Три сердца осьминога

      Досрочные выборы в парламент Великобритании оказались в центре политической повестки. После месяцев падения рейтингов правительства, внутренних конфликтов и бесконечных споров о стоимости жизни страна вновь оказалась в режиме политической лихорадки. Теледебаты, агитационные ролики, уличные интервью, колонки обозревателей — всё вращалось вокруг одного вопроса: кто возьмёт власть следующим. Народ привычно делился на лагеря: одни говорили о налогах и миграции, другие — о кризисе здравоохранения, нехватке жилья, дорогой аренде и разваливающейся транспортной системе. Отдельной яркой строкой, как всегда, шёл вопрос о Шотландии.       Гарри посещал почти все летучки в The Locust, посвящённые освещению кампаний партий, но пока больше слушал, чем говорил. Он сидел с блокнотом или ноутбуком, быстро делал пометки, отмечал фамилии, цифры рейтингов, удачные формулировки заголовков и наблюдал за тем, как редакция заранее спорила о прогнозах и решала, кого отправлять на дебаты, а кого — на митинги в регионы. Иногда Луи намеренно задавал ему вопросы по свежим новостям, будто проверяя, насколько внимательно стажёр следит за повесткой. Гарри отвечал спокойно, хотя каждый раз чувствовал, как внутри всё собирается в тугой узел.       Новостницы Перри и Джейд вели колонку с ежедневными обновлениями предвыборной гонки: скандалы, рейтинги, провальные выступления, неосторожные фразы кандидатов, старые твиты, внезапно всплывающие в самый неудобный момент. Эд начал брать интервью у представителей партий — сначала у либерал-демократов, затем у лейбористов, а после, несколько недель безуспешно пытался добиться ответа от консерваторов, что в редакции уже стало поводом для шуток. Каждый отказ сопровождался коллективным хохотом и новыми язвительными идеями для заголовков.       Но самой непредсказуемой оставалась Шотландия. Регион продолжал говорить о независимости, а тему выхода из Соединённого Королевства не обсуждал только ленивый. После Брекзита разговоры вспыхнули с новой силой: одни называли новый референдум неизбежным, другие — политическим самоубийством и дорогим спектаклем для самих шотландцев, считая идею отделения бессмысленной и глупой. Каждый эфир, каждая колонка, каждая пресс-конференция рано или поздно сводились к одному и тому же вопросу: когда и нужно ли. Даже самые нейтральные интервью каким-то образом заканчивались спором о будущем союза.       Именно поэтому интервью Гарри с Робертом Скоттом оказалось таким громким. Материал держался в топе по просмотрам на всех площадках издания несколько недель, за что Гарри получил отдельную доплату за высокие рейтинги. Скотт говорил осторожно, как и полагается опытному политику, но достаточно ясно, чтобы заголовки сделали всё за него. Через какое-то время его пресс-служба связалась с Луи и предложила эксклюзивное интервью — то самое, которое Томлинсон изначально планировал заполучить сам. — Это твоя маленькая победа, Гарри, — тихо шепнул Лиам сразу после звонка, обращаясь к студенту.       Стайлс лишь усмехнулся, стараясь выглядеть спокойным, хотя внутри чувствовал почти неприличное удовлетворение. Если ещё месяц назад он был просто младшим журналистом на фоне громких имён, то теперь его кандидатуру всерьёз рассматривали для подготовки важных материалов. Его звали на планёрки, в отличие от Тома, спрашивали мнение, поручали черновики материалов и просили быстро дополнительно проверить факты перед публикацией.       В преддверии выборов Гарри всё чаще отправляли с Оливером или Кэт на пресс-конференции. Он носился с диктофоном, ловил комментарии у выходов из зданий, расшифровывал ответы в такси по дороге обратно, помогал готовить материалы и согласовывал вопросы с Кэт или Карой. Оливер несколько раз повторил, что именно интервью со Скоттом принесло изданию внимание аудитории в самый нужный момент — той самой публики, что обычно считала The Locust «буйными анархистами».       Как и перед предыдущими выборами, Томлинсон запускал на YouTube еженедельный подкаст с рубрикой «Выборы. Опять». Харрисону пришлось почти полностью освободить студию от картин, оставив лишь самые заметные. По общему решению команды портрет Елизаветы Второй перекочевал в угол студии записи и занял скромное место в кадре — достаточно незаметное, чтобы не бросаться в глаза сразу, но вполне видное, чтобы его замечал каждый.       Томлинсон скользнул взглядом по Гарри, по его растрёпанным кудрям, закатанным рукавам тёмно-синей, уже слегка помятой за день, рубашки, усталому лицу, и едва заметно улыбнулся, пытаясь скрыть нежное выражение лица. — Ты выглядишь так, будто тебя сегодня эксплуатировали. Я видел, ты помогал Кэт? — спросил мужчина, заказывая ужин в офис.       Он сидел на столешнице в кафетерии, покачивая ногой и поглядывая в телефон в ожидании звонка от курьера. Разумеется, о Гарри он тоже позаботился, поэтому второй заказ должен был приехать с минуты на минуту. По правде говоря, Стайлс продолжал всё чаще задерживаться допоздна не из-за работы. Ночные новостники жили в своём ритме и почти не замечали его присутствия, а значит, никто не мешал. И только после окончания рабочего дня у Гарри появлялась редкая возможность побыть рядом с Луи без лишних глаз и чужих голосов. — Она готовит материал о кандидате от либерал-демократов, всё верно, — ответил Гарри, делая глоток фруктового чая. — Мне понравилось, что Эд написал о нём. — Ещё бы, — усмехнулся Лиам, заходя в кафетерий и мгновенно разрушая их почти уютное уединение. — Парень говорит правильные вещи и при этом не пытается навязать свои правила всем вокруг.       Гарри коротко кивнул, заметив, что на Пейне уже была куртка. Значит, тот собирался домой. Оставалось только надеяться, что исчезнет из офиса он быстро. — Подкаст снова буду вести вместе с Домиником, — сказал Луи, обращаясь к Лиаму. Томлинсон почти всегда задавал тон выпуску, но Харрисон умел вовремя вбросить нужный вопрос или развернуть тему, при этом не ломая ритм и оставляя Луи в центре разговора. Лиам кивнул, будто это даже не обсуждается. — Не проблема. Делаем как обычно, — сказал Пейн и перевёл взгляд на Гарри. — Так ты теперь собираешь материалы для выпусков с кандидатами? — Я просто выполняю поручения Эда и Кэт, — спокойно ответил Гарри, хотя внутри приятно кольнуло от того, что это вообще заметили. — Уже начал работать над консерваторами?       Чай вырвался у Гарри резким брызгом. Он закашлялся, поспешно отворачиваясь. Мужчина тут же протянул ему салфетки, бросив на Лиама тяжёлый, недовольный взгляд, будто тот нарочно метил в больное место.       Стажёр вытер губы и опустил глаза в кружку. — Нет, — сказал он слишком быстро. Потом прочистил горло. — Нет. Эд сам возьмёт этот блок.       Луи слегка прищурился, уловив поспешность ответа. — Консерваторы тебя раздражают? — спросил Лиам. — Насколько я знаю, этим направлением занимается Эд вместе с Джейд, — прокашлялся Гарри, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а затем всё же решил хоть как-то объяснить свою реакцию. — Работать с кандидатами от консерваторов после того, как один из них на прошлой неделе спокойно позволил себе несколько откровенно гомофобных и расистских заявлений в прямом эфире? Нет, спасибо.       Он произнёс это ровно, но пальцы на кружке сжались сильнее. В комнате на секунду повисла короткая тишина. Возможно, это выглядело не совсем профессионально, но у стажёра не было ни малейшего желания связываться с этим интервью. — Мне кажется, это не самая лучшая идея для Гарри, — мягко вмешался Луи тем тоном, которым говорил только тогда, когда уже всё решил. — Лучше, если он пока сосредоточится на Роберте Скотте. У него уже есть контакт, и это полезнее для нас сейчас. — Но консерваторы — ключевая партия, Луи, — повернулся к нему Пейн, явно надавливая. — Нельзя делать вид, что их не существует.       Гарри молчал, наблюдая за ними поверх кружки. Он видел подобные перепалки уже не раз: сначала короткие колкости в общем пространстве, потом закрытая дверь кабинета, приглушённые голоса за стеной и возвращение обоих с выражением, будто ничего не обсуждали.       Правда была в том, что именно консерваторов Эд изначально и отдал Гарри. И именно Гарри за десять минут до летучки поменялся блоками с Джейд, сделав вид, будто так удобнее по графику. Он не хотел даже приближаться к этой теме, слишком многое в ней отзывалось личным раздражением. — Гарри будет полезнее заниматься Робертом Скоттом, — повторил главный редактор уже жёстче.       Перед тем как выйти из комнаты и встретить курьера, Луи, проходя мимо стажёра, коротко коснулся пальцами его плеча. Жест выглядел почти случайным, мимолётным, но Гарри слишком хорошо понимал Томлинсона, чтобы поверить в случайность. В этом лёгком прикосновении читалось обещание: он на его стороне.       Мужчина оставил за собой лёгкий шлейф привычной уверенности и плохо скрытого раздражения. Лиам проводил его взглядом, шумно выдохнул и тут же резко обернулся к стажёру с лёгкой улыбкой. — Возможно, Луи и прав, — мягко улыбнулся он. — Ты же знаешь, что Оливер и Томлинсон едут в Эдинбург послезавтра?       Гарри кивнул. Он сам собирал для этой поездки материалы по крупицам, сверялся с Кэт, перепроверял цифры рейтингов, цитаты, биографические справки и старые интервью, хотя всё давно уже было готово. Луи получал на стол идеальную папку с тезисами, подготовленную руками Гарри и Кэт, и вряд ли догадывался, сколько часов тот провёл над ней. — Ты уже работал со Скоттом. Поезжай с ними, — продолжил Лиам. — На месте пользы будет больше, чем из офиса.       Гарри на секунду замер. Сердце ударило слишком резко и слишком быстро. Поездка занимала всего день: выезд ранним утром, возвращение ночным поездом обратно в Лондон. Без гостиницы, без лишних затрат, но с обещанной доплатой за ненормированный график. Формально — тяжёлый рабочий день. На деле Гарри видел в этом свою личную выгоду. Несколько часов рядом с Луи в дороге — без редакции, постоянных звонков и совещаний. И возможность наконец сдвинуть с места разговор, который так и повис между ними после того вечера у Доминика. Они до сих пор не вернулись к тому, что студент предложил обсудить напрямую. Периодически они вместе ходили на обеды (за них почти всегда платил Луи), болтали вдвоём в кафетерии (попивая фруктовый чай), флиртовали и будто случайно сталкивались бёдрами или руками, но вернуться к главному Гарри так и не мог. Моменты всегда оказывались неподходящими, да и заводить столь неоднозначную тему над контейнером с лапшой было бы жалко и глупо. Значит, придётся снова добираться до Луи уже другим, более привычным путём — через поездку в другой город. — Я только за, Лиам, — улыбнулся Гарри слишком быстро. — Спасибо.       Пейн понимающе подмигнул. — Проявишь себя ещё раз, — кивнул он. — Увидимся, Гарри.

