Salvatore

Ужин прошёл в удушающей тишине, нарушаемой лишь сухим стуком приборов о дорогой фарфор. Чонгук почти не притронулся к еде, лишь изредка поднося к губам бокал с густой тёмной жидкостью, которая в свете свечей казалась почти чёрной. Он наблюдал. Его взгляд — тяжёлый, неподвижный — снова и снова возвращался к Чимину, будто альфа препарировал каждое движение омеги, каждый вдох, каждую едва заметную эмоцию. Когда официальная часть вечера подошла к концу и отец Чимина, заметно захмелевший от напряжения, остался внизу обсуждать «детали сотрудничества» с Тэхёном, Чимин впервые за вечер почувствовал, что стены зала начинают его душить. Ему нужен был воздух. Он тихо ускользнул в длинную галерею, уходящую вглубь поместья. Здесь тишина Сальваторе ощущалась почти физически. Высокие потолки тонули во мраке, вдоль стен тянулись бесконечные ряды портретов, и коридор казался бесконечным. Чимин медленно шёл вдоль картин, вглядываясь в лица. Люди разных эпох: мужчины в тяжёлых камзолах, женщины в бархате и жемчуге. Но чем дольше он смотрел, тем сильнее по позвоночнику расползалось неприятное ощущение. У всех Сальваторе был один и тот же взгляд. Спокойный. Пустой. Вечный. — Они кажутся живыми, не так ли? Голос Чонгука прозвучал так внезапно, что Чимин едва не вздрогнул. Альфа стоял в тени одной из ниш, сложив руки за спиной. Его силуэт почти растворялся во мраке, и лишь белизна рубашки да отблеск массивных перстней выдавали присутствие. — У них тяжёлые глаза, — тихо произнёс Чимин, стараясь не показать волнения. — Будто они осуждают каждого, кто входит сюда. Чонгук медленно вышел на свет. В полумраке его лицо казалось высеченным из серого камня. Красивый. Красивый — той холодной, почти нечеловеческой красотой, которой невозможно не восхититься. — Они не осуждают, — спокойно ответил он. — Они помнят. — Что именно? — тихо спросил омега. — Всё. Абсолютно всё. Чимин двинулся дальше и остановился у массивной картины в золочёной раме. Женщина в чёрной вуали сидела на троне, сплетённом из сухих ветвей. Но внимание Чимина привлекло не это. Под тяжёлым гобеленом рядом с портретом виднелась старая дубовая дверь. Иней тонкой полосой расползался по полу прямо из-под неё. Несмотря на душную сицилийскую ночь, от двери тянуло промозглым холодом, а в воздухе клубился едва заметный пар. Чимин попытался объяснить эту странность холодом старого замка и, все же, непроизвольно шагнул к двери, намереваясь заглянуть. — Не смей. Голос Чонгука прозвучал слишком резко. Чимин замер от холодного, почти злого тона. А в следующую секунду альфа уже оказался рядом. Ладонь в чёрной перчатке легла на стену возле головы Чимина, преграждая путь. Слишком близко. — Не подходи туда, драгоценность. Тишина. Чимин медленно поднял опешивший взгляд. Кажется, сам Чонгук понял, что сказал, только спустя секунду. Его челюсть едва заметно напряглась, но руку он не убрал. — Оттуда веет смертью, — почти шёпотом произнёс Чимин, глядя на иней у своих ног. — Почему в вашем доме так холодно, Чонгук? Даже там, где нет сквозняков? Чонгук медленно склонился к его уху. Стылая температура его кожи ощущалась противоестественно, но от этой опасной близости у Чимина предательски сбилось дыхание. — Холод — единственное, что позволяет нам чувствовать себя живыми, — бархатный голос Чонгука вибрировал где-то под кожей. — Ты ведь хотел честности? Тогда слушай внимательно: в этом доме нет тепла. И никогда не будет. За дверью внезапно раздался странный звук. Не то приглушённый стон, не то шелест сотен крыльев. Иней на полу вспыхнул бледно-голубым свечением и тут же растаял, превратившись в воду. Чонгук резко выпрямился. На одно короткое мгновение его взгляд стал по-настоящему пугающим — зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку. — Тебе пора возвращаться к отцу, — холодно произнёс он. — Тэхён проводит вас до машины. — Вы не договорили, — Чимин всё же нашёл в себе смелость посмотреть ему прямо в глаза. — Что находится за этой дверью? Несколько секунд Чонгук молчал. И