кутёнок

      Грохнули бильярдные шары.       Следом — крик.       — Почему это? — вскинулся Конни.       — Непральный разбой, щщенок. За непральный разбой — минус два очка. Сечёшь?       Майк глотнул пива из стакана, обернувшись.       Горчило.       На языке?       В воздухе.       Не оттого, что на весь бар шарашили Mötley Crüe из колонок.       Твой крик — перебивает Винса Нила.       Громче?       Я знаю       ты знаешь       можешь громче.       Не говори       не кричи       никому из них.       Знаешь       ты знаешь       что за этим последует?       Я не стану       ты не станешь       загадывать.       — Чё это тут у вас? — спросил Майк, подвалив к бильярдному столу.       — Дак твой сопляк артачица, Майки, — осклабился Борода. — Гляди ж, раз — и разжалуют из кандидатов…       — Молоденький просто.       — Ну-у, не выгора-аживай…       — Молоко на губах не обсохло, — постучал по уголку своих Майк — глянув на Конни.       Он — вытер рот, на миг отвернувшись.       Плеснул в ответ взглядом.       Накручивал в руке кий.       Словно чуть — пронзит обоих.       — А ты привык всем хныкаться, да, Борода? — хмыкнул Конни, опёршись на кий. — Особенно этой оглобле.       — Я те вот эти вот шары, — потыкал пальцем по столу Борода, — в жжжопу затолкаю по одному.       — Не забудь потом перед всеми похвалиться…       — Слуш, щщенок…       — …что уделал малолетку.       — Конни, — оборвал Майк.       Руку холодил стакан пива.       Конни покосился на него.       Разобьёшь, мол?       Запросто.       Здесь любят такие сцены.       Пересказывают их из уст в уста, как сагу.       Нарекут нас Аском и Эмблой.       Я знаю       ты знаешь       что за этим последует.       Они не станут       те, кто оброс косухами да шипами       делать вид, что мы — свои.       Изгонят из стаи, как волки — из взвенья.       Ну и куда мы пойдём, кутёнок?       Такие, как мы       слыхал в I-Beam?       долго не живут.       — На-ка вот, — впихнул Бороде стакан Майк, — охладись. Побалакаю с мальцом.       — Ток гляди, Майки, — ухмыльнулся Борода — обнажил дыру среди верхних зубов, — не жульничай. Сам знашь…       — Я понял.       — Сам знашь, — понизил он тон, — здеся таких не любят.       — Я на байках подольше твоего.       — Да ну-у!       — А то. Правила вызубрил от сих до сих.       Обогнув бильярдный стол       окунувшись — во тьму по ту сторону       он похлопал Конни по плечу, подмигнув ему.       — Не сыграть нам сегодня в стрейт, малец. Топаем отсюда.       — Но…       — Конни, — процедил Майк и выпихнул его из-за стола       потащил на выход — сквозь скрип косух и косые взгляды       цепанул за локоть — почти намертво.       — Сделаю тя в следующий раз, козлина! — проорал Конни, обернувшись напоследок.       Показалось       почудилось?       ткнул средним пальцем.       Я знаю       ты знаешь, кутёнок       что его могут переломать по фалангам.       Дверь хлопнула — они выкатились наружу, глотнув ночного воздуха.       Здесь не слыхать цикад       как у меня на родине       только — гул машин, их раздавивших.       Конни молчал, уставившись во тьму — подмигивала далёкими неоновыми баннерами.       Глянул перед собой — на пруд близ байк-клуба.       В прошлом году здесь утопили парня — который не играл в стрейт.       Я знаю       ты знаешь       они не сделают вид, что мы — свои.       — Ничего не скажешь? — спросил Майк.       — А должен?       — Я за тебя поручился, Конни.       — И чё?       — «И чё»? — хохотнул Майк — порывшись за пазухой косухи. — Ну, малец… как минимум веди себя потише. Будь поласковее. Договорились?       — Нет.       Гриндерсом — пнул гальку при входе.       Как пацан, сорвавший тренировку.       Не то чтобы ты стремился к золотым медалям, кутёнок…       Майк вздохнул — подцепив сигарету из пачки «Кэмел», закурил.       Поймал — его косой взгляд, едва пламя вырвалось из зажигалки.       — Последняя, — придержал щипком у рта сигарету Майк.       — Дай тогда.       Подойдя       подпрыгнув       выцепил — и вновь отшагнул.       — Ты ж так хотел попасть в этот сраный мотоклуб, — поскрёб заросшую щёку Майк. — Знаешь, что это значит? Что ты должен быть, блин, покладистым.       — Со свиньями типа Бороды?       — Да хоть с хряками, блядь.       — В тот раз, — выдохнул дым Конни, — это говно на палке прижгло мне руку сигаретой…       — Да.       — …и ещё и пиво заставило за ним подтирать.       — А мог бы и жопу вылизывать заставить.       — И?       — И ты бы это сделал, блядь.       — А ты?       — Что?       — Тоже просто смотрел бы?       Словно оплеухой обожгло.       Конни, отвернувшись, вновь затянулся.       Если за тебя грызться       точно волк во взвенье — за своего кутёнка       они вспорют наживую брюхо и проглотят потроха.       — Ладно, — отщелкнул Конни окурок, — поехали отсюда на хрен.       Майк глянул на дотлевающий окурок.       Осталась половина.       Конни почесал запястье       не дал дотронуться       плешь, оставленную сигаретой?       Я смотрел.       Я смотрел, и меня тоже — жгло до мяса.