***

      Стайлс стоял на платформе и ждал Луи. Оливер приехал раньше и уже зашёл в вагон, желая скорее укрыться от холодного потока воздуха. Утро выдалось промозглым, ветер тянулся вдоль путей, пробирая до костей. Гарри же остался снаружи. На плече у него висел рюкзак, а в руках он держал два стаканчика кофе, купленных на вокзале. На удивление, запах был насыщенным, а вкус — вполне приличным.       Он надеялся, что ничего не перепутал при заказе напитка. Луи пил американо с одной ложкой сахара. Гарри знал это точно. И всё же где-то внутри тревожно жила мысль: а вдруг Томлинсон тайно любит сладкий раф на кокосовом молоке, и тогда этот американо полетит в ближайшую урну прямо у него на глазах. Пальцы совсем замёрзли, щёки обожгло холодом до яркого румянца, но Гарри упрямо продолжал стоять на платформе, всматриваясь в редких прохожих и каждый раз вздрагивая, когда кто-то появлялся из тумана.       Луи появился за десять минут до отправления. Он шёл быстрым шагом, явно не в настроении. Лицо было мрачным, плечи напряжены, всё тело собрано в тугой раздражённый узел. На одном плече висел рюкзак, в руке догорала сигарета. Когда он заметил стажёра, на секунду замедлился. Затем почему-то ускорился. — Доброе утро, — бодро сказал Гарри.       Луи повёл бровью так, будто сама идея доброго утра в такую рань была оскорбительной. Студент протянул ему стаканчик. — Должен быть ещё горячим.       Мужчина сначала посмотрел на кофе, затем на студента — с таким выражением, будто всерьёз раздумывал, не подмешал ли Гарри что-нибудь в напиток. Но разве Гарри мог так поступить? После короткой паузы он всё же взял стаканчик. Их пальцы на секунду соприкоснулись — холодные от ветра. — Спасибо, — буркнул он, делая первый глоток. — Оливер уже внутри?       Гарри кивнул. Луи выбросил сигарету в урну резким движением, будто та обожгла пальцы, и почти сразу запрыгнул в вагон. Стайлс пошёл следом. — Нам не туда, Луи, — успел сказать он.       Томлинсон дёрнулся, резко развернулся и с ходу врезался ему плечом в грудь, выбивая воздух из лёгких. — Прости. Блять… прости, — выдохнул мужчина, проводя рукой по лицу и уже злясь скорее на себя, чем на ситуацию. — Всё нормально, — улыбнулся Гарри, хотя правое плечо наверняка позже украсит синяк.       Он развернулся и пошёл в другую сторону вагона, то и дело оглядываясь, ведя за собой раздражённого главного редактора и надеясь, что тот снова ни с кем не столкнётся.       Томлинсон было направился к Оливеру, но соседнее место оказалось завалено сумками с аппаратурой: микрофоны, камеры, свет. Луи резко остановился, смерил всё это коротким, недовольным взглядом и раздражённо выдохнул сквозь зубы. На секунду замер, будто решая, стоит ли вообще что-то с этим делать, но в итоге только дёрнул плечом и нехотя повернулся к свободному месту рядом с Гарри. — Я сижу у окна, — заявил он.       Закинув рюкзак на верхнюю полку, Луи быстрым, почти резким движением протиснулся мимо Гарри. Тот только начал приподниматься, чтобы пропустить его, как Томлинсон снова спиной врезался в его грудь, на этот раз несильно. — Выдохни, Луи.       Гарри сказал это с лёгкой улыбкой, вполголоса, почти у самого его уха, так близко, что заметил, как у мужчины на секунду напряглась шея и тонкая вена едва заметно выступила. Луи коротко посмотрел на него, слишком быстро отвёл взгляд и тяжело опустился в кресло, будто это движение требовало от него усилия. Только спустя секунду он заметил несколько капель кофе на сером пальто. — Чёрт…       Он резко дёрнулся подняться, явно собираясь что-то исправить, но Гарри тут же положил ладонь ему на предплечье. — Сядь, пожалуйста.       Луи замер и недоверчиво посмотрел на него, будто не привык, что кто-то командует им. Гарри вложил ему в руку свой стаканчик с кофе, сам встал, снял рюкзак с верхней полки, достал из него салфетки и вернулся на место.       Пока руки мужчины были заняты, Гарри наклонился ближе и осторожно промокнул пятна на пальто. Неловко, слишком близко, чувствуя на себе его взгляд. От Луи пахло табаком, холодным воздухом улицы и чем-то знакомым, от чего у Гарри внутри сразу становилось неспокойно. — Давай-ка я сам, — нервно сказал Луи, забирая салфетки.       Если бы обстоятельства были другими, этот момент мог бы показаться почти интимным. На деле же он был до невозможности нервозным и неуклюжим. Оба будто чувствовали это слишком остро. Гарри послушно вернул себе кофе, а Луи быстро вытер оставшиеся капли, поставил стаканчик на узкий столик у окна и только после этого откинулся в кресле, на ходу расстёгивая пальто. Он не стал его снимать, лишь чуть распахнул, будто ему не хватало воздуха, и прикрыл глаза. Неужели решил спать? Стажёр рассчитывал занять его разговором все пять часов дороги. — Эй, ребята, — донёсся знакомый голос Оливера. Гарри поднял взгляд: впереди, через несколько кресел, на него смотрел монтажёр, пытаясь привлечь внимание. — Откуда кофе достали?       Поезд мягко дёрнулся и начал движение. — Эм…на вокзале, — улыбнулся студент, чувствуя, как состав медленно отъезжает от платформы. — Чёрт, — прошептал Оливер через проход и отвернулся к окну, будто только сейчас осознал, что сам остался без кофе.       Гарри заметил, как уголки губ Луи едва заметно дрогнули. Это была настоящая ленивая улыбка довольного мужчины. Он будто позволил себе расслабиться лишь на секунду. — Покупаешь мне кофе, Стайлс? Это ты так подкатываешь? — протянул Луи, не меняя позы, но явно подслушивая чужой короткий диалог.       Он снова прикрыл глаза, словно ответ ему был не нужен, будто и так всё прекрасно понимал. Гарри задержал взгляд на его лице: на расслабленных веках, на линии губ, на том, как утренний свет скользил по коже. Потом наклонился ближе, чем того требовала ситуация исключительно для того, чтобы позлить мужчину. — Это всего лишь маленькая возможность сделать тебе приятно, — прошептал он почти у самого уха.       Тёплое дыхание коснулось кожи, и мужчина заметно вздрогнул, едва ощутимо, но Гарри почувствовал это сразу. Главный редактор глаз не открыл и не шевельнулся, только пальцы на подлокотнике чуть сильнее сжались.       Стажёр довольно улыбнулся и выпрямился. Маленькая победа согрела его лучше любого кофе. Он достал книгу, которую предусмотрительно захватил с собой. На всякий случай. А ещё он хотел произвести впечатление. — Что читаешь? — спросил Луи.       Гарри повернул голову. Мужчина всё ещё сидел с закрытыми глазами, произнеся это таким спокойным тоном, будто не видел, как стажёр достал книгу, а каким-то образом просто почувствовал. — Хантер Томпсон.       На губах Луи снова появилась лёгкая, довольная улыбка, та самая, которая всегда возникала, когда его чем-то искренне забавляли. — Почему именно он? — Хочу произвести впечатление на одного мужчину. Видел у него книги Томпсона на прикроватном столике.       Гарри опустил взгляд в страницы, делая вид, что читает. Буквы расплывались и прыгали перед глазами, он не понимал ни строчки. Всё внимание ушло на то, как рядом меняется дыхание Луи, как тот чуть заметно шевелится, сдерживая улыбку. — Я так понимаю, поспать мне не дадут? — спросил мужчина, приоткрывая глаза. — Я бы на это не рассчитывал, — ответил будничным тоном Гарри.       Он с самым невинным видом закрыл книгу на той же странице, на которой открыл. Читать всё равно не получалось, слишком много места в голове занимал человек рядом. Луи выпрямился в кресле и потянулся, разминая плечи. Под тканью пальто и свитера коротко обозначились напряжённые линии мышц, и Гарри невольно задержал взгляд. — Вообще-то я знаю Хантера Томпсона. «Дерби в Кентукки упадочно и порочно». Конечно, читал. Не один раз.       Он кивнул сам себе, будто подтверждая собственную репутацию. — Хорошее чтиво. Гонзо-журналистика — моя любимая. — А ты сейчас что-нибудь читаешь? — Кроме предвыборных кампаний — ничего.       Мужчина взял стаканчик и сделал глоток уже заметно остывшего кофе, даже не поморщившись. Потом бросил на Гарри быстрый взгляд поверх крышки. — Значит, ты всё-таки ходил по моему дому, Стайлс? — усмехнулся Луи, явно уверенный, что тот изучил каждый угол его жилища. — Было дело. Разве Фредди меня не сдал? — спросил Гарри, уверенный, что мальчишка давно уже всё рассказал. — Сдал, конечно, — улыбнулся Луи. Когда он говорил о сыне, у него появлялась особая мягкая улыбка — редкая, почти беззащитная, предназначенная только ребёнку. — И как у Фредди дела? — На несколько дней уехал к близняшкам с Лотти, — недовольно скривился мужчина, явно злясь, что снова пришлось оставить сына у сестёр. — Я бы хотел познакомиться с ними, — сказал Гарри, улыбаясь.       Луи резко повернулся к нему, почти дёрнувшись, и недоверчиво впился взглядом в лицо студента. — Хочешь познакомиться с моей семьёй? — мужчина рассматривал стажёра так, будто видел его впервые, словно подобное предложение звучало слишком рано для того, что между ними было. — Был бы не против. Фредди, по-моему, я понравился. Хотя, заметь, даже не пытался подкупить его бургерами. — Он бы и без бургеров на тебя повёлся, — закатил глаза мужчина. — Он ребёнок. — Фредди очень умный ребёнок, и я сейчас вообще не пытаюсь подкатить к тебе. В прошлый раз в офисе он рассказывал мне о каких-то новых морских чудовищах, которых вычитал в книжке.       