Hopes and Wars

      Утро началось просто «прекрасно»: каким-то непостижимым для меня образом эти обалдуи умудрились при выгрузке уронить бэху вторую. Ну вот как они это сделали? Никакое оборудование не доверишь. Порой настолько твердолобые, прямолинейные и безынициативные встречаются, что я задаюсь лишь одним вопросом: как у них получилось дожить до армии?       Я твёрдо решил, что лишние проблемы мне ни к чему, поэтому тащил на своей спине десять килограмм счастья — радейку Р-1685УН. Её должен был нести кто-то из срочников, которые уронили БМП. Ну как, срочников. Теперь, я бы сказал, «бессрочников». И мне неиронично жалко их больше прочих, потому как они были не мобилизованы, не взяты, как добровольцы, а просто поставлены перед фактом: вы теперь тут до конца, вашего собственного или войны. В любом случае, я их не знаю лично, а поэтому не могу доверять такое оборудование. В особенности понимая, что так как оно принадлежит моей новой роте, то, если сломается, его потащат ко мне. Будут либо с круглыми провинившимися глазами, либо со словами «мы не виноваты, оно само» просить починить. А я не умею! Но всем будет плевать, я ж инженер. Совершенно не важно, что по автоматизированным системам. И уж тем более не важно, что не умеющий ничего особо руками делать. Зато я могу настроить радиостанцию, организовать связь и создать схему, как вся эта система, включающая людей, радейки и, быть может, какие-то ЭВМ, должна работать. Правда, это им не надо будет. Если бы в Братске я мог положиться на Муравья или Супера, здесь придётся — только на себя любимого. По крайней мере, до тех пор, пока я лучше не узнаю, кто на что из всех этих чужих мне людей горазд.       И вот наконец дорога. Долгая, нудная и скучная… Посмотреть даже особо не на что: повсюду сплошное поле. Сколько ехать до расположения — вопрос интересный. В теории часов пять-шесть. На практике… Только практика и покажет. А то мало ли решит на нас вылезти какое ДРГ противника. Пусть это и маловероятно. Надо бы вспомнить, с чем придётся работать. Р-1685УН может обеспечить аналоговую и цифровую радиосвязь, работает до… 30 км… или 20… Какая там антенна вообще стоит? Кажется, да, до 25 добьёт. Диапазон частот от тридцатки вроде как… В процессе я понял, что точные цифры характеристик я помню плохо. Ничего, не страшно. Надо бы перестать мучить себя и расслабиться. Всё равно скоро придётся жить в условиях постоянного напряжения. Так что я откинулся на заднее сиденье Тигра, в который до этого как-то машинально залез, и начал смотреть в окно.       Прибыли без происшествий, всего лишь за четыре с половиной часа. Расположением оказалась полоса окопов недалеко от берега какой-то сравнительно небольшой реки. Штаб дивизии Чертинича разместился в Дергафово — посёлке городского типа в двух часах езды от нас. Так что добраться до них в случае чего не должно быть особой проблемой. Донесения разведки докладывали о бездействии противника длительное время, а также о том, что часть сил вообще была снята до начала крупномасштабного наступления, произошедшего 21 июня.       Приказ нашей дивизии был однозначен и прост: удерживать позицию расположения. Но расслабляться не стоит, ведь враги в любой момент могут решить перебросить силы и начать наступать на нас. Ну или нам в крайнем случае прикажут пойти в атаку. День закончился. Наступил следующий, затем второй, третий, четвёртый… Дни превратились в недели. Недели стояния на позиции при почти полной пассивности противника. Лишь изредка нас беспокоили залётные дроны или недолгие обстрелы. Не так я себе представлял войну.       