в этой тишине Чимин внезапно осознал, что слышит только собственное сердцебиение. В груди альфы не было ничего. Ни удара. Ни жизни. Только мёртвая тишина. — Там наше прошлое, — наконец произнёс Чонгук. — Прошлое, которое иногда забывает, что оно мертво. И, развернувшись, растворился в темноте коридора, оставив Чимина наедине с застывшими портретами и запахом дорогого табака, в котором теперь отчётливо чувствовалось тление. Чимин остался стоять в пустой галерее, глядя на то место, где несколько секунд назад исчез Чонгук. Вода от растаявшего инея медленно впитывалась в старый паркет, оставляя тёмное пятно, похожее на свежий шрам. Ему следовало уйти. Немедленно, пока отец не заметил его отсутствия. Пока Тэхён не нашёл его здесь со своей опасной улыбкой и ленивыми, двусмысленными фразами. Но вместо этого Чимин сделал шаг к двери. К той самой, скрытой за тяжёлым гобеленом. — Любопытство — черта, которая сильно укорачивает жизнь. Голос Тэхёна прозвучал за спиной так внезапно, что Чимин едва заметно вздрогнул. Он появился почти бесшумно, как и его брат, небрежно прислонившись плечом к дверному косяку в начале коридора. Чимин не обернулся. — Ваш брат сказал, что там ваше прошлое. Тэхён медленно двинулся к нему. Его шаги были почти неслышными — слишком мягкими, слишком плавными для человека. — Наше прошлое очень капризно, — произнёс он с лёгкой усмешкой. — Оно не любит, когда на него смотрят без приглашения. Он остановился рядом. Кружево на манжетах его шёлковой блузы едва заметно дрогнуло, хотя воздух в галерее был неподвижен. — К тому же, Чонгук сегодня на редкость терпелив, — продолжил Тэхён. — Ты его заинтересовал, Чимин. Обычно он не тратит время на разговоры о честности. Чимин тихо усмехнулся, хотя внутри всё неприятно сжалось. — Заинтересовал? Как насекомое под микроскопом? — Скорее как первая капля дождя после столетий засухи. Тэхён вдруг наклонился ближе и медленно втянул воздух возле шеи Чимина, прикрыв глаза. — Твой запах… персик и нероли, — почти задумчиво произнёс он. — Слишком живой для этого склепа. По коже Чимина пробежали мурашки. — О чём вы? — Чонгук сейчас борется с искушением сломать тебя, просто чтобы проверить, останется ли аромат таким же сладким, когда ты перестанешь дышать. Это было сказано спокойно, почти лениво. И именно поэтому прозвучало по-настоящему жутко. Тэхён медленно открыл глаза. На короткое мгновение в них мелькнул голодный блеск. — Ваш отец ждёт внизу, — мягко произнёс он. — Договор подписан. Теперь Беллуччи официально под крылом Сальваторе, — уголки его губ медленно дрогнули. — А это значит, что мы будем видеться гораздо чаще. Когда Чимин спускался по лестнице, он невольно поднял голову. Чонгук стоял на том же балконе, где и в начале вечера. Неподвижный, безупречно спокойный. В полумраке он казался частью самого поместья — такой же холодной и древней. В его руке снова был бокал с тёмной жидкостью, но взгляд альфы был устремлён не на гостей. Куда-то за окна, туда, где Сицилия задыхалась от ночной жары. Но в тот момент, когда Чимин переступил порог особняка, по его плечу будто скользнуло что-то ледяное, словно, мимолётное прикосновение. На ткани пиджака на секунду выступил иней. Чонгук не шелохнулся, но Чимин почему-то сразу понял: это был знак. — Чимин, ты молодец, — пробормотал отец, тяжело опускаясь на сиденье машины и вытирая пот со лба. — Мы спасены. Сальваторе дали нам гарантии. Ты видел их лица? Они как боги… или как дьяволы. Чимин ничего не ответил, он лишь сильнее прижался лбом к холодному стеклу, наблюдая, как особняк Сальваторе медленно растворяется в ночном тумане. Но даже сейчас ему казалось, будто чей-то взгляд всё ещё удерживает его. Подбородок до сих пор помнил ледяное прикосновение чужих пальцев. — Это только начало, папа, — тихо произнёс Чимин, не отрывая взгляда от исчезающего поместья. Потому что теперь он хотел узнать, что именно скрывает та дверь, и почему Чонгук Сальваторе смотрел на неё так, словно за ней было похоронено его собственное сердце.