Гарри многозначительно посмотрел на Луи. Он был уверен, что тот поймёт намёк на осьминогов. Мужчина на секунду замолчал, а потом усмехнулся и отвёл взгляд к окну, где за стеклом тянулись серые поля и мокрые станции. — Как твоя песня? — повернулся он снова к стажёру, будто найдя свой ответ в проносящихся пейзажах. С искрой в глазах он купился на удочку студента и интересовался теми строками песни, которые ему показал Гарри. — Уже придумал мотив. Надо на днях отправить ребятам из группы свои наработки. — Скучаешь по ним?       Гарри задумался. — По друзьям — всегда. Но сейчас, наверное…больше хочу проводить время с Джеммой.       Луи на секунду притих, но почти сразу снова задвигался: повернулся к Гарри, будто хотел что-то сказать, затем резко отвёл взгляд к окну. Пальцы на подлокотнике нервно дёрнулись. Он снова посмотрел на стажёра — и тут же отвернулся. Что-то мелькнуло у него на лице, слишком быстро, чтобы Гарри успел понять. Потом Томлинсон всё-таки заставил себя повернуться к нему с прежней лёгкостью, будто ничего не произошло, пряча всё остальное за привычной усмешкой. — Познакомишь нас? — спросил он, подмигнув ровно так же, как обычно делал сам Гарри.       Стайлс несколько секунд смотрел на него молча, уверенный в своём ответе. Это предложение не давало ему покоя уже некоторое время. — На самом деле, Луи, я хочу, — сказал он уже без улыбки.       Лицо мужчины заметно изменилось. Игривость исчезла первой, а на её месте появилось осторожное напряжение. — Хочешь познакомить меня со своей семьёй? — снова удивлённо уточнил Томлинсон. Будто не он сам в шутку предлагал это Гарри. — Только с Джеммой и её парнем, — ответил стажёр. — Вообще-то я хотел позвать тебя в Холмс-Чапел, но не уверен, что дата будет радостная. — Ого. Что-то готовится? — начал было шутливо Луи, но заметив серьёзное выражение лица Гарри, сразу замолчал. Улыбка сошла с его губ так быстро, будто её там и не было. Студент несколько секунд собирался с мыслями. — Будет годовщина смерти мамы. Я ни разу не был на кладбище со дня похорон...и почему-то подумал, что ты мог бы составить мне компанию.       Он коротко усмехнулся, будто заранее извиняясь за собственные слова, за тяжесть этой темы и за то, что вообще посмел попросить о подобном. — Не знаю. Возможно, это звучит глупо. Но мне кажется, с тобой мне было бы легче.       После этих слов Гарри почувствовал себя почти беззащитным. Он редко открывал людям такие вещи, а Луи и вовсе был последним человеком, перед кем хотелось выглядеть слабым. И всё же именно ему студент почему-то был готов доверить то, о чём молчал даже с близкими.       Мужчина замер. На его лице не осталось привычной насмешки — только внимательность, редкая и тихая, от которой у Гарри всегда сбивалось дыхание сильнее, чем от любых шуток. Он долго молчал, глядя куда-то перед собой, затем медленно запрокинул голову на спинке кресла, словно надеялся найти ответ на потолке вагона. Он действительно не знал, что сказать. Отказаться было бы жестоко. Луи помнил обрывки историй Гарри о детстве, помнил, как осторожно тот касался темы семьи, будто каждое воспоминание оставляло новые порезы. Он знал, как за попыткой держаться спокойно у стажёра всегда пряталось что-то болезненное и недосказанное. И то, что именно сейчас студент позвал с собой мужчину, делало просьбу почти пугающе личной. Стайлс впускал его в свою жизнь, распахивая двери так широко, что Луи становилось не по себе.       Но согласиться значило перейти какую-то границу, которую он сам же так старательно охранял всё это время. Это уже не была поездка по работе, не случайная встреча после тяжёлого дня и не безобидный, хоть и опасно увлекательный флирт. Поездка в Холмс-Чапел могла стать для Гарри болезненной, хрупкой и важной. Это был день памяти и тишины для семьи Стайлс, и там не получится спрятаться за шутками, ехидством и привычной ролью мужчины, который всё обращает в игру.       Луи понимал: если он поедет, всё будет восприниматься иначе. Гарри тоже это понимал. Именно поэтому сейчас в вагоне стало так тихо. Даже стук колёс под полом казался слишком громким.       Эта поездка могла превратить всё происходящее между ними во что-то по-настоящему важное. Она могла разрушить ту тонкую дистанцию, которая до сих пор оставалась между ними и позволяла Луи прятаться. После такого дня всё стало бы честнее, ближе и спокойнее. А честность сейчас пугала Луи куда сильнее, чем любое желание.       И был ещё один вопрос, о котором Гарри думал перед тем, как позвать мужчину с собой. В качестве кого представлять Луи Джемме? Она знала, как долго её брат был увлечён этим мужчиной. И знала достаточно, чтобы понять всё сразу — по одному взгляду, по одному неловкому молчанию, по тому, как Гарри слишком быстро краснеет рядом с ним.       Луи медленно повернул голову к студенту. Тот ждал, слишком спокойно сидя в кресле, только пальцы беспокойно постукивали по закрытой книге, выдавая всё то волнение, которое он старательно скрывал за ровным голосом и привычной улыбкой. — Но тогда мне придётся познакомиться с Джеммой, — сказал мужчина, будто слыша мысли стажёра. Гарри нахмурился. — И что не так с моей сестрой?       Луи мучительно посмотрел на него, будто ответ был очевиден, а сам вопрос несправедлив. — Я не уверен, что она обрадуется, если я приеду туда с тобой. Это вызовет…определённые вопросы. И на них придётся отвечать.       Он замотал головой, будто сама перспектива подобных объяснений казалась ему изматывающей. Гарри слишком хорошо видел, как Луи напрягается всякий раз, когда речь заходила о чём-то реальном и личном.       Студент медленно кивнул. — Эти вопросы возвращают нас к разговору у Доминика.       Между ними повисла тишина. Гарри понимал, что со стороны может казаться навязчивым. Но Луи и сам постоянно разжигал это между ними: приглашал студента обедать с Фредди втроём, задерживал пальцы на его руке дольше необходимого, смотрел слишком внимательно, подходил слишком близко. Он придумывал правила игры и сам же первым их нарушал, будто не мог удержаться. Конечно, не без помощи Гарри. — Это будет в пятницу, — тихо добавил он. — Я хотел отпроситься у тебя в любом случае и заодно забрать тебя с собой.       Луи повернул голову и посмотрел на него. Взгляд у него стал неожиданно тёплым, почти мягким. В такие моменты Гарри особенно остро чувствовал, сколько нежности этот человек прячет под привычной колкостью. — Я подумаю, хорошо?       Стажёр только кивнул. Он решил больше не трогать Луи своими вопросами. Не давить, не вытягивать ответ, не возвращаться к этой теме снова и снова. Если Томлинсон действительно собирался подумать, значит, сейчас лучше было оставить всё в покое. Между ними постепенно воцарилась тишина.       Поезд ровно покачивался на рельсах. За окном тянулись серые поля и низкое утреннее небо. В вагоне стало сонно и спокойно: чей-то телефон тихо вибрировал, кто-то шелестел газетой, вдали приглушённо смеялись двое пассажиров. Мир словно замедлился.       Через какое-то время Гарри заметил, что Луи больше не смотрит в окно. Голова Томлинсона сначала едва заметно качнулась вперёд, затем в сторону. Он, кажется, и сам не понял, как начал засыпать. И уже в следующую секунду, мягко опустился на плечо стажёра.       У него перехватило дыхание. Гарри замер, боясь пошевелиться. Луи спал на нём так естественно, словно это было привычным делом, будто между ними давно уже не существовало никаких границ. Стажёр осторожно опустил взгляд на склонённую голову Луи и почувствовал, как внутри разливается почти болезненная нежность. Ему хотелось засмеяться от счастья и одновременно никому не показывать этот момент.       Оставалось ещё несколько часов дороги. Будить его Гарри не стал, а наоборот, осторожно устроился удобнее, стараясь не сдвинуть плечо ни на миллиметр, и сам прикрыл глаза, невольно подстраиваясь под размеренное дыхание мужчины рядом. Сердце всё ещё билось слишком быстро, но утренняя усталость постепенно взяла своё. Напряжение уходило медленно, растворяясь в стуке колёс и редком покачивании вагона.       Где-то за окном сменялись станции, размытые объявления проходили мимо, не задерживаясь в сознании. Гарри пару раз открывал глаза, не до конца понимая, сколько времени прошло, и снова закрывал их, позволяя себе не думать ни о чём.       Сон подкрался незаметно.       Разбудил его Луи резко ткнув локтем в бок, будто это не он последние часы спал на чужом плече. — Вставай, соня. Уже подъезжаем.       Гарри дёрнулся, распахнул глаза и несколько секунд пытался понять, где находится. За окном мелькали незнакомые платформы, коричневые здания и утренние улицы, а сознание всё ещё цеплялось за остатки сна.       Рядом сидел уже полностью собранный главный редактор, поправляя пальто с невозмутимым выражением лица. Он будто делал вид, что ничего не произошло и он не провёл половину дороги, доверчиво прижавшись к студенту. Гарри неловко выпрямил затёкшие ноги, пытаясь размяться. Спина неприятно ныла, а рука почти не слушалась. — У меня плечо онемело, между прочим. — Как легко у тебя тело сдаётся, Стайлс, — фыркнул он. — А я думал, ты выносливее.       Уголки его губ предательски дрогнули. Он явно был слишком доволен собой. Гарри уставился на него с сонным возмущением, но внутри только сильнее потеплело. Луи снова делал вид, что ничего не было, и именно это выдавало его с головой.

