through wading grass

Первое, что бросается в глаза, – кровать. Краска на металлических ограждениях облезла так, словно была нанесена ещё задолго до рождения Сону. Матрас несвежего, желтоватого цвета, свёрнут на скрипучих пружинах и вызывает отвращение настолько же сильное, как и паутина в дальнем углу комнаты под потолком. Сверху лежит, аккуратно сложенное – наверняка бабушкой – постельное бельё. Оно белоснежное, и, возможно, именно поэтому всё остальное кажется до жути грязным и неопрятным. Сону подходит ближе, проводит пальцами по ткани, прижимает её к лицу и вдыхает холодный запах стирального порошка. Он заполняет его лёгкие и на миг вызывает приятные воспоминания о детстве, проведённом в этом месте. Только вот Сону больше не ребёнок, и это место давно стало чужим. Он переводит взгляд на книжные полки. Книги на них, кажется, не трогали с момента его последнего визита. Ажурные занавески колышутся от ветра, порывы которого ощущаются намного сильнее на чердаке, чем в любой другой части дома. Сону охватывает возмущение. Буря внутри него – суровее ветра, гуляющего за занавесками. В последнее время это чувство стало для него одновременно другом и врагом. Сону ставит чемодан с вещами у изголовья кровати. Он смотрит на чемодан. Чемодан смотрит на него. Ничего не происходит, и Сону решает разобраться с этим позже. Он хочет сесть на ковёр, лежащий на деревянных половицах. Узоры на нём в некоторых местах стёрты, а детали, которые должны быть белыми, приобрели землистый оттенок под тяжёлыми слоями пыли. Сону морщится, вздыхает и садится на деревянный, затхлый стул. Хлипкие ножки стонут под его весом и скребут по полу. — Старый дряхлый предатель, — бормочет Сону и трёт переносицу усталыми, напряжёнными пальцами. Впервые за день он наконец позволяет себе дышать. Его бабушка владеет скромным гостиничным бизнесом. Проще говоря, люди часто приезжают на остров, чтобы насладиться природой и отдохнуть. А бабушка - посредник, предлагающий небольшие домики на побережье для уединения. По скромной цене, конечно. Сону часто приезжал сюда со своими родителями, когда был ребёнком, и проводил лето около моря. У него даже был друг. Он не помнит его имени, но помнит чувство детского, горького расставания. Именно тогда Сону впервые понял, что жизнь может быть жестокой и ранить в неожиданные моменты. Это оставило в нём след, из-за которого он так и не смог найти настоящего, постоянного друга. Каждый раз, когда Сону с кем-то сближался, он вспоминал, как может быть больно. Он умолял родителей вернуться туда. Хотя бы ещё один раз. Хотя бы на несколько дней. Но сдался, когда понял: они не заинтересованы в этом, и что больнее всего – в его чувствах. Тогда бизнес его родителей становился всё успешнее. Мелкая фармацевтическая компания отца набирала обороты. Её рост в индустрии приравнивали к чуду, потому что никто не питал надежд там, где уже было много конкурентов – в мире настоящих акул с миллиардами на банковском счету и стаей юристов. Но чудо произошло. И именно оно отобрало у Сону надежду на счастливое детство и любящих родителей рядом. Отец и мать с каждым днём и неделей появлялись дома всё реже. Сону было семь, когда впервые появилась она – Ан Сохи. У неё были добрые глаза и нежный голос. Сону до сих пор помнит, как этим голосом она читала ему сказки перед сном, а заботливыми руками поправляла одеяло. Сохи заменила ему мать, несмотря на то что забота о нём была всего лишь её обязанностью. Сону понял это позже. В двенадцать – когда родители решили, что он уже взрослый, и няня ему больше не нужна. В тот день Сохи ушла и даже не улыбнулась на прощание. В этот же период Сону впервые взялся за карандаш. Маленькое хобби стало его тихой гаванью и спасением. Сону мог отдать должное своим родителям только в одном: они никогда не жалели на него денег. Даже слишком. Сначала это были подарки. Всё, что Сону хотелось: от маленьких безделушек в детстве до телефонов последней модели, когда он стал старше. Когда Сону исполнилось четырнадцать, у него появилась личная банковская карта. Родители перевели на неё деньги и сказали: «Купи себе то, что хочешь». Со временем это стало обыденностью. На его счёте появлялась новая сумма – он заполнял пустоту покупками чего-то нового и иногда абсолютно бесполезного. Чего-то, что всё равно оставляло после себя тишину и бессмысленность. Личный водитель отвозил его в школу каждое утро, а потом забирал обратно. Дома его ждал, приготовленный прислугой, ужин, и Сону знал, что всегда будет кто-то, кто сделает всё за него. Он не умел как следует пользоваться кухонным ножом и никогда не убирал свою комнату. В этом просто не было необходимости. Зато с учёбой у Сону никогда не было проблем. Хорошие оценки и успехи в районных, а затем и городских олимпиадах были единственным способом привлечь внимание безразличных родителей. Едва ли. Его отец смотрел на очередную грамоту так, словно это был отданный долг, а не результат кропотливой работы, пропитанной потом и слезами. В старой школе ему пошли навстречу – разрешили сдать экзамены на месяц раньше. Сону сердцем надеялся, что причина в его собственных заслугах, но умом понимал: это их имя, их влияние. Ведь в глазах общества они всё ещё оставались успешными, а их семья – идеальной. Как бы не так. И всё же это произошло – быстро и внезапно. Слово из одиннадцати букв, способное переписать человеческие судьбы. Банкротство. Сону до сих пор не знает причины. Они продали дом, наполненный купленным уютом, и попрощались с прежней жизнью. Его мама сказала, что есть единственное место, где их всё ещё ждут. Сону не устраивал громких сцен и не закатывал истерик. Он был уверен, что родители справятся. Сону и сейчас думает, что они обязаны. Потому что финансовая стабильность – единственное, что продолжало всё это время связывать их семью вместе. А для Сону – единственный способ чувствовать любовь родителей. Даже если он притворяется, что это так.