* * *

      СоМа стал тише.       Тише, чем десяток лет назад.       Даже если тряхнуть его воем боббера.       Свет домов тускнел с каждым днём.       Вчера не зажгли в квартире из дома напротив.       В нашей однушке — ещё теплится.       Благодаря тебе? Или мне?       Конни привёз сюда бритву неделю назад.       Даже закорешился с соседями — торчками, бренчащими в местечковой панк-группе.       Обычные говнари.       Нас, небось, кличут пидорами.       Ничё нового?       Сам знаю.       Поэтому       сам знаешь       не скажу об этом вслух.       Наутро       даже если Борода и остальные в мотоклубе — не однопроцентники       нас найдут без потрохов.       Меня — точно. А ты, может, успеешь убежать.       В прихожей не зажигали свет.       Только — на кухне.       Конни молчал, стянув гриндерсы. Шмыгал, правда, носом.       От подступающих слёз       я почти-никогда их не видел       или дорожная пыль попала в нос?       Ну или засвербили воспоминания.       Лучше не вдыхай ни одного.       Осядут, как ржавчина на стали, — потом не выскребешь из мозгов.       — Долго молчать-то будешь? — спросил Майк, остановившись в дверях кухни.       Конни вычистил пепельницу с подоконника.       Протёр стол.       Закрыл форточку — отсёкши шум ночной улицы.       Суетился, в общем.       И в глаза не смотрел.       Если вдруг       тоже просто смотрел бы?       ожжёт, будто окурком — кожу.       В отместку, конечно.       — Слушай, — вздохнул Майк, навалившись локтем на дверной косяк, — не знаю, чего ты от меня хошь, малец. Чтоб я объявил о нас и мы дружно завели хоровод с воем «кумбая-я»? Хренушки. И это не потому что я — говно. Потому что в говённое времечко живём. И в говённых обстоятельствах.       — Обстоятельствах…       — Ты ж сам говорил про твоего дружка… как его… Эрена. Эрена же? Пятна. Лёгкие. Потом он разложился на…       — Я-вще-не-пр-это.       — А про что?       — Тебе сколько? — метнул в него взгляд Конни.       — Тридцать шесть.       — И до сих пор сваливаешь на времена и обстоятельства. Не стрёмно, Захариус?       — Больше вариантов нет. Уж извини.       — Мне не усрались твои извинения, — отвернулся он.       — А чего ты, блядь, хошь, Конни? Я пустил тебя в свою халупу, потому что…       — Псиб-бля.       — …хотел, чтобы ты остался.       Он помолчал.       Обернулся.       Подошёл.       В тускловатом свете кухни глаза у него поблёскивали — словно на пару с соседями бренчит на гитаре, да дизеле, да       ты не такой.       Я верил, едва тебя встретив.       Впустив в квартиру.       Подсунув тебе что-то из груди под самый нос.       Не душу, конечно, — её ошмётки.       Как дом на растерзание мародёрам в Бейвью.       Там много кто побывал       до тебя       вынесли             разграбили       всё.       Оставили крохи. Их тебе хватит?       — Тогда скажи им, что я твой, — почти прошептал Конни.       — Не могу.       — Не можешь?       — Нет.       — Значит, я не могу здесь остаться, — попробовал протиснуться он в проём       протолкнуться       чертыхнулся       выдохнул.       Устав?       Ткнулся Майку лбом в грудь.       Нахлебаюсь, мол, сил — попробую снова.       — Тебе это так важно? — спросил Майк.       Тронул каёмку его уха — холодное.       Растёр между пальцами — чтобы согреть.       Конни не оттолкнул — и даже не хлопнул по руке.       Перехватил — словно впервые увидев.       А что ещё она может?       Кроме как держать эйп и мутузить чужие хари.       — Я же не пустое место, — ответил Конни.       Ну вглядись       тоже просто смотрел бы?       пристальнее.       У тебя вместо души — руины, где побывал мародёр.       А ты до сих пор       я же не пустое место       впускаешь этого мародёра в нутро.       Он попятился — стоило Майку втиснуться в кухню       поморщился — будто не пальцы зад ему корябнули, а когти       едва Майк подсадил его на столешницу.       — Дурь эту из головы выкинь, — промолвил — втиснулся лбом в лоб. — И чтоб больше я её не слышал. Договорились?       Кивнул?       Показалось — просто моргнул, не подымая глаз.       — Жалеешь, что со мной связался? — спросил Майк — присогнув колени, попробовал вглядеться в глаза.       Конни помотал головой       вытер запястьем — под носом       прятал взгляд.       Если в него погрузиться — кожа наживую лопнет.       Жалеешь?       Ты не скажешь вслух.       Не проклянёшь за это — тоже.       Вместо этого — разделишь поцелуй, от которого       если тронуть бритый затылок       на руках зажгутся мурашки.       Сосчитать бы их.       Или — хотя бы разглядеть.       Сорвав с тебя собственную косуху       тебе было тепло?       