***

      Они прибыли к полудню в офис партии Роберта Скотта — просторное старое помещение с небольшими окнами, лепниной на потолках и тяжёлыми деревянными дверями. Само здание будто кричало о значимости шотландской истории и любви к собственным символам. На стенах висели старые фотографии городов, выцветшие карты регионов и портреты политиков прошлых лет. Здесь всё было выстроено так, чтобы любой вошедший сразу понимал: речь идёт не просто о выборах, а о вопросе национальной гордости.       Скотт представлял шотландскую национальную линию: автономия, новый референдум, право самим решать своё будущее. Его партия уверенно набирала вес, а потому интервью с ним могло снова стать одной из главных политических удач редакции. После удачного первого материала Гарри особенно остро чувствовал ответственность. Теперь он был не просто стажёром на подхвате, а человеком, чьё имя уже начали замечать.       Луи сразу отвели в уборную привести себя в порядок после дороги. Оливер тем временем сверял с пресс-службой все детали: длительность записи, время публикации материала, дополнительные кадры для соцсетей. Он говорил быстро и слегка раздражённо, как всегда, когда хотел, чтобы всё прошло идеально.       Гарри расставлял по помещению аппаратуру, проверяя свет и звук и выполняя все поручения Оливера. Он двигался быстро, стараясь не мешаться под ногами, но внутри всё равно чувствовал знакомое волнение. Ему нравилось ощущение, что он находится в центре событий, которые скоро будут обсуждать по всей стране.       Роберт подошёл к ним чуть позже — собранный, свежий, уже полностью в рабочем режиме. От него исходило спокойствие человека, привыкшего держать комнату под контролем. Даже помощники рядом с ним будто выпрямлялись сильнее. — Как ваш сын? — спросил Гарри, рассчитывая, что до начала интервью получится перекинуться парой тёплых фраз.       Роберт чуть смягчился. На секунду с лица исчезла политическая маска. — Всё хорошо, спасибо, Гарри.       Стайлсу стало до смешного приятно, что такой человек запомнил его имя. Он почувствовал почти детскую гордость, которую постарался сразу спрятать. В этот момент Луи вернулся в комнату и метнул в сторону Гарри быстрый взгляд.       Наклонившись к сценарию, он быстро пробежался по записям и тихо прошептал: — Улыбайся поменьше ему. Нам ещё интервью нужно получить.       Гарри с трудом удержал лицо. В груди вспыхнуло тёплое, довольное чувство. Даже сейчас Луи умудрялся ревновать так, словно имел на это полное право — хотя по факту Гарри мог прямо сейчас пригласить любого из офиса в квартиру Найла и ни перед кем не отчитываться.       Оливер продолжал проверять камеры и выстраивать свет. — Гарри, поправь Луи петличку. И галстук. Волосы тоже, — скомандовал он, даже не глядя в их сторону.       Зеркала поблизости не было, а значит, делать всё действительно приходилось вручную. Гарри подошёл к Луи с самым невинным выражением лица. Томлинсон стоял у стола, перечитывая вопросы и бегло просматривая подготовленные тезисы. На публике он мгновенно становился другим: собранным, холодновато-уверенным, почти опасным. Именно такого Луи уважали, боялись и хотели слушать.       Стайлс остановился слишком близко. — Ты что делаешь? — прошипел Луи, от неожиданности резко отступая назад так, что это заметили двое помощников Скотта, проходившие мимо.       Гарри только довольно усмехнулся. Ему нравилось видеть, как человек, способный спорить с политиками, теряется от пары шагов в его сторону. Он поднял руки к галстуку Луи и неторопливо поправил микрофон, закреплённый на ткани. Затем разгладил рубашку на груди, стряхнул невидимую пылинку с плеча, поправил воротник. Его пальцы будто случайно скользнули по шее мужчины.       Томлинсон заметно замер. Только взгляд оставался прежним — предупреждающим, тёмным, слишком внимательным. Но Гарри чувствовал, как у него сбилось дыхание. — Делаю тебя ещё привлекательнее, — негромко добавил стажёр.       Луи на секунду прикрыл глаза, пытаясь взять себя в руки. Челюсть напряжённо сжалась. Он выглядел человеком, который одновременно хотел оттолкнуть Гарри и притянуть ближе — и злился на себя за это. — Ты отвлекаешь, — выдохнул он. — Я просто стою рядом, — так же тихо ответил Гарри, поправляя выбившуюся прядь волос и наконец отступая. Томлинсон чертыхнулся себе под нос и снова уткнулся в бумаги, пытаясь прочитать хоть одну строчку. Безуспешно.       Стажёр видел это слишком ясно и едва сдерживал довольную улыбку. Ему нравилось осознавать, что рядом с ним главный редактор теряет привычную собранность. — Будь с ним пожёстче, Луи, — невинно добавил Гарри, намереваясь вернуться к камере.       Томлинсон мгновенно собрался, раздражаясь сильнее всего от того, что какой-то стажёр имел такую власть над его телом и нервами. Он медленно поднял взгляд — и в нём мелькнуло что-то опасно спокойное. — С тобой мне тоже можно пожёстче? — спросил Луи, приподняв бровь.       После этого он вернул всё внимание к бумагам и больше не поднимал взгляд на него, будто ничего особенного не сказал. Щёки Гарри снова предательски алели, как это обычно бывало рядом с Томлинсоном. В груди стало тесно и горячо, дыхание на мгновение сбилось.

***

      Стайлс почувствовал холод не сразу. Сначала просто зябко покалывало пальцы, потом плечи свело напряжением, а спустя несколько минут по спине пополз неприятный озноб. Он не понимал, что именно было причиной: утренний холод на платформе, где он простоял лишние двадцать минут в ожидании Луи, или ледяной воздух в самом здании, где старые окна пропускали сквозняк.       Пока они таскали аппаратуру, двигались, спорили о свете и углах съёмки, ничего не ощущалось. Теперь же, когда все замерли по местам, холод медленно забирался под одежду и становился почти навязчивым. Гарри тихо накинул пальто, стараясь не шуметь и не мешать записи.       Напротив друг друга сидели Луи и Роберт Скотт. Томлинсон вёл интервью так, как умел только он: спокойно, уверенно, без суеты, но с живыми эмоциями и точными интонациями. Он не боялся перебить, уточнить, задержать паузу, если чувствовал, что собеседник готов сказать больше. Его голос звучал ровно, а взгляд удерживал внимание всей комнаты. Студент каждый раз поражался, как легко Луи превращался из язвительного флиртующего мужчины в человека, полностью контролирующего пространство вокруг себя.       Скотт отвечал собранно и чётко, делая упор на желания граждан, результаты опросов и статистику, которую собирала его команда. Он говорил о росте поддержки, о разочаровании Лондоном, о праве Шотландии решать собственное будущее. Даже сухие цифры в его подаче звучали как часть большой идеи.       Оливер незаметно отошёл от камеры и через пару секунд вернулся уже в своей куртке. Даже сотрудники штаба начали переглядываться. Руки Роберта слегка дрожали от холода. Он старался держать их сцепленными на колене, но это не укрылось от взгляда Луи. Мужчина коротко взглянул в карточки с вопросами, но почти сразу отложил их в сторону. Гарри заметил это первым, пытаясь проанализировать его каждый следующий шаг. Томлинсон всегда готовился тщательно, но пользовался записями только для вида. Всё важное он держал в голове. — Вы говорите о доверии избирателей, — спокойно начал мужчина, сцепив пальцы на колене. — Но на прошлой неделе ваш заместитель отказался отвечать, будет ли новый референдум приоритетом первого года. Почему ваши позиции звучат по-разному?       В комнате будто что-то щёлкнуло. Один из помощников Скотта поднял голову от ноутбука. Оливер за камерой едва заметно усмехнулся, но Роберт не растерялся. Он привычно улыбнулся и начал длинно говорить о коллективной стратегии, переговорах и необходимости учитывать мнение общества.       Луи дал ему закончить ровно до той секунды, когда ответ окончательно превратился в политический туман. — Простите, — мягко перебил он, и вежливость в его голосе прозвучала опаснее грубости. — Это было очень красиво, но я спросил, почему вы говорите разное.       На этот раз даже Гарри едва не улыбнулся. Скотт выпрямился сильнее и тщательнее задумался перед ответом. Стажёр смотрел только на ведущего. В такие минуты становилось ясно, почему его уважали, почему боялись и почему он всегда входил в комнату так, будто принадлежал ей с первой секунды. Он не повышал голос, не давил напрямую, но заставлял людей говорить правду хотя бы на пару мгновений дольше, чем им хотелось.       