1.1

Из болота мыслей и воспоминаний Сону вырывает посторонний звук. Слабый рокот. Он надеется, что это что угодно – только не дождь. Ему плевать, как, но пережидать ливень на этом чердаке – точно не входит в его планы. Но звук продолжается. И прежде чем Сону успевает понять, что это всего лишь скрип деревянной лестницы, на пороге комнаты появляется его бабушка. Седина покрывает её голову от макушки до самых кончиков волос. Совсем не такая, как в воспоминаниях его детства. Когда она улыбается, в уголках глаз появляются крошечные морщинки. Сону замечает, что она нервничает. Это видно по её безупречной, почти театральной позе и тому, как аккуратно выложены на тарелку свежие булочки. Запах наполняет комнату. Впервые Сону отвлекается от паутины в углу и пыли. Им овладевает древнее, как сам мир, чувство – голод. Рот наполняется слюной. — Я надеюсь, тебе нравится твоя комната, — говорит бабушка, ставя тарелку на прикроватную тумбочку, прямо рядом с ним. Запах мягко проникает в лёгкие, принося с собой небольшое утешение. Бабушка переминается с ноги на ногу – будто её сомнения и страхи не позволяют ей оставаться на месте даже физически. Но голос у неё спокойный и мягкий. Такой, каким Сону помнил его с детства. — Здесь нужно прибраться. Завтра мы можем пересмотреть старую мебель в кладовке, если ты захочешь. Вдруг тебе там что-то понравится. — Она мне нравится, — отвечает Сону слишком быстро, как будто боится, что если тишина затянется хоть на секунду, бабушка уловит ложь и расстроится. — Я очень рада, — наконец выдыхает она с облегчением после того, как сама того не подозревая, задержала дыхание. Её губы изгибаются в ослепительной улыбке. — Эти булочки я испекла утром. Ты, наверное, голоден после долгой дороги. Но не ешь слишком много. Я скоро закончу ужин. Ты же всё ещё любишь токпокки? В её глазах проскакивает волнение и трепетная надежда. Они оба понимают – это больше, чем просто токпокки. — Ты помнишь? — шепчет Сону. Внутри грудной клетки что-то тёплое. Что-то, чему он пока не может дать название. Но он хочет, чтобы это чувство появлялось там чаще. — Конечно. Когда тебе было пять, ты был готов уплетать их за обе щеки – на завтрак, обед и ужин, — говорит бабушка с тёплой ностальгией. Сону не может вспомнить деталей, но помнит как токпокки тает на языке, и его вкус. Бабушка замолкает на несколько секунд – будто обдумывает, решается. Её ладонь ласково и осторожно гладит Сону по волосам. Всего один раз. — Я позову тебя к ужину. Отдохни. Сону выдыхает. Бабушка уходит, аккуратно закрывая за собой дверь. Он пытается представить на своём затылке ладонь матери вместо её руки. Было бы это так же приятно? Тепло? Или, что вероятнее, – он бы ничего не почувствовал. Отдых ему действительно не помешал бы. Весь день он провёл в дороге. Мышцы ноют и просят хотя бы каплю покоя. Взглядом он возвращается к чемодану. Затем к кровати. Чемодан всё ещё проигрывает. Сону встаёт со стула. Дряхлая деревяшка не разваливается под ним – он считает это хорошим знаком. Он не думает об аккуратности, а просто расстилает постельное бельё как умеет. Не разглаживает простынь до идеала и даже не заправляет одеяло в пододеяльник. Сону посылает всё к чёрту и падает на кровать прямо в той одежде, в которой приехал. Усталость сильнее, чем брезгливость.