***

      В блиндаже, пол и стены которого были обиты досками, а крышу поддерживали пара брёвен, поставленных посреди помещения, на двух из четырёх кроватей сидели двое людей и активно обсуждали свои планы.       — Короче, завтра кэп пойдёт выгуливать бессрочников в город. А ты возьми, вот, на, — солдат кинул другому серую пластиковую банковскую карточку, которую тот успешно поймал. — Достанешь ящик. Понял? Если чего кэп будет спрашивать — важный груз. Он проверять не будет: ему похую. А то я, блядь, заебался у этого хмыря покупать. Наценка конская. Пиздит он, что дроном так дорого. Вот прокатить бы его, завыл бы, что значит дорого.       — Мм… Мхм… — отвечал его немногословный товарищ, кивая.       — Послезавтра пятница. Пятница! Ящик на исходе, понимаешь?       — Мм… Не. У нас чё пятница, чё понедельник — одно и то же. Праздник что ли какой? — прервавшись от своего дела, ответил второй.       — Бля, ну ты… Пятница это сама по себе праздник. Я тебе пытаюсь всё пытаюсь растолковать. Хуйли я это вообще делаю?       — Это. Такое дело. А можно я себе кое-что затарю, а?       — Да всё, что твоей хомячьей душе угодно, блядь. Хоть в этот твой «фаст-хуюд» пиздуй жрать. Только достань мне ящик и бери любой хуеты до косаря рубов. Смотри мне только, блядь, проверю.       — А кэп точно ничего не заподозрит? Он сегодня, кстати, где?       — Нет. Ты, бля, всю жизнь так прожрёшь. Забыл что ли? Сегодня как обычно он попиздохал в штаб, заниматься… чем бы он там ни занимался. У нас с ним негласное. Похуй на похуй. Ему похуй на то, что мы вне караулки делаем, нам похуй на то, чем он там в Дергафово занимается.       — Понял-принял.       — Скажи мне. Вот хуйли тебе всё по многу раз надо вталдычивать? С первого раза, блядь, даже простую хуйню понять не можешь.       — Но он же это, наказывает всё-таки.       — Тех кто по земле без брони пиздохает да в караулке проёбывается. Всё, нахуй!       — Он же комиссарюга ещё. Помнишь, какой у нас в части был?       — Этого хуйлана хер забудешь. Уставщиный, блядь, ебатель. Будь у нас этот, я б повесился нахуй. Хорошо, что мы отъебались от него, — взгляд первого начал осматривать второго, после чего тот указал на него пальцем. — Ты отрехнись, блядь. Крошки по всему бронику. Я вот, кстати, о чём задумался…       — О чём же, трщ прапор? — с некоторым ехидством спросил второй.       — А ну блядь! Не сбивай меня с мысли. Вот. Да. Значится, смотри. Ты хоть раз видел, чтобы наш кэп чистился?       — Так… Ну, он щёткой и тряпкой чистил одежду.       — Да не, бля. Не одежду, а себя.       — У-у, — отрицал, покачав головой, второй.       — Ну вот. Он зачуханиться должен был давно. Чё за фокусы?       — Может, он в штабе в Деграфово моется?       — Может. Сука! Нам ведро с водой, а им… А что им то? — с затухающей злобой говорил прапорщик.       — А не похуй ли?       — Да в принципе похую, покуда кэпу похую. Значится. Ты у нас должен в караулку послезавтра? Так вот, не должен. Я прикрою. Отправлю контрабаса-лошпеда какого-нибудь вместо тебя. А ты если чо заболел. Понял? Надо ещё будет позвать…       Заместитель командира роты, прапорщик Зелёнин Михаил Георгиевич, инструктировал своего закадычного друга и собутыльника, сержанта Фомченко «Хомяка» Василия Артёмовича, который нещадно поедал батон белого хлеба в попытках унять свой непреодолимый хронический голод. Как вдруг послышались быстрые громкие шаги со стороны двери. Моментами позднее в блиндаж вошла фигура, которая так же быстро, как вошла, плюхнулась на одну из кроватей.       

***

      — Reiksguard knights!       — Ты же помнишь, что у копейщиков контрчардж?       — Конечно, помню, но этот мув может мне выиграть сейчас всю игру. Или я сейчас беру риск, или проигрываю весь бой.       Я отправил отряд рейксгвардии прямо на копейщиков, которые занимали ключевую точку. Если они сметут врага, на что есть не иллюзорные шансы, то бой будет выигран. Ибо у Голубенко нет достаточно быстрых юнитов, чтобы успеть. Проигрывать я не хочу — от этого зависит ход всей нашей варгеймовой компании, которая идёт в штабе уже не первую неделю. Всё зависит от одного броска, который первыми по правилам делают копейщики. Бросок восемнадцати кубов. Восемь из них попадают… А ведь шанс всего 5+. Восемь бросков защиты на 3+, в результате которых погибает трое — приемлемые, на мой взгляд, потери. Оставшиеся семь рыцарей кидают свои четырнадцать атак и… Попадают по девяти, а пробивают всего пятерых. К счастью, по потерям я побеждаю в бою, так что Голубенко снова бросает, на сей раз на мораль и… Прокидывает.       — Може, это… Капитулируешь? Чтоб не затягивать.       — Нет. Я буду драться до конца.       — Ну лааадно, — произносит он, потянувшись.       Наступает ход Артёма. Естественно, он первым делом подходит копейщиками и атакует. Целая череда бросков. Я смотрю на это всё, рассчитывая на то, что ему достаточно не повезёт, но в итоге он убивает ещё троих атакой копейщиков и обстрелом с мортиры, расстояние для которого он впервые за игру угадал верно.       — Вот тебе и рейксгвардия Цинтлера. Чёт быстро твои мужики закончились.       Я недовольно молчу. Он ходит ещё за один отряд, который безуспешно штурмует ключевую точку, где стоят мои алебардисты. Отряд мечников, изрядно уже подкошеный, бежит с поля боя по неудачному броску морали. Однако это для меня слабое утешение: у Артёма больше точек за собой. Наступает мой ход, и я уже более осторожно без чарджа атакую копейщиков. Всего четыре раза, зато первым. Броски кубов, в итоге попадают все.       — Уф... Вот это сильно, — комментирует Голубенко.       Ещё четыре броска. И снова все пробивают.       — Ох... Ну это может мне стоить точки.       Его копейщики атакуют в ответ. Как и ожидалось, малоэффективно. Ведь без бонуса они пробивают и попадают по рейксгвардии аж на 6+. Своими девятью атаками им не удаётся убить ни одного.       — От этого броска морали зависит исход всего боя, — констатирую факт я.       — Ну что… Щас посмотрим.       Голубенко как следует кидает шестигранный кубик, и вот он катится, бьётся об стенку игрового поля и останавливается в итоге на 6 — успех.       — Ахаха. Да. Да. Вот это классно было. Ты видел, как он чуть на грани не встал?       — Видел-видел, — безрадостно отвечаю я.       Это был мой последний ход. Игра окончена. Артём Голубенко и его Виссенландская армия победила.       — Завтра ещё сыграем? Там как раз у нас ещё один бой предстоит. Чудов с Чертиничем если что уступят, — голос Артёма достаточно весел и бодр.       — Посмотрим. Я скажу честно. Я не в настроении сейчас такое решать.       — Да ладно тебе. Ты орков Чертинича до этого победил. Он до сих пор армию ту не восстановил.       — Не, я знаю, я ещё не проигрываю компанию. Но всё равно обидно. Ты же знаешь, что я не люблю проигрывать. Это заставляет меня думать, что другие люди смотрят на меня как на тупого.       — Ой, да ладно тебе. На тебя у нас тут так в штабе хоть кто-то смотрит?       — Нет.       — Ну так и всё. В чём дело, я не понимаю. Ты вот придумал себе какую-то хуйню и маешься ей. Хотя и знаешь, что тут всем похуй на то, проигрываешь ты в варгейме или нет.       — Ладно. Ладно, неважно.       — Ну слушай. Вот у меня был случай: я за дварфов, противник за ящеролюдов. Встали на линии отряд дварфов, пушка, жаба на троне и гирокоптер прямо за ним. Я стреляю с пушки в жабу, кубик перелёта снаряда выпадает так, что я попадаю прямо в десяточку, в гирокоптер. А там по правилам если в него летит атака с большим количеством хитов, он автоматически считается уничтоженным. Пятёрка за попадание, двойка за выбор цели, — вмешался в разговор Чертинич, который до этого наблюдал за игрой.       — А там, как я помню, по правилам он ещё урон наносит при падении всем, кто внизу. Ты попал по своим дварфам? — решил я уточнить у него.       — Нет. Иначе это было бы ещё больше соли на рану.       — Я так понимаю, ту катку ты проиграл?       — Да. Причём до этого попадания юнитов у меня было не меньше, чем у врага.       — Ну вот видишь. Не одному тебе не везёт. Это ж всё рандом. Да и к тому же вот ты, например, не считаешь Чертинича из-за того проигрыша плохим игроком? — заметил Голубенко.       — Нет.       — И я нет. Вы оба нормально отыгрываете.       — Ладно. Хорошо. Просто я сколько видел такого, что если проигрываешь, то всё — ты ничтожество. «Do or die», так сказать.       — Ох, ну ты опять. Я думал, мы закончили. Ещё раз, лично тебя это касалось?       — Нет.       — Ну так и всё. Хватит уже окружающим мозги ебать этим.       — Ладно. Действительно закончили. Я думаю, мне уже пора к Чудову. У нас сегодня с ним запланировано было чтение по ролям.       — Ага, давай.       — Удачи, — попрощался я с двумя Артёмами.       Чертинич на прощание ничего не сказал, лишь исполнил воинское приветствие, на что я ему ответил тем же. Вот я выхожу из кабинета и иду в другой. По мере того как подхожу, всё отчётливее и отчётливее слышу 17 сонату Бетгальдена 3 часть. Любимое музыкальное произведение Чудова для игры на пианино. Стучусь в дверь и захожу.       — Да-да? — спрашивает Роман, не отрываясь от пианино.       — Сегодня обещались Мастера и Маргариту выразительно читать. Пошли?       — Пошли, — произнёс Чудов быстро и бодро, резко прерывая свою игру.       Полковник встал, подошёл к книжной полке и достал оттуда невзрачный зелёный томик, из которого торчала закладка. После чего он положил его на стол, раскрыл на месте с закладкой, сел и жестом указал на стул недалеко от себя. Я занял место рядом с ним.       — Так. А знаешь-ка что? Открывай первую Ершалаимскую главу, — сказал он мне.       Я перелистнул книгу на вторую главу. Мы ушли на три главы вперёд, впрочем, Чудов любил возвращаться, чтобы что-то перечитать. В особенности учитывая, что изначальная задача была поставлена как «улучшить твои навыки выразительности».       — В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат.       — Итак. Вот скажи мне: кто рассказывает Берлиозу историю Иешуа? — причём все слова кроме «итак» Роман произнёс достаточно медленно.       — Воланд. Сам сатана по сути.       — Ну так а почему ты говоришь это как какой-то педик? Ты сатана или кто? Вот скажи мне: каким должен быть сатана? — с некоторым внутренним возмущением быстро произнёс Чудов.       — Сатана. Так. Он должен быть явно спокойным, с хитрецой, самодовольный.       — Ну так реализуй это.       — В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат. Более всего на свете прокуратор ненавидел запах розового масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать прокуратора с рассвета. Прокуратору казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожаного снаряжения и пота от конвоя примешивается проклятая розовая струя. От флигелей в тылу дворца, где расположилась пришедшая с прокуратором в Ершалаим первая когорта Двенадцатого Молниеносного легиона, заносило дымком в колоннаду через верхнюю площадку сада, и к горьковатому дыму, свидетельствовавшему о том, что кашевары в кентуриях начали готовить обед, примешивался все тот же жирный розовый дух. «О боги, боги, за что вы наказываете меня?..»       — Вот это, по-твоему, Понтий Пилат? Это, по-твоему, жестокий прокуратор иудеи так говорит? — быстро и активно возмущался Чудов.       — Мне повторить?       — Нет. Давай по ролям, начиная с Патриарших прудов.       — Ладно. По ролям всё так же?       — Да. А теперь приступим.       И вот мы начинаем снова. Чудов всегда берёт на себя все женские роли, потому что я очень не хочу читать за женских персонажей, а в контексте этой главы — Берлиоза. Я же брал на себя Бездомного и Воланда. Текст «рассказчика» мы читаем по очереди. В целом вышло куда как лучше, пусть и неидеально, нежели с первой Ершалаимской главой, и перечитывать мне приходилось не так уж и часто.       — Достаточно на сегодня, — подытожил Роман.       — Ладно. Когда в следующий раз?       — Посмотрим. Когда настроение будет. В следующий раз, наверно, почитаем «Вишнёвый Сад». Смена деятельности в этом деле важна, да, — причём последнюю фразу он проговорил будто бы для самого себя.       — Ладно, главное, что не «Беовульф». Он мне явно не даётся, и жутко надоел.       — Так ты хочешь научиться выразительности или нет? Бежать перед трудностями решил?       — Нет. Может быть, когда-нибудь потом, но сейчас мне вообще не хочется видеть эти строки. Другие произведения ведь тоже вполне себе помогают.       — Эээ, ладно. Пойду дальше играть на пианино.       — Удачи.       — И тебе не хворать.       И вот я снова на пути к ставшему уже хорошо знакомым кабинету, в котором мы проводим варгеймы и в теории должны составлять планы. Увы, все планы по обороне, какие могли и которые не были бы совсем какими-то бредовыми и бессмысленными, мы уже придумали. Они практически не менялись, как и обстановка у нас здесь. Поэтому карта с местностью и позициями нашими и вражескими регулярно оказывалась под картами варгеймов, которые воссоздавали фентезийные поля, леса и каменные города Империи, по которым бороздили отряды людей, орков, дварфов, хаоситы и нежить, смешивающие друг друга в кашу. Или гримдарковые руины городов ульев, планеты, поверхность которых покрыта кратерами от взрывов тяжелейших снарядов артиллерии, где Империум месил ксеносов и хаоситов. Сейчас же на столе лежала карта местности, а карта варгейма вместе с миньками была убрана.       — Артём.       — Шо тебе.       — Куда ушёл Артём?       — Чертинич по делам ушёл.       — Жаль. Ну ладно, — тут я решил немного подонимать Голубенко. — Слушай, а помнишь, я тебя спрашивал, когда будем составлять план наступления, и ты ответил мне: «позже». Ну так, может, это позже как раз наступило?       — Ну ты опять. Через день спрашиваешь. Когда будет, тогда будет, — первые признаки недовольства в голосе Артёма уже начали проявляться.       — Ну вот серьёзно. А если командование вышлет резервы и скажет наступать? Мы останемся с голой жопой, что называется. Вот ты этого хочешь? — я начал улыбаться.       — Ситуация на фронте никак этому не способствует. Ну вот серьёзно, ты же сам знаешь, что все резервы идут, чтобы остановить ликвидаторов, прущих к Балтограду.       — А вот если выйдет так, что нас обойдут, и мы окажемся в окружении. Они не будут ожидать, что мы будем в них наступать, — я сложил руки на груди и улыбался, уже не скрывая зубов.       — Не неси хуйню. Какое ещё наступать в окружении? Ты щас серьёзно? Ты как без снабжения собрался это делать? Даже прорвём мы первую линию, и что? — раздражение в голосе всё нарастало и нарастало.       — Пошли уже наконец делать план наступления.       — Не доёбуйся.       — Пошли делать план!       — Да блядь, я же сказал: когда будет, тогда будет. Не веди себя, как животное, блядь. Вот объясни мне: какого хуя тебе этот план вообще сдался?       — Потому что мне скучно. Меня достало тут сидеть, пока наши гибнут там, своими кровью и телами пытаясь остановить врага, — серьёзным голосом объяснился я.       — Ну ты серьёзно? — спросил Артём, вздохнув. — Тебе хочется поскорее сдохнуть?       — Да! Всяко лучше, чем сидеть вот так и гнить заживо.       — А вот мне нет! Валя, блядь, раз ты так хочешь, иди и пиши рапорт о переводе. Я препятствовать никак не буду, остальные скорее всего тоже.       — И опять заново знакомиться и выстраивать отношения с штабом? Нет уж.       — Ну вот и всё. Так и не вешай свои проблемы на меня. И на других тоже. А вообще… — Голубенко посмотрел на экран смартфона. — Сейчас уже поздно. Ты бы ехал обратно, а то поздно уже. Потом опять никакой будешь.       — Ладно-ладно. Удачи тогда.       — Ага, давай.       Выхожу из кабинета и направляюсь к выходу из здания, служащего штабом. На входе застаю прекрасную сцену того, как мой водитель и дежурный сидят и режутся в карты. Я негромко говорю: «Пора», на что Николай ответил кивком. Обычный такой, невзрачный сорокалетний мужичок, который служил на контракте и у которого, по его словам, семья живёт где-то в Сибири. Он невероятно рад был получить эту должность, потому как в город я достаточно быстро начал ездить частенько, что позволяло ему проводить немало времени так, как захочется, и регулярно общаться по телефону с семьёй, ведь на передке мобильная связь была запрещена. Каждый командир сам решал, как это исполнять. Кто-то примитивно отбирал телефоны по привычке и по старинке. Я же просто забил. Провёл инструктаж о том, почему на активном фронте по телефону, подключённому к мобильной сети, могут наводиться, и всё. Там, где мы торчим, уже давно не велось никаких активных действий, так что противники явно прекрасно знали, где у нас позиции, и наоборот. Ко всему прочему у нас проведён вай-фай, аж для всех. Так что главное для моих бойцов было попросту не попадаться более дотошным и старомодным офицерам.       За этой цепочкой мыслей я и не заметил, как по сути на автоматизме уже оказался на заднем сиденье УАЗика, двигатель которого завёлся. Машина тронулась, и здание штаба в окне достаточно быстро скрылось из виду. Оно раньше служило администрацией города, которую мы вежливо попросили переехать, на что те без особых препирательств согласились и заняли школу, занятия в которой отменили в связи с близостью фронта. На первый взгляд это было невзрачное двухэтажное здание белого цвета посреди дворов, с плоской крышей — буквально бетонная прямоугольная коробка. Расположение, впрочем, было выполнено достаточно хитро, так, что окружающие дома и местоположение в низине сильно мешали потенциальным обстрелам. Ко всему прочему в подвале был бункер гражданской обороны. Хоть он и был брошен после развала Союза, привести его в кондицию вышло быстро. Так что к возможному обстрелу штаба мы более чем готовы.       Пока я размышлял о нашей безопасности касательно обстрелов, мы уже выехали из города. За окном было темно, время на часах телефона 21:32. Ехать ещё часа эдак два. Так что Голубенко был прав: задержался бы сильнее и не выспался бы. Потому как подъём для всех, у кого стандартный график, то есть не имелось назначения на караул или ещё каких задач, в 8, что, на мой взгляд, было ещё достаточно гуманно. Меня будят вместе со всеми, после чего, правда, отстают, если нет никаких вопросов, которые нужно решить. А ведь у меня проблема с засыпанием после побудки, если, конечно, не устать вхламину. В части то знали, что с 23 и до 10 утра меня лучше не беспокоить, а руководство позволяло дрыхнуть по десять часов. Ну как позволяло — Бретиславу тот факт, что я был легкодоступен круглые сутки в любой день, весьма нравился, так что интерес был обоюдным. Хорошо, что сейчас хотя бы вопросы нечасто появляются, благодаря чему могу целыми днями торчать в штабе. Уже прошло около часа поездки, как вдруг я начинаю морщить лицо от боли, внезапно поразившей моё правое колено. Когда-то во время урока физкультуры я неудачно упал, бежав спиной, после чего эта травма очень редко напоминала о себе. Раньше я мог спокойно согнуть и прижать ногу к себе, после чего всё проходило или как минимум значительно ослабевало. Сейчас такая попытка ни к чему не привела — правая нога то у меня неорганическая. Благо водитель не обратил на это внимания. Мне не остаётся ничего, кроме как терпеть…       …и вот наконец после ожидания, казавшегося бесконечным, мы приехали. Боль не даёт мне покоя, единственное, что я сейчас хочу, — лечь и забыть про всё и вся на свете. Быстрым шагом я иду в блиндаж к своей кровати, не обращая ни на кого внимания. Кто-то в темноте, кажется, пытался что-то мне сказать, но я не разобрал слова. Больше никакой реакции на меня не было, что просто замечательно. Как же хорошо, что боль не становится хуже от ходьбы!       Последние шаги перед дверью… Открываю дверь… Не останавливаясь, посылаю дверь рукой назад, отчего та захлопывается. Сходу ложусь на мою кровать. Переворачиваюсь на бок. Беру колено обеими руками. Сука, ничего не помогает. Закрываю глаз и просто пытаюсь найти позицию поудобнее.       — Кэп, что за хуйня случилась? — подошёл ко мне и серьёзным голосом спросил Зелёнин.       — Нгх… Я ж не в кровище пришёл, — с недовольством ответил я ему.       — Не, ну а что, блядь, тут кэпа скрутило нахуй, и что, я должен, бля, просто стоять и смотреть?!       — Колено разболелось… Вот и всё, — спокойным раздражённым голосом ответил я.       — Ща, бля. Погоди, нахуй, где? Вот! Нашёл, — выговаривал прапор, шарясь где-то в вещах. — Всё вылечит! Любую боль. Не успел я ничего сказать и никак отреагировать, как мне в рот всунули горлышко бутылки, и внутрь меня потекла омерзительная, горькая, жгучая жидкость. Рукой хватаюсь за руку Зелёнина и оттаскиваю от себя бутылку. В комнате отчётливо начинает чувствоваться запах алкоголя.       — Блядь, сука, водка не лечит всё подряд. Ёбаный твой рот!       — Боль лечит, нахуй, на себе, бля, проверено. И вообще, нахуй, я тебе помочь пытаюсь, а ты, нахуй, меня хуями кроешь!       Впрочем, на его слова мне абсолютно похуй, потому что меня начало тошнить. Я наклоняюсь к полу и не зря — достаточно быстро меня начинает рвать. Будь проклят Зелёнин и его водка!       Хорошо, что хотя бы стошнило меня всего один раз. Фух. Гораздо легче. Что достаточно интересно, жидкость, покинувшая то, во что превратился мой ЖКТ, оказалась жёлто-кислотного цвета и начала громко шипеть, пенясь. Начинаю наблюдать, ибо интересно узнать, что будет дальше. Постепенно становится заметно, как жидкость проедает доску и опускается. Через некоторое время химическая реакция прекращается. В итоге осталась доска, которая в одном из своих краёв имеет обугленную неравномерную выбоину. И тут я замечаю, как за всем этим молча наблюдали Фомченко и Зелёнин.       — Так, блядь, чтобы к моему возвращению на этом месте была новая доска. По твоей вине эта хуйня, прапор, произошла. Тебе в первую очередь и ебаться с ней теперь, — повернувшись к двоим, недовольно, серьёзно и чётко произнёс я.       — Так точно, — без удовольствия отчеканил Зелёнин.       Тут я осознал, что боль в колене ушла куда-то на второй план. Я всё ещё чувствую её, но она уже не занимает большую часть моего внимания. Мне неприятно понимать, до чего я докатился. До попытки споить меня, совершённой сослуживцем.       Если так подумать, то моя попытка стать уважаемым командиром для этих солдат… вышла не так, как хотелось бы. Из-за того что боевые действия тут очень пассивные, продемонстрировать доблесть, храбрость и умение действовать в боевой обстановке мне не представилось шанса. Поначалу солдаты вообще избегали меня. Однако за счёт того что я начал позволять им многое, чего теми же уставами запрещено, со временем они меня приняли. Не более того, впрочем. Да, меня считают своим и не смотрят, как на чудовище или тирана, приехавшего всех, кто не понравится, расстреливать. Но на меня явно смотрят не как на образ «батяни-комбата». Получилось средне. Не только и не столько из-за моих действий, а исходя из обстановки.       — Слушайте, — обратился я к моему заму и его закадычному другу. — Вы вообще про Нарск слышали? Про то как жертва красногвардейцев позволила эдак двум-четырём дивизиям избежать окружения. Хотя информации маловато, да.       — Не. А что, должны были? — с некоторым сомнением откликнулся Фомченко.       — Кого, бля? Это, блядь, где вообще?       — Вон там в Нарске, если верить сообщениям, красногвардейцы всё ещё дерутся в полном окружении. А вы… Одно название от гвардии.       — Ну так, блядь, меня куда послали, я там, нахуй, и тяну лямку. Я, бля, эту первую армию не выбирал. Меня и Хомяка в неё, нахуй, запиндюрили. Нас, нахуй, никто не спрашивал, — внезапно для меня начал оправдываться прапор.       — Ладно. Проехали. Вольно.       Пока наши там дерутся, попадают в окружения и своими смертями и кровью пытаются остановить врага… Меня пытаются споить мои же сослуживцы. Я торчу в этой дыре, и мы здесь все медленно гниём от бездействия. Я закрываю глаз и просто пытаюсь уснуть.       Следующее утро начинается с того, что меня будят. Причём Фомченко, путём потряхивания меня. Встаю. Сегодня предстоит отправиться в город, со мной поедут те, кто в увольнении на сутки. Вот я выбираюсь из блиндажа, Фомченко идёт за мной. Мы подходим к машине, у которой меня уже ждут трое: Николай, рядовой Иван Пархоменко и какой-то малознакомый рядовой из другой роты. Я повернулся к Фомченко, который как-то выжидающе стоял.       — А тебе чего? Что встал, как истукан? — спросил я сержанта.       — Так я это, с вами, — несколько неуверенно ответил он.       — Я что-то не припомню, чтобы у тебя сегодня был увал, — сощурившись, выразил я своё сомнение.       — Так это, трщ прапор отправил, — с уверенностью сказал Фомченко.       — Ну раз товарищ прапор… — я подошёл к нему и полушёпотом сказал. — С тебя шоколадка.       Сержант молча кивнул мне. Впятером мы уселись в УАЗ: я с водителем спереди, остальные втроём на заднем сиденье. Двигатель был запущен, машина тронулась.       — Товарищ комиссар. Есть тут такое дело… — обратился ко мне Иван.       — Слушаю.       — Я тут на прошлом увале с одной женщиной познакомился, и она не против, чтобы мы переночевали в её доме. Причём забесплатно. Живёт в частном доме, немаленьком, так что можно будет разместиться сразу в двух комнатах. Разрешаете?       — Разрешаю. Я отправлюсь с вами.       — Отлично! Сейчас я ей напишу, ориентировочно она будет ждать нас вечером.       Придётся тащиться и ночевать с ними. Они же могут нахулиганить там, а разгербай потом я. Главный прикол увала в том, что он длится сутки, а не день. Четверых мужиков, которых я знаю не так давно, а значит, полностью доверять не могу, с одной женщиной в доме оставлять нельзя. Почему-то, вот почему-то я уверен, что мужа у неё либо нет, либо он не дома. Желание в целом естественное, но лучше, чтобы потом не оказалось, что кто-то кого-то изнасиловал.       Вообще, быть комиссаром в мирное время не так уж и круто. В особенности вспоминая, что приходилось мне делать на этой должности. По сути я был своеобразной нянькой для двадцати- тридцати- и даже сорокалетних мужиков. Забавно, конечно, что приходилось контролировать даже тех, кто старше меня. А ещё забавнее было, когда после того как я разгребал проблемы, образовавшиеся из-за них, им приходилось признавать свою неправоту. С первого раза те, что постарше, редко ко мне прислушивались. Зато у меня по-настоящему удобная и круто выглядящая форма.       Есть, конечно, в том, что я иду с ними, бесспорный плюс: наконец-то посплю в нормальных условиях. Обычно, когда я контролировал за увалами до этого, я спал в подвале штаба. Благо никто не был против, а я был рад отдыхать в одиночестве.       Если так подумать, то со штабом вышло по-интересному. Тот самый случай, когда мои ожидания были гораздо хуже действительности, и я оказался приятно удивлён. Я смог спокойно найти общий язык и общие интересы даже с Чудовым. Хотя, конечно, идеологические споры между нами были жаркие, никто, правда, свою позицию особо не изменил. Голубенко и Чертинич вообще оказались для меня весьма приятными людьми. Да и многие менее заметные штабисты тоже. По итогу я стал для них своим. А думал, что буду иметь контакты по минимуму, потому как обязан. Думал, что они будут меня презирать и гнать при первой возможности. Всё это так и осталось лишь опасениями. Теперь мне приходится сидеть в машине и тупо ждать. Мне нужно быть постоянно на связи на случай чего. За все мои такие «дежурства» чего-то происходило всего два раза. Ничего слишком особенного, к счастью: одна пьяная драка и один конфликт с особо буйным местным жителем. В первом случае отправил солдатика на губу. Во втором случае хватило одного моего появления, чтобы неуёмный гражданин резко посмирнел и отказался от своих претензий.       Теперь я до вечера сижу и тыкаюсь в телефон. Смотря всякие новости, статьи и видосики. Что там нового? «Ликвидаторы прорываются к Балтограду» — ну, направление их атаки уже давно известно. Фактов в статье вообще минимум. «На западном фронте без перемен» — какой громкий заголовок. Хотя на самом деле движение там есть в отличие от нашего текущего участка, просто не сравнимое с тем, что происходит восточнее. Всякие научные статьи, что мне весьма нравится, но есть одна проблема: когда? Чаще всего там написано про что-то непонятно для меня как применимое, либо неизвестно, в каком будущем выходящее в массовое производство. Но самое обидное, когда что-то перспективное оказывается ложью. Сверхпроводник при комнатной температуре был опровергнут…       Локальные новости… Ничего слишком интересного: кто-то на кого-то напал, очередная авария на дорогах, о, произведён обыск у бывшего чинуши. Причём нашли материальные доказательства в виде физических денег, которые тот никак не мог заработать своими силами. Обвинение предъявлено, да только вот он съебался к националистам. Осуждён заочно. Жаль, что свалил. Исправительные работы были бы ему в самый раз.       Видео с кошками. Одно из лучшего, что есть вообще. Вызывают желание обнять и потискать. Жаль, что мне некого. Решил выйти проветриться. На улице рядом со штабом было малолюдно: лишь редкие патрули солдат и прохожие, стремящиеся не подходить близко к зданию. Тёплый летний воздух. Благо здесь не слишком жарко, так что мне в моей форме более чем терпимо. Небольшой сквер рядом с администрацией всего, может, в пару-тройку десятков метров, в центре которого установлен памятник героям Великой Отечественной. Ветер играет листьями деревьев в этом сквере и невольно напоминает мне о столь дальнем городе Ершалаиме, грозном прокураторе Понтии Пилате и приговоре, свершившимся над Иешуа Га-Ноцри на Лысой Горе. «Бессмертие… пришло бессмертие…» Интересно, а я — бессмертен? Монстры-боссы не стареют и фактически бессмертны, если не имеют детей, которым передают свою жизненную силу. Между моим текущим внешним видом и той же семьёй Дримурров есть явная связь. Только вот хороший вопрос: есть ли у меня эта черта? Я не спрашивал ни у кого, но почему-то мне кажется, что никто и не сможет дать мне однозначный ответ на этот вопрос. И вот я возвращаюсь внутрь машины, чтобы отвлечься от мыслей, раздумья над которыми не принесут мне ничего полезного.       