Роберт не растерялся. Он привычно улыбнулся, чуть подался вперёд и спокойно ответил, что никакого противоречия в позициях нет: речь идёт о разных этапах одного и того же процесса. По его словам, правительство не может объявлять референдум приоритетом, пока не завершены переговоры и не определены условия, но это не означает отказа от самого обсуждения. Он добавил, что их команда действует последовательно и старается не давать обещаний, которые не сможет выполнить в обозначенные сроки.       Томлинсон перевёл глаза на карточки с вопросами. По сценарию сейчас должен был идти следующий блок — экономика, бюджет, налоги, но вместо этого он поднял голову. — Почему здесь так холодно?       Самое интересное началось там, где закончился сценарий. В комнате на секунду стало тихо. Вопрос прозвучал неожиданно резко, почти как упрёк. Гарри невольно посмотрел на Луи и почувствовал странное тепло, несмотря на озноб. Томлинсон заметил всё, и, как всегда, не смог промолчать.       Главный редактор потёр ладони друг о друга и выдохнул в пальцы, будто подтверждая собственный вопрос. Даже этот жест он сделал с какой-то раздражённой сдержанностью, словно не хотел признавать, что холод всё-таки добрался и до него. Роберт усмехнулся. — Одна из проблем этого района. Плохое отопление. — Теперь я понимаю, что вы имеете в виду, — кивнул Луи. — Когда люди жалуются, что даже весной невозможно согреться.       Скотт чуть оживился, мгновенно поймав возможность. Политик в нём сработал раньше человека. — Именно. Мы слишком часто говорим о процентах, а люди говорят о батареях, счетах и детях, которые спят в тёплых вещах.       Он сделал короткую паузу, перевёл взгляд, нашёл глазами помощника. — Принесите нам чай, пожалуйста.       Луи наклонился вперёд. В глазах снова появилась та цепкость, за которую его любили зрители и боялись собеседники. — И что конкретно вы собираетесь сделать, чтобы им больше не приходилось спать в тёплых вещах?       Оливер за камерой довольно поднял брови. Это был момент, когда интервью внезапно становилось настоящим. Не набором заученных фраз и партийных обещаний, а живым разговором, где от ответа действительно что-то зависело. Гарри чувствовал это почти физически, именно за такие секунды он и начинал понимать, почему журналистика так его захватила.       Томлинсон будто полностью оживал в работе. Он становился тем человеком, из-за которого политики соглашались на интервью и потом жалели об этом. Холод, усталость дороги, раздражение утра — всё отходило на второй план, когда перед ним появлялся человек, которого нужно было разговорить или прижать к конкретике. Он становился резче, красивее, ярче. Гарри каждый раз ловил себя на том, что может бесконечно смотреть, как Луи работает.       Когда во время короткого перерыва он подошёл к нему с очередной чашкой горячего чая, то заметил, насколько у Томлинсона дрожат пальцы. Тот пытался скрыть это — держал руки уверенно, привычно собранно, будто холод не имел над ним никакой власти. Но мелкая дрожь всё равно выдавала его. У Гарри неприятно заныло внутри потому что он ничего не мог сделать или хоть как-то помочь. Стажёр не мог при всех взять его ладони в свои и согреть. Не мог заставить мужчину сесть ближе к батарее, которой здесь всё равно не было и не мог даже по-настоящему спросить, как тот себя чувствует, не превращая это в лишнее внимание. От бессилия становилось досадно и странно больно. Поэтому Гарри просто протянул ему чай. Их пальцы на секунду соприкоснулись на горячей керамике. Ледяные пальцы Луи обожгли его сильнее любого тепла. Студент невольно грустно улыбнулся. В этот момент он особенно ясно почувствовал, сколько невиданной ранее нежности ему приходится прятать.       Томлинсон поднял на него глаза — быстрый, внимательный взгляд, в котором мелькнуло понимание. — Спасибо, — тихо сказал он.       Это прозвучало просто, но Гарри почему-то почувствовал, будто между ними только что произошло что-то гораздо более личное, чем передача чашки чая посреди политического интервью.

***

      Интервью закончилось на удивительно живой ноте. Роберт к финалу заметно расслабился, начал отвечать свободнее и даже позволил себе пару шуток, чего в начале записи от него никто не ждал. Луи, будто почувствовав нужный момент, закрыл разговор ровно тогда, когда собеседник ещё держал темп и не успел уйти в привычные заученные формулировки. — Что ж, мистер Скотт, — сказал он с вежливой улыбкой, уже потянувшись к петличке, но не дожидаясь окончания записи, — если ваша партия будет работать так же быстро, как вы отвечаете на неудобные вопросы, у Шотландии действительно большое будущее.       В комнате раздался сдержанный смех. Даже сам Роберт усмехнулся и протянул Луи руку. Колкость была точной, но достаточно лёгкой, чтобы прозвучать скорее как признание хорошей работы, чем выпад.       После этого они ещё сняли несколько кадров на улице: проходку у здания штаба, пару дублей для заставки и несколько комментариев Луи в камеру. Холодный воздух сразу ударил в лицо, но после ледяного офиса улица казалась почти гостеприимной.       Луи застегнул пальто и, глянув на серое небо над Эдинбургом, негромко бросил: — Поразительно. Даже на улице здесь теплее, чем у них внутри.       Оливер фыркнул, не отрываясь от камеры. Пока они собирали аппаратуру и проверяли, всё ли записалось, он уже просматривал первые фрагменты на экране. — Это будет долго висеть в топах, — уверенно сказал он. — У Скотта давно не было настолько живого интервью. Обычно он говорит как человек, читающий инструкцию к чайнику, боясь запнуться, или сказать что-то не так.       Гарри невольно улыбнулся. Ему было приятно слышать это не только из-за Луи, но и потому, что он сам тоже приложил руку к тому, чтобы это интервью состоялось.       К вечеру все окончательно вымотались. Пальцы ныли от техники, плечи ломило после дороги, а голод снова напомнил о себе. После ужина в небольшом и недорогом заведении неподалёку от вокзала, где подавали слишком горячий суп и подозрительно крепкий чай, Луи предложил немного пройтись перед поездом обратно в Лондон.       Оливер, к счастью для Гарри, отказался почти сразу и решил остаться на вокзале вместе с аппаратурой, объяснив это тем, что во время интервью успел окончательно отморозить себе задницу и теперь намерен отогревать её исключительно сидя в тёплом помещении.       Луи только хмыкнул, подмигнул студенту и первым направился к выходу, оставляя Оливера наедине с телефоном, кофейным стаканчиком и сумками. Гарри поспешил следом, чувствуя, как усталость вдруг отступает. — Я не пойму, ты знаешь все города на планете? — спросил Гарри, посмеиваясь: мужчина уже выглядел так, будто готов прямо сейчас куда-то их увести.       Разумеется, он выбрал прогулку с Луи вместо трёх часов ожидания на вокзале. Даже усталость не могла соперничать с возможностью побыть с ним наедине ещё немного. — Я плохо знаю Эдинбург, — улыбнулся Томлинсон. — Просто никогда толком не гулял. Обычно всё ограничивалось машинами и встречами — из одной точки в другую.       Он успел утеплиться: поверх рубашки натянул толстовку, которую предусмотрительно вёз в рюкзаке, а сверху снова надел пальто. Вид у него стал чуть мягче, и Гарри особенно остро это заметил. — Тогда как мы собираемся гулять? — Если заблудимся, всегда можем вызвать такси, — невозмутимо ответил мужчина, открывая карту в телефоне, чтобы хотя бы не врезаться в стену в процессе их неожиданной прогулки.       Они шли медленно по старинным улицам, подсвеченным редкими фонарями. Камень мостовых блестел от сырости, узкие переулки уходили вверх, башни терялись в темноте. Воздух пах дождём, мокрым камнем и чем-то сладким из ближайшей пекарни. Город казался древним, немного мрачным и до смешного романтичным для двоих людей, которые упорно делали вид, будто между ними ничего не происходит.       Спина Гарри уже ныла после тяжёлого дня на ногах, но он терпел. Через несколько часов будет поезд, потом горячая ванна в квартире Найла, а сейчас рядом шёл Луи, и этого было достаточно, чтобы забыть о боли в ногах и холоде. — О чём думаешь? — спросил мужчина, вырывая кудрявого из собственных размышлений. — О том, как приеду домой и приму ванну, — улыбнулся Гарри. — И о том, что это похоже на прогулку в Сиэтле. — Мм? — спросил Луи заинтересованно. — Ну, тогда мы гуляли, держались за руки и целовались, почти как сейчас, просто без поцелуев.       