. Близко, но всё ещё не касаясь Панкраца. «Да скажи же ты, — молил про себя палач. — Скажи и избавь меня от мучений. Скажи». Лютик молчал. Первые три удара были едва ли в вполсилы, но и этого хватило, чтобы менестрель вскинулся, затрепетал и издал звук, от которого Геральт чуть не выронил плеть. Виконт совершенно не терпел боли. Никакой. И всё равно молчал.       Геральт выждал несколько минут. Он не врал, что даёт время на передышку себе, а не виконту. Снова перехватил хлыст и повторил свои вопросы. Но Лютик не проронил не звука. Он выдержал ещё девять ударов плетью, каждый третий сильнее предыдущего, и выдержал бы, наверняка, ещё. Но не выдержал Геральт. От вида расцветшей кровью рубашки руки палача задрожали, и впервые с Блавикена Геральт из Ривии был не в силах поднять руки на допрашиваемого.       Он снял перчатки, фартук, отложил их и хлыст на стол в другом помещении подвала, поднялся в кладовую, откуда забрал склянку отвара из шалфея и чистые тряпки, сходил за корытом воды и снёс его в камеру заключённого. И только когда всё это было сделано, вернулся в пыточную и снял цепь наручников с крюка. Лютик обессиленно завалился боком ему на грудь. Всё это было нормально. Так бывало практически всегда, когда допрашиваемые не сознавались с первого раза. Они валились без сил на своего палача, ища в руках, обёрнутых крепкой кожей перчаток, поддержку и защиту от этих же самых рук. Ни один живой человек не справился бы с этой работой, и потому правильно считали мастеров заплечных дел нелюдьми. Никто не смог бы сохранить рассудок, годами, десятилетиями причиняя людям, не всегда, по правде сказать, того заслуживающим, мучения и страдания. Так что да, палачей подвергали инициации, вытравливали из них все эмоции, чтобы ни одной из них не осталось.       Тонкие пальцы музыканта ухватились за грубую ладонь палача. Кожа к коже. Геральт вздрогнул.       — Как вас зовут? — тихим шёпотом спросил менестрель.       — Геральт, я Геральт из Ривии, — так же тихо ответил мужчина. — Пойдём.       Он вёл мальчишку, аккуратно придерживая за плечо и не вынимая своей руки из его холодных ладоней. Пять маленьких шажков до порога, направо, бесконечно долгие десять шагов до тюфяка.       Панкрац завалился на него боком, едва палач помог ему опуститься. Геральт без слов надавил на плечо, прося лечь на живот. Холстяная рубашка была тёмной от крови, и её нужно было задрать, пока ткань не прилипла к лопнувшей коже. Геральт сделал это так быстро и бережно, как только умел. Лютик все равно захныкал. Это вызывало жалость. Не ту привычную, с которой палач всегда лечил своих подопечных, не жалость человека к физической боли другого такого же существа. Но стыдную жалость за то, что не хотел делать больно и сделал, потому что иначе это сделал бы кто-то другой. И было бы только хуже.       Вода в корыте уже остыла и была приятно прохладной для воспаленных нарывов на коже. Медленно смочив тряпку, Геральт осторожно вытирал кровь и промывал раны. Юлиан дышал тяжело, закусив рукав рубашки, он больше не стонал. Взвар шалфея приятно пах, но ранил кожу. Всего этого можно было избежать, если бы мальчишка выдал свою сообщницу. Или не распевал бы свои песенки в каждом трактире и корчме. Всего этого могло бы не быть, если бы мир не сошёл с ума, а вместе с ним и Геральт, потому что так, как он касался спины этого человека, он не касался никого и никогда. Осторожно, боясь вздохнуть и причинить ещё больше боли и зная, что сделает это снова. Уже завтра.       — Спасибо, Геральт из Ривии.