поцеловав плечо-шею-щёку       до моего появления.       В твоей жизни, конечно.       А теперь — морозят воспоминания да мысли.       Легко застудиться.       Иди, согрею.       Майк подхватил его на руки вновь       взглядом — нашарил выход из кухни       взглядом — вход в спальню.       В этой комнате легко друг друга потерять.       Оттого что всюду ползает тьма.       Искали друг друга только по касаниям да поцелуям.       Вдохам?       У Конни — нарастали, едва Майк скрёб ему ладонью затылок       мозолями — талию       ногтями — подтянутый живот.       А у самого?       Не слушал. Не чуял.       Только в грудине пекло.       Словно он, ткнувшись ладонями, продырявил до самого сердца       пустил кровь       окропил тебя?       Казалось, конечно.       Только — тьмой.       От отблесков неонового света из окна он притаивался в Майковых руках на кровати.       Искал убежище       от войны снаружи — у груди мародёра       как осиротевший.       — Разве ты за этим оставался неделю назад? — спросил Майк.       — Возможно.       — Ясно… И поэтому сегодня не решился уйти? Дело в елде?       — «Не решился», — передразнил Конни, вскинув подбородок. — Ты боров хренов.       — Да.       — С места не сдвинешь…       — Да.       — …и раздавишь.       — Тебе нравится.       — Возможно.       — Будь честным, кутёночек, — вшептал ему куда-то под ухо Майк. — Договорились?       — Я-всда-чсный.       Голову склонив — бормотал в поцелуй.       Слюну не успевал сглатывать — словно голодный.       Словно сам — дорвался до шмата мяса.       Если распробовать его кожу у самой подмышки       глубже       обожжёшься о соль.       Жажда замучает.       Вновь — приник к его рту       пальцы путая, мысли путая       взгляды?       Тебя даже не надо       больше       учить.       Намекать.       Просить.       Сам — сбросил прочь футболки.       Свою да Майкову.       Принялся шастать касаниями       ты боров хренов       по его телу.       Нащупывая под чернилами тату — места, которых касался в прошлый раз.       Словно вновь — оседлал знакомый чоппер.       Поддашь газу, кутёнок?       Сев, Майк подтянул его к себе за бёдра — ближе, чтоб вглядеться в лицо.       Совсем — юное.       В пятнах неонового света из окна казался едва живым.       Майк ощупал его лицо перед поцелуем       торс — щипнув соски       спину — вдоль гряды позвонков да ниже.       Под поясом джинсов — где горячо — да меж ягодиц.       Конни не останавливал.       Больше — не искал гондоны.       Пошарился только за смазкой       тльк-акратно-да?       подставился — весь, сам спихнув джинсы да трусы.       Неоновый свет пятнал его — словно едва живого.       Не боишься больше, кутёнок?       А мне       мне, блядь       иногда страшно.       Всё можно пережить.       Всё, малец, — кроме нынешних времён.       — Пчему-ты-остнвился? — пробормотал Конни.       Дави на газ.       — Перекуриваю. Возраст, — хмыкнул Майк — откупорив бутылёк смазки. — Забыл, с кем связался?       — Ты выебал девственника.       — Да, да…       — Типа… длжен-пмлодеть… как вампир.       — На сколько?       — Да-хтя-б-на-пару-лет.       Наклонившись, Майк проглотил его смешок.       И в груди       ниже?       потеплело.       Будто накормил его охапкой угля.       Сжирал       всего лишь — стоны       зацеловывая его рот.       Пока пальцами — разогревал нутро.       Надо ли?       Там горячо — словно пальцы пихнул в печь.       Ну и на кой забирался туда по самую рукоять елды?       Я бы не стал объяснять             объясняться                          признаваться       но как будто так — лучше.       Не телу. Нутру.       Когда ты целуешь       стоит налечь — всем телом, влезть в рукав кишки — всем членом       и смотришь — пристальнее.       Как гадалка через три улицы отсюда.       Помнишь, кутёнок       тльк-не-останвливася-да-дада-пожа       она, глупая, нагадала нам счастливую жизнь.       Порознь.       Шарлатанка наверно.       Когда ты целуешь       глубже — облизывая рот, что кутёнок — кость       я верю — она шарлатанка.       Мы проживём десятки             сотни                   тысячи лет.       Думаешь, мало?       Мало.       Мало — тебя             поцелуев                   объятий.       Хочу — десятки-сотни-тысячи-милли       я сбился со счёта тиская твои тощие потные ляжки их тугую изнанку налитое промежье под мошной скользкий член скользкий живот скользкий язык сколь       сколько ты хочешь?       Десятки. Сотни. Тысячи.       Лет. Раз. Поцелуев-объятий-призна       не заставишь       скжи-мне       не вслух       скжи-пжа       я люблю тебя.       Готов — десятки-сотни-тысячи лет.