Луи фыркнул, но ничего не ответил. Однако уголки его губ едва заметно дрогнули, и Гарри уловил это даже в полумраке. Эдинбург был красивым настолько, что Гарри даже разозлился на нехватку времени. Хотелось пройтись по центру, заглянуть в бары, выпить эля, посмотреть на старинные замки, потеряться в этих улицах до утра. Но у них было лишь пару часов между работой и поездом, поэтому они просто шли вперёд, как будто оттягивали неизбежное возвращение в реальность.       Гарри пообещал себе однажды вернуться сюда вместе с Луи. Эта мысль появилась так естественно, будто он давно уже начал вписывать мужчину в свои будущие планы. — Знаешь, почему мне так запомнился Сиэтл? — спросил он. Даже если бы Луи не был заинтересован, Гарри всё равно продолжил бы. Парень сделал глоток воды из бутылки, которую нёс после ужина, и заговорил, не глядя на него. Смотреть на главного редактора сейчас было бы слишком опасно. — Я люблю ту ночь в Сиэтле. Очень люблю. Все эти бары, как ты передал компании девушек шампанское так, будто это самый обычный жест на свете…а ведь именно из-за таких моментов я в тебя и влюбился.       Слова вырвались легко, почти безрассудно. Гарри сам удивился, насколько просто стало говорить то, что раньше казалось невозможным. Луи продолжал идти рядом, не сбиваясь с шага, но его лицо стало странно серьёзным. Недовольным — и одновременно до невозможности мягким. Он смотрел на Гарри так внимательно, будто боялся пропустить хоть слово.       А Гарри говорил уже не для Луи, а для себя, будто наконец разрешил себе вслух признать то, что давно было очевидным. — Как ты смеялся, безбожно флиртовал, напоминал про Стива и с каким удовольствием разозлил тех гомофобов в баре. И как увернулся от них, даже не оборачиваясь, будто ты какой-то чёртов супергерой.       Он усмехнулся и покачал головой, будто сам не верил, что говорит всё это вслух. — Мне нравится оставаться с тобой наедине. Даже не из-за касаний, которые ты себе иногда позволяешь. Просто…мне нравится, когда ты рядом.       Луи перестал смотреть вперёд. Теперь он смотрел только на Гарри. Так внимательно, что у того на секунду сбилось дыхание. — Ты одновременно успокаиваешь и безнадёжно нервируешь, — продолжил тот, смеясь уже от собственного волнения. — Никогда не знаешь, что ты скажешь через секунду, как на тебя реагировать, чего от тебя ждать. Даже сегодня, я не знаю ни одного ведущего, который посреди интервью вдруг заявил бы, что в комнате холодно. Хотя ты сам мёрз до последнего и терпел, лишь бы никто не заметил, что тебе некомфортно.       Луи молчал. Во взгляде больше не осталось ни насмешки, ни привычной защиты. Он слушал так, будто впервые в жизни слышал о себе что-то настолько честное и настолько влюблённое, словно не знал, куда девать руки, слова, самого себя рядом с этим признанием. — Меня злит, что я младше тебя, — продолжал Гарри, уже путаясь в собственных признаниях, слова слишком долго ждали выхода и теперь торопились быть произнесёнными. — И что, возможно, ты никогда не сможешь воспринимать меня всерьёз. Хотя бы потому, что у тебя есть сын.       Он нервно пнул носком ботинка мелкий камешек, и тот отлетел в темноту, стукнувшись о стену где-то в переулке. — Даже когда я сказал, что хочу познакомиться с твоими сёстрами, ты замер. Конечно, что они подумают, когда ты приведёшь домой студента, который только закончил университет? Я ведь младше Лотти. — Я так не думаю, Гарри…— начал Луи. — Нет, дай договорить.       Голос стажёра дрогнул, но стал только жёстче. Он сам удивился тому, сколько силы вдруг оказалось в этой дрожи. — Я злился на тебя, безумно злился. После Америки ты просто исчез, как будто ничего не было, не писал и не звонил, хотя я весь месяц постоянно проверял, не пришло ли хоть одно грёбанное сообщение.       Луи открыл рот, но снова промолчал. Лицо у него стало напряжённым, почти болезненным. Они шли уже медленнее. Город вокруг будто отступил, оставив только влажный воздух, редкий свет фонарей и двух людей посреди улицы, которые наконец перестали прятаться за шутками. — Я не знаю, на что рассчитывал тогда, — усмехнулся Гарри без радости. — И не знаю, на что рассчитываю сейчас. — Я не хотел, чтобы ты принимал решение под моим влиянием, — тихо сказал Луи. — Тебе нужно было остыть после Сиэтла. Подумать спокойно, вдали от меня.       Гарри резко выдохнул. Злость, которую он больше месяца учился держать под контролем, снова поднялась изнутри тяжёлой волной и застряла где-то в груди. Луи не имел права сначала перевернуть ему жизнь одной ночью в Сиэтле, а потом считать, что Гарри должен сам выпутываться из этого дерьма. — Тебя даже на ужин не позовёшь, — сказал он. — Потому что ты сразу спрячешься за шуткой и назовёшь это рабочей встречей.       Он уже давно рассматривал этот вариант. Они обедали, но это всегда происходило в разгар рабочего дня, а не было свиданием, а иногда это вообще была здоровая еда и мороженое в компании с Фредди. Оба словно ходили кругами вокруг чего-то очевидного, боясь назвать это вслух. К тому же, они не переходили границы дозволенного — только повторяющийся флирт и лёгкие касания, которые проверяли каждого на выдержку. Гарри сдавался первым. Всегда. — И я боюсь, что даже если попробую ещё раз…ты снова оставишь меня ни с чем.       Последние слова прозвучали тише. Без злости и почти устало. Он впервые признался не в любви — в страхе. И именно это оказалось куда тяжелее и сложнее. Он остановился посреди узкой, плохо освещённой улицы. Дальше переулок становился ещё уже, будто сам город заставлял их остановиться именно здесь, не давая уйти дальше ни шагом, ни разговором. Вокруг было тихо. Гарри слышал только собственный пульс и частое дыхание Луи.       Студент всё ещё держал свой гнев на привязи. Тот подбирался к горлу, рвался наружу, но Стайлс терпеливо подбирал слова, чтобы не сказать: «Я тебя ненавижу». Он слишком хорошо знал — стоит только выплюнуть это в лицо Луи, и уже через секунду захочется забрать каждое слово обратно, а для мужчины это будет лишним доказательством насколько Гарри всё ещё неадекватен. — Гарри…— прошептал главный редактор, качнув головой. — Я влюблён в тебя, Томлинсон.       Он улыбнулся измученно, почти устало. Эта улыбка больше походила на полнейшую капитуляцию, чем на радость. — Мне надоели эти игры.       Слова повисли между ними, как что-то слишком хрупкое. Луи стоял молча, будто анализируя произошедшее, боясь вдохнуть или посмотреть на студента. Словно он замер где-то в своей холодной внутренней вселенной, пытаясь найти формулировку, которая не разрушит всё окончательно.       И Гарри снова увидел две версии Луи сразу: того, кто смеялся громче всех, дерзил, бесстыдно флиртовал и всегда держал ситуацию в руках — и другого, закрытого, тихого, теряющегося всякий раз, когда становилось по-настоящему важно. Мужчина осторожно поднял взгляд на Гарри. В глазах мелькнуло что-то беззащитное, почти мальчишеское, и от этого стажёру стало только больнее. — Это не та реакция, которую я ожидал, — тихо сказал он, воспринимая его молчание как подтверждение того, что их чувства не совпадают.       Стайлс достал телефон, чтобы открыть карту и понять, как далеко они ушли. Может, стоило просто вызвать такси и прекратить это унижение. Перестать ловить себя на том, что ищет мужчину в коридорах редакции, и сбежать обратно в Лидс, как только закончится стажировка.       Яркий свет экрана ударил в глаза. Он моргнул, убавляя яркость, и в этот момент тёплые, крепкие и уверенные руки Луи накрыли его ладони.       Движение было быстрым, почти отчаянным, будто главный редактор спохватился в последнюю секунду и не позволил Гарри сделать шаг назад. Его пальцы сжались сильнее, чем требовалось, выдавая всё то напряжение, которое он так долго пытался скрывать.       Гарри замер. Телефон остался между их ладонями бесполезным и забытым предметом. Он поднял глаза. Луи стоял совсем близко теперь, и в темноте его лицо казалось непривычно открытым. С него будто слетело всё привычное: насмешка, самоуверенность, защита. Остался только человек, который явно опоздал со словами и сам это понимал.