За делом просмотра всякого в интернете наступил вечер. Все мы впятером снова собрались в машине. Что примечательно, Фомченко притащил с собой целый ящик, который пришлось загрузить в багажник. Без особых промедлений мы поехали к нужному дому. Он оказался в частном секторе сравнительно недалеко от центра этого небольшого городка. И вот тут я понял: а не испугает ли мой внешний вид ту, к кому мы сейчас едем?       — Я останусь ночевать в машине, — заявил остальным я.       — Товарищ комиссар, это же неудобно. Почему вы не хотите поспать в нормальных условиях? — обратился ко мне Иван.       — Потому что посмотри на меня и задай этот вопрос ещё раз.       — Не переживайте, о вас ей известно. Никакого шока не будет.       — Ну раз так. Раз всё схвачено… Хорошо.       Мы вышли из машины и направились к дверям калитки. Передо мной в свете заходящего летнего солнца открылся вид на ухоженный двухэтажный кирпичный дом, окружённый металлическим забором с пиками, к которому пристроен капитальный гараж. Дверь калитки нам открыла женщина в летнем платье с достаточно приветливым лицом. Я шёл позади всех. Поэтому отчётливо слышал звук закрывающейся металлической скрипучей калитки за собой. Моя паранойя взяла верх, и я тут же начал представлять, что всё, что сейчас происходит, — одна большая ловушка. И что нас сейчас ждёт встреча со спецназом ликвидаторов. Внешне я, как и в большую часть времени, сохранял полное спокойствие.       Впрочем, когда мы зашли, опасения несколько развеялись: никого внутри, кроме нас, не было. Обстановка была вполне уютной: внутри было чисто, обставлено достаточно современно, то тут, то там были разные картины, украшения и всяческий декор.       — Ваня вас проводит. Он знает, — сказала женщина достаточно мягким, приятным голосом.       Без особых разговоров мы проследовали за ним на второй этаж.       — Товарищи. Вы же все заинтересованы? — спросил Иван.       — Заинтересованы в чём? — впервые в моём присутствии заговорил малознакомый солдат.       — Ну как в чём… В том, чтобы развлечься.       Что и следовало ожидать.       — Лично я — точно нет, — заявил я чётко и твёрдо.       — Дело ваше. Вам двоим тогда в эту комнату, — пожав плечами, сказал Иван, после чего указал на одну из дверей в коридоре.       Мы с рядовым зашли внутрь комнаты. В ней было достаточно скромно: пара кроватей и тумбочек. Похоже, это была гостевая комната. Впервые за всё время я решил как следует осмотреть этого малознакомого солдата. В целом ничего особо интересного… Если бы не взгляд. Мне он кажется каким-то… пустым? Отрешённым? Что было плюсом, так это его неразговорчивость. Возможно, он переживает своё не лучшее время.       Пока начинаю готовиться ко сну, слышу, как дверь тихонько скрипит. Поворачиваю голову к двери и вижу мальчика, не больше десяти лет, который с любопытством рассматривает меня.       — Не боишься меня? — обращаюсь я к нему.       — Нет. Ты не страшный.       — Ну что же, заходи, если не боишься.       Он зашёл, закрыв за собой дверь. В коридоре было темно, в отличие от комнаты. Так что я смог разглядеть его только сейчас: синяя футболка с каким-то принтом, серые штаны. Ничего особенного.       — Ты настоящий комиссар? Как на картинках?       — Да.       — Прям настоящий-настоящий?       — Да. Я защищаю вас от плохих людей.       — Мой папа тоже защищает всех от плохих людей!       — Да он настоящий герой, — с лёгкой улыбкой отвечаю я. — А хочешь, я тебе кое-что покажу?       — А что? Что? — быстро залепетал мальчик.       — Я ещё настоящий ангел, — сказал я ему перед тем, как раскрыть крылья.       Глаза мальчика округлились, и он с ещё большим любопытством разглядывал меня. Тут я заметил, что солдат совершенно никак не реагирует на происходящее. Как будто бы ему глубоко плевать. Его дело, конечно. Хотя странно, что он вообще никак не отреагировал.       — Какие красивые… — тут мальчик резко развернулся и побежал, выкрикнув: — Я тоже хочу кое-что показать!       После того как он выбежал из комнаты, звук быстрых шагов удалялся, пока не стих.       — Всё в порядке? — обратился я к солдату.       Тот лишь молча кивнул в ответ, на что я лишь хмыкнул. Снова послышались быстрые шаги, на сей раз нарастающей громкости.       — Вот! Это мой папа. Он тоже герой, прям как ты! — мальчик с неподдельной гордостью показывал фотографию человека… в чёрной форме со знаком ликвидаторов.       И тут краем глаза я вижу резкое движение. Стремительно и внезапно солдат оказывается передо мной стоя и сжимая горло мальчика обеими руками.       — СУЧЁНЫШ, Я ТЕБЯ ПРИКОНЧУ, КАК ОНИ МОЮ СЕМЬЮ! — заорал солдат.       Я начал действовать. Злоба, злоба за то, что он посмел поднять руку на ни в чём не повинного ребёнка, заставила меня действовать резко. Я набрасываюсь на него, хватая обеими руками, и валю оземь. Я начинаю видеть, как по нему проходят электрические разряды. Он истошно орёт от боли и дёргается в судорогах. Я продолжаю держать его. Вот наконец он перестал. Его глаза остекленели, а лицо застыло в гримасе боли. Местами форма на нём обуглилась. Я проверяю его пульс — отсутствует. Он заслужил это. Он сдох.