Nothing But Thieves - Take This Lonely Heart

      Большими пальцами он медленно провёл по коже Гарри, забирая телефон и отправляя его в карман своего пальто. Затем развёл руки парня в стороны, шагнул ближе и потянулся к губам стажёра за коротким поцелуем. Как будто хотел лишь подтвердить факт взаимной симпатии, но всё ещё оставаясь аккуратным и осторожным. Ему, казалось, было абсолютно плевать, что кто-то мог их увидеть, но он всё равно сдерживал себя и собственные чувства. Сердце Гарри пропустило удар. Этого было мало — всегда недостаточно.       Луи уже начал отстраняться, будто собирался наконец что-то сказать в ответ на столь эмоциональное признание Гарри, но тот не дал ему ни секунды. Бутылка воды выпала из рук студента и с глухим стуком покатилась по мостовой. Он притянул к себе лицо Луи обеими ладонями и жадно впечатался в его губы, потому что Гарри невозможно долго ждал этого момента. Он врывался в рот мужчины, раскрывая его губы почти грубой силой и смешивая дыхание с холодным ночным воздухом. Он мог снова, наконец мог снова чувствовать вкус Луи — не вспоминая, не додумывая, не мучая себя прошлым, а ощущая его здесь и сейчас. Гарри держал лицо мужчины в ладонях, будто опасаясь, что Томлинсон в любой момент снова отстранится, предостережёт, что этого не должно было случиться, и растает так же внезапно, как уже делал не однажды.       Но Луи вместо этого резко притянул его за талию ближе к себе. Так близко, что между ними не осталось ни сантиметра, и из обоих тел будто разом выбило воздух. Его губы раскрывались жадно, поцелуй становился глубже, горячее, мощнее, почти злым от слишком долго сдерживаемого желания. Луи целовал его так, будто тоже устал притворяться. Пальцы Гарри дрогнули на его скулах.       Город вокруг исчезал, оставляя перед ним только Луи, Луи, Луи. Томлинсон аккуратно впечатал Гарри в каменную стену за спиной, бережно придерживая, понимая, что резкий удар может оказаться болезненным.       Поцелуй становился отчаянным — почти безумным, настойчивым, резким. И в то же время в нём жила сладкая, болезненная тоска по бесполезно потерянному времени, по всем недосказанным месяцам, по ожиданию, которое обоим казалось бесконечным. Но ждать, чёрт возьми, стоило. Луи на секунду оторвался от его губ, и у Гарри тут же сорвалось тихое, почти жалобное дыхание. Томлинсон спустился ниже, к шее, оставляя торопливую дорожку поцелуев, будто не желая, чтобы Гарри хоть на миг почувствовал себя покинутым. Он впивался губами в кожу там, где под тонкой веной бешено бился пульс.       Стажёр перестал понимать, что происходит: на каком небе он сейчас находится и как вышло, что именно в эту прогулку Луи наконец перестал тормозить, перестал прятаться за насмешками, перестал отступать в последний момент. Из груди снова вырвался сдавленный стон. Удовольствие разливалось по телу горячими волнами. По коже бежали мурашки — от холода улицы, от влажных губ Луи, от его тяжёлого дыхания у самого уха.       Снаружи было промозгло, но внутри Гарри полыхал пожар. Стайлс давно не молился, но сейчас был готов начать. Не думая больше о границах, дозволенности и последствиях, он подался вперёд всем телом и теснее прижался к Луи, ища его тепло и желанное трение. Томлинсон шумно выдохнул ему в шею, отзываясь на это движение. Гарри поднял голову и запрокинул её назад, упираясь затылком в стену позади. — Боже…— выдохнул он и открыл глаза, глядя в ночное небо.       Над тёмной линией крыши он заметил католический крест, возвышавшийся над ними в темноте. Крест темнел, растворяясь в небе, как немой свидетель, неспособный повлиять на происходящее. И если Бог смотрел на них сейчас, то точно понимал, что они прекрасно ведают, что творят.       Пальцы Луи скользнули ниже, вдоль его талии, медленно, дразняще, заставляя каждую клетку тела ждать продолжения. Он приподнял край одежды Гарри и уверенно забрался ладонью под ткань, открывая себе доступ к тёплой коже у бёдер. Он ласкал едва оголённый участок с почти благоговейной неторопливостью, будто касался не тела, а чего-то запретного и драгоценного, к чему нельзя подходить поспешно.       Гарри затрясло сильнее. Он вцепился в плечи Луи, будто только так мог удержаться на ногах, всё ещё всматриваясь вверх, в силуэт креста, черневший над крышей. Это было почти нелепо — искать глазами святыню именно сейчас, когда всё внутри него оборачивалось чистым искушением.       Крест стоял неподвижно над ними — строгий, высокий, безмолвный. Как символ запрета, перед которым никто из них не собирался останавливаться. Гарри смотрел на него затуманенным взглядом и чувствовал почти пьянящее торжество от того, что сейчас выбирает не святость, сдержанность или правильность, а жар чужих рук.       Ладонь Луи скользнула выше по боку и остановилась там, где Гарри особенно остро чувствовал каждое прикосновение. Он удерживал его крепко, но не грубо, будто одновременно боялся отпустить и боялся причинить боль. От этой сдержанной силы Стайлс задрожал сильнее, чем от любой резкости, потому что в ней было больше власти, чем в грубости, и больше нежности, чем в словах.       Гарри попытался вдохнуть между поцелуями, но каждый раз вместо воздуха получал Луи — вкус его губ, неровное дыхание, приглушённый звук в горле, который отзывался в теле почти болезненным удовольствием. Ему казалось, что он стоит не у стены, а у самого алтаря.       Парень услышал резкий металлический щелчок расстёгивающейся пряжки. Звук получился неожиданно громким, почти пронзительным в тишине пустой улицы, будто разнёсся эхом между каменных стен. Этот короткий звон прозвучал как граница, как таинство перед началом причастия, безвозвратно делящего жизнь на до и после.       Луи медленно потянул замочек молнии и проскользнул руками под нижнее бельё студента.              Гарри резко втянул воздух, когда пальцы коснулись кожи под тканью. Он снова запрокинул голову, жмурясь, будто его впервые касается мужчина, будто всё прежнее было лишь репетицией перед этим святым откровением.       Каменная стена за спиной казалась ледяной и безжалостной, словно высеченной для покаяния, но там, где двигались руки Луи, кожа вспыхивала благодатным огнём, тем самым пламенем, о котором сказано: «Я пришёл низвести огонь на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся»*. Этот контраст сводил с ума сильнее любых слов: холод, удерживающий его на месте, и священный жар, который проходил сквозь тело, не спрашивая дозволения.       Луи чувствовал это по тому, как Гарри дрожал под его ладонями, как судорожно втягивал воздух, как сам, почти бессознательно, подавался вперёд. Реакция студента только подталкивала его двигаться дальше. Мужчина становился увереннее с каждой секундой, сжимал крепче, вёл руку так точно и настойчиво, будто изучал Гарри не по знакомой карте, а по строкам Писания, где заранее было обещано: «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдёте; стучите, и отворят вам»**.       Дыхание Гарри окончательно сбилось. Оно вырывалось короткими, неровными толчками, как молитва, произнесённая слишком быстро и слишком искренне. Тело само тянулось навстречу, будто подсказывало нужный ритм. Каждое движение отзывалось в нём почти мучительным удовольствием, словно Луи не ласкал его, а вытаскивал наружу всё то, что Гарри так долго держал запертым под кожей: голод, нежность, злость, одиночество, жажду быть выбранным. Ему казалось, что с каждым новым касанием из него извлекают не тело, а душу, очищая её.       «И познаете истину, и истина сделает вас свободными»***.       Никогда прежде Гарри не понимал этих слов.       Теперь же свобода ощущалась именно так — как дрожь в коленях, как невозможность стоять ровно, как горячая ладонь Луи, безошибочно находящая путь сквозь все запреты. Над ними всё ещё темнел крест, неподвижный и строгий, словно высеченный из самой ночи, но Гарри уже не видел в нём угрозы. Он казался лишь молчаливым свидетелем того, как один человек выводит другого из многолетнего заточения.       Мужчина снова остановился, всего на секунду, быстро оценивая обстановку и скользя взглядом по пустой улице, где ночь лежала неподвижно. Гарри не поспевал за его замыслом и мог лишь вопросительно смотреть в глаза Томлинсона, в которых уже разгоралось новое желание — тёмное, терпкое, запретное, похожее на огонь, который сначала мерцает глубоко под золой, а потом внезапно охватывает всё вокруг.       Луи не сомневался ни мгновения. В нём не было метаний человека, выбирающего между добром и грехом; он уже сделал выбор раньше, ещё до того, как коснулся Гарри у этой стены.       Он медленно выдохнул, провёл языком по нижней губе почти нервным, но от этого только более развратным движением, будто вкусил собственное нетерпение. Затем на его лице появилась усмешка — порочная и неизбежная, как соблазн, приходящий именно тогда, когда человек слабее всего.       Луи отстранился ровно настолько, чтобы Гарри успел потеряться в растерянных, сбивчивых чувствах: с потемневшим взглядом, с распахнутым дыханием, с едва спущенными брюками и телом, которое уже не принадлежало ни разуму, ни осторожности.       И в следующую секунду Томлинсон начал опускаться ниже. Гарри замер.       Луи склонялся перед ним так, как грешник склоняется перед святым отцом в час исповеди. Здесь не было покаяния, не было суда, не было отпущения грехов. Было только желание, которое само назначило себя законом.       Если это и было грехопадением, Гарри никогда прежде не чувствовал себя выше.       Медленно, не разрывая взгляда, Томлинсон полностью опустился на колени, и в этом не было ни капли поспешности — только нечто гораздо опаснее. Он словно намеренно растягивал каждое движение, наслаждаясь тем, как Гарри теряет способность мыслить связно, как дрожит, как с каждым вдохом всё сильнее выдаёт себя.       В Луи чувствовалась спокойная решимость человека, который добровольно выбрал своё место и не собирался его менять. Он стоял на коленях, но смотрел так, будто это он восседает на троне, а Гарри принадлежит ему без остатка.       Парень сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается сильнее, чем от любых прикосновений. Сердце билось так тяжело, будто пыталось проломить рёбра и вырваться наружу. Он смотрел на Луи, не отводя глаз, словно не мог позволить себе потерять ни единой секунды этого зрелища.       Томлинсон, словно перед святыней, жадно и сосредоточенно разглядывал Гарри. В его взгляде не осталось ни привычной насмешки, ни игры, ни той лёгкой дерзости, за которой он так часто прятался. Теперь там жил только голод — глубокий, почти благоговейный, словно перед ним открылось не тело, а откровение, к которому он шёл слишком долго. Будто на этой узкой ночной улице перестало существовать всё остальное: ни город, ни холод, ни витражные окна над ними. Остался только полуобнажённый Гарри, освещённый редким уличным светом так, что кожа казалась почти сияющей, и Луи, склонившийся перед ним без стыда, без сожаления, без малейшего желания отступить. — Луи?.. — выдохнул стажёр почти шёпотом.       Это прозвучало не как вопрос, а как молитва, сорвавшаяся сама собой.       Томлинсон поднял взгляд снизу вверх, подчинившись телу и желанию Гарри. В этом движении было что-то слишком спокойное для того, что он собирался сделать, и потому ещё более опасное. Его губы оказались мучительно близко, дыхание касалось кожи лёгкими, обжигающими прикосновениями, и от этого у Гарри перехватило воздух сильнее, чем от любых рук. — Остановиться? — хрипло спросил Луи.       Он произнёс это так, будто заранее знал ответ, но всё равно хотел услышать его дрожь. Затем медленно провёл языком по губам, не отводя взгляда, и в этой неторопливой жестокости становился змеем-искусителем.       Гарри резко втянул воздух. Он слишком ясно понимал, что станет самым большим идиотом на свете, если сейчас остановит человека, который смотрел на него так, будто готов был поклоняться и разрушать одновременно. — Боже…— сорвалось у него.       Он запрокинул голову и крепче сжал пальцы на плечах Луи, словно искал в нём опору прежде, чем окончательно потерять равновесие. Этого оказалось достаточно. — Я так и думал, — почти шёпотом произнёс Луи.       После этих слов он больше не медлил. Его ладони увереннее легли на бёдра Гарри, удерживая на месте, а затем Луи склонился ближе и коснулся его губами там, где всё тело стажёра уже давно пульсировало ожиданием. Это первое прикосновение оказалось медленным, почти благоговейным, и от этой нарочитой мягкости студент содрогнулся сильнее, чем от любой резкости.       Луи поднял глаза, будто хотел увидеть, что именно делает с ним, и только потом позволил себе продолжить — неторопливо, уверенно, с той опасной сосредоточенностью человека, который знает цену каждому движению и не собирается тратить ни одного впустую.       Несмотря на то, что именно Луи по-прежнему управлял всем происходящим, выглядело это иначе — почти кощунственно красиво. Стоя перед ним на коленях, он словно сам выбирал своё подчинение и превращал его во власть, как если бы смирение вдруг оказалось высшей формой господства.       Он задавал темп. Он решал, сколько позволит. Он выбирал, когда остановится и когда снова лишит Гарри способности дышать. Каждое его движение было одновременно медленным и безжалостным, но в этой жестокости читалось что-то почтительное. Будто мужчина прекрасно знал, какое влияние имеет на Гарри, и всё же сейчас склонялся перед ним добровольно, без насмешки, без привычной защиты, в немом обожании. Стайлс боялся пошевелиться. Он вдруг понял, что Луи был из тех людей, кто преклоняет колени не из смирения, а из желания.       Парень боялся разрушить момент, спугнуть его, сделать что-то не так, как будто всё происходящее держалось на тончайшей нити и одно неверное движение могло оборвать её безвозвратно. Ему казалось почти невозможным, что Луи Томлинсон действительно сейчас здесь — перед ним, в холодной тени узкой улицы, на коленях, с поднятым снизу вверх взглядом, в котором было столько сосредоточенного желания, будто перед ним стояло нечто священное.       У Гарри дрожали ноги так сильно, что он уже не доверял им собственного веса. Парень вцепился ладонью в каменную стену за спиной, пытаясь удержаться в реальности, ощутить хоть что-то твёрдое и неподвижное. Всё внутри звенело от напряжения: от желания прикоснуться, направить, стать смелее, позволить себе больше — и от почти суеверного страха, что если он сейчас вдохнёт слишком резко, то всё исчезнет.       Гарри попытался ухватиться взглядом хоть за что-нибудь — за тёмное небо, за силуэт креста, за неровный край крыши, лишь бы не раствориться окончательно в происходящем и не сорваться раньше времени.       Чёрт возьми. Ему делали минет, прижимая к холодной стене церкви. Молитвы, наверное, и должны выглядеть именно так — когда кто-то склоняется перед тобой по собственной воле, когда дыхание становится литургией. Луи будто прочитал его мысли.       Он медленно отстранился, поднял взгляд, и в уголках губ мелькнула знакомая дерзость, только теперь смягчённая чем-то опасно нежным. — Если будешь стоять как статуя, Стайлс, я начну думать, что тебе не нравится.       От одного звука этого голоса у Гарри окончательно подкосились ноги. Он шумно простонал — так открыто и громко, что звук, казалось, разлетелся по всей узкой улице, ударился о стены домов и вернулся обратно уже чужим эхом.       После этого он наконец начал двигаться. Сначала медленно, осторожно, почти робко, словно всё ещё боялся перейти невидимую границу и сделать Луи больно. Он едва подавался вперёд, пробуя новый ритм, прислушиваясь к каждому движению, к тому, как мужчина принимает его без единой тени колебания, как сам задаёт уверенность там, где Гарри ещё дрожал от растерянности.       И в тот момент, когда парень окончательно потерял голову, на всю улицу зазвенели церковные колокола.       Их гул раскатился между каменных стен, словно сам город созывал свидетелей их греха. Вибрация старого кирпичного здания отзывалась в теле Гарри, проходя по коже новой дрожью и усиливая каждое ощущение. Первый удар колокола прокатился по крышам, как предупреждение, на которое уже никто не собирался отвечать. Следующий прошёл сквозь грудную клетку, будто требуя признания. Третий прозвучал почти торжественно, словно благословение, данное слишком поздно. И Гарри резко подался вперёд. Потом ещё раз. И ещё.       Каждый новый толчок звучал внутри него как ответ на звон колоколов, как собственная исповедь, произнесённая не словами, а телом. Луи принимал её без остатка, не опуская рук, не теряя ритма, и в этом было что-то страшно красивое — будто один человек добровольно взял на себя чужой грех, чтобы превратить его в наслаждение.       С каждым новым ударом колокола в нём оставалось всё меньше осторожности и всё больше той голодной жадности, которую он так долго душил в себе, называя зрелостью, сдержанностью, разумом. Всё это теперь осыпалось с него бесполезной шелухой. На её месте оставалось только желание — чистое, нетерпеливое, почти священное в своей откровенности. Казалось, сама церковь за их спинами не осуждала их, а задавала ритм.       Каждый звон падал на улицу, как мерный удар кадила, как зов к таинству, в котором телу наконец позволено говорить громче души. Шероховатая поверхность впивалась в кожу, царапая спину и напоминая, где он находится, но всё остальное давно перестало подчиняться месту и времени.       Гарри чувствовал себя одновременно грешником и тем, кому внезапно отпустили все грехи. Луи это нравилось. Стайлс видел это по тому, как у него темнел взгляд, становясь почти чёрным от сосредоточенного желания, как напрягалась линия челюсти, будто он сдерживал собственный голод не меньше, чем Гарри свой. В уголках глаз собиралась влага от напряжения, дыхание становилось тяжелее, но он не отстранялся и не замедлялся ни на секунду. Напротив — принимал его всё увереннее, всё глубже, с тем упрямством, которое было присуще только Луи, когда он однажды что-то решал. Будто он заранее поклялся довести Гарри до конца, считая это делом чести.       Над ними всё ещё звонили колокола, и парень с безумным восторгом подумал, что никогда прежде призыв к богослужению не звучал так развратно.       Гарри не выдержал и запустил пальцы в его волосы, сжав пряди у затылка так жадно, будто ему необходимо было за что-то держаться, иначе он окончательно потеряет себя в этом вихре ощущений. Касание получилось почти властным, инстинктивным, рождённым не разумом, а телом. Он направил Луи ближе и глубже, сбиваясь на рваный, нетерпеливый темп, в котором уже не оставалось прежней осторожности. Каждое движение становилось откровеннее предыдущего, как если бы тело Гарри одно за другим произносило признания, на которые язык никогда бы не решился.       Луи позволял вести себя так, словно сам приносил эту покорность парню в дар, зная, что именно в согласии скрыта высшая форма власти. Луи, стоящий перед ним на коленях, отдавал не душу — но нечто не менее драгоценное: собственную гордость, своё упрямство, своё право командовать. Стайлс чувствовал, как рассыпается прямо у него на глазах вся выдержка, весь контроль, вся способность мыслить связно. Оставался только Луи. Только его сладкий, пленительный рот. — Луи…— сорвалось у Гарри предупреждающим шёпотом, почти молитвой, последней отчаянной попыткой достучаться до Томлинсона и удержать хоть жалкие остатки контроля, пока всё окончательно не пошло ко дну.       Но Томлинсон лишь поднял на него взгляд — тот самый, тёмный и упрямый, в котором всегда жило опасное удовольствие от чужой слабости, — и вместо того чтобы остановиться, продолжил ещё настойчивее.       Этого оказалось достаточно, чтобы полностью обезоружить стажёра.       Да будет воля Твоя.****       Оргазм накрыл его резко, почти жестоко. Он сорвался с громким, рваным стоном одновременно с последним ударом колокола, словно сама церковь выждала нужный миг и запечатала его падение торжественным звоном. Колени предательски дрогнули, дыхание рассыпалось на судорожные вдохи, пальцы впились в холодный камень так сильно, что под ногтями вспыхнула боль.       Луи сразу понял, что происходит с Гарри и не остановился. Напротив — принял его до последней дрожи, до последнего толчка, до последней капли, с той жадностью, с какой верующий принимает вино в час причастия, не проливая ни капли и зная цену каждому глотку. Луи совершал собственный обряд, в котором Гарри становился и жертвой, и алтарём, и священным даром одновременно.       Мир сузился до нескольких вещей: дрожи в мышцах, бешеного сердца, звона колоколов, всё ещё дрожащего где-то в воздухе, и Луи, который, похоже, слишком хорошо знал, что делает. Только когда Гарри окончательно обмяк, тяжело дыша и едва держась на ногах, Томлинсон наконец отстранился.       Он остался на коленях ещё на несколько секунд, опустив голову вниз пытаясь выровнять дыхание. Плечи медленно поднимались и опускались, ладони упирались в собственные бёдра, будто и ему самому требовалось собрать себя обратно.       Когда Луи всё же поднял взгляд, он был обезоружен. Смотрел на Гарри открыто, жадно, почти ошеломлённо, так, словно сам не до конца понимал, как дошёл до этого момента. Он поднялся медленно, как человек после долгой молитвы. Влага на губах Луи блестела в слабом свете улицы, почти вызывающе. Мужчина подхватил с асфальта забытую бутылку воды и нетерпеливыми движениями открутил крышку, перед этим наспех вытер рот ладонью. Он сделал несколько больших глотков — жадно, будто пытался погасить внутренний пожар. Горло дёргалось при каждом глотке, и Гарри почему-то не мог отвести от этого взгляда. Потом протянул бутылку парню, старательно не касаясь его пальцев. Когда стажёр отпил, он вернул бутылку обратно и взглянул на мужчину.       Луи стоял напротив — растрёпанный, с влажными губами, тяжёлым дыханием и тем новым выражением лица, которого Гарри никогда у него не видел. И по одному этому взгляду стажёр понял: ничего уже не будет прежним.