1.2

Сону просыпается от стука в дверь. По ощущениям прошло не больше десяти минут, но на самом деле – два часа. Он невнятно мычит, давая понять, что можно войти, и сквозь один приоткрытый глаз замечает бабушку. Она сообщает, что ужин готов и зовёт его спуститься. Он кивает и обещает быть через пять минут. Это не вежливость, а попытка успокоить её. Она явно волнуется и боится, что он снова заснёт и останется голодным. Сону с усилием поднимается. Голова гудит, в руках ощущается тремор. Он упирается ладонями в матрас по обе стороны тела, и тот прогибается под его тяжестью. На миг он вспоминает свою кровать. Ту, что была дома. Его собственной она уже не кажется. Там, вполне возможно, уже спит кто-то другой. Мысль горькая. Он морщится, тянется к чемодану и в боковом кармане достаёт последнюю таблетку обезболивающего. Сону будто отрывает её от сердца и надеется, что сможет найти такую же в местной аптеке. Иначе мигрени не дадут ему жизни. Он проглатывает таблетку без воды и чувствует, как она медленно проваливается вниз по горлу. Спуск на первый этаж кажется вечностью, но более неожиданным становится то, что он видит: за обеденным столом вместе ужинают его родители. Он замирает. Лёгкое оцепенение снимает голос бабушки. Она радостно машет рукой, призывая его присоединиться. В комнате тихо играет радио. Сону не знает кто его включил, но в этот момент он чувствует благодарность. Потому что ужин в полной тишине, наедине с родителями – это было бы его персональным адом. Сону фиксирует цель – стул справа от бабушки. Он намеревается как можно быстрее занять его, будто за ним кто-то гонится. Но вот неожиданность: там сидит рыжий кот. Маленькое существо внимательно смотрит на него яркими жёлтыми глазами. — Ты уже познакомился с Йео? — спрашивает бабушка и нежно улыбается. Для Сону остаётся загадкой: кому адресована эта улыбка – коту или внуку, которого она, между прочим, не видела больше десяти лет. Нет, улыбка определённо была для кота. — А? — Сону с недоумением приоткрывает рот и переводит неуверенный, робкий взгляд на бабушку. Он всё ещё сомневается, действительно ли бабушка обращается к нему. — Подвинься, Йео. Сегодня здесь сядет Сону. Бабушка прогоняет кота. Пушистый ком шерсти приземляется лапами на пол с таким глухим звуком, будто шерсть действительно утяжеляет его. Йео смотрит прямо на него. От этого взгляда у Сону скручивает внутренности. Кажется, тот точит на него зуб. Час от часу не легче. Теперь в этом доме его, похоже, ненавидит даже кот. Вся трапеза проходит практически в полной тишине, которую разбавляет изредка мяукающий кот, прогноз погоды из динамиков радио и бабушка, время от времени рассказывающая о постояльцах, когда-то живших в домиках на берегу, или о местных жителях. Сону только и надеется, что бабушка не попытается его с кем-то познакомить. Он мысленно обращается к Богу, Вселенной – да хоть к кому угодно, в кого никогда до этого даже не верил. — Госпожа Пак с нашей улицы – моя подруга, у неё двое детей. Старший сын как раз почти твоего возраста, — говорит бабушка с той особой теплотой, которой обычно озвучивают планы, обречённые разрушить чью-то зону комфорта. Сону уже знает, что последует дальше. — Он немного стеснительный, но в целом очень спокойный и хороший мальчик. У нас в районе много ребят твоего возраста, — глаза бабушки искрятся радостью, а Сону хочет провалиться сквозь землю. — Он такой же творческий, как и ты! Бабушка с восторгом произносит это почти торжественно и, воодушевлённая собственной идеей, смотрит на Сону, и даже не замечает, что он, кажется, сжался до размера молекулы. У Сону пересыхает в горле. Он не планировал оставаться здесь надолго, а уж тем более заводить друзей. Родители наверняка разберутся со своими проблемами за лето, и потом они все вместе вернутся в Сеул. Правда же? — Я не думаю, что это хорошая идея… — тихо произносит он, ковыряя остатки токпокки, и тут же ловит на себе настороженный взгляд отца. — Почему же? — бабушка слегка поникает. Сону слышит нотки грусти и разочарования в её голосе. — Сону… — предостерегающе начинает мать, но он перебивает, даже не дослушав. — Потому что я не собираюсь оставаться в этой… — Сону зажмуривается, чтобы не видеть выражение лица бабушки, потому что знает: следующая фраза обязательно ранит её. — …дыре. Отец не выдерживает и швыряет столовые приборы на стол. Они громко ударяются по тарелке. В этот момент Сону впервые видит в нём что-то незнакомое и пугающее. Мать сжимает его плечо, пытаясь оттянуть на себя внимание и хоть немного погасить его вспышку. Но тот даже не замечает этого. Он сидит, стиснув челюсть, и скрипит зубами. Взгляд – холодный, яростный, сверлящий, но Сону не сдаётся. Он не ломается. Раздражение сильнее сжимает его изнутри. — Извинись перед бабушкой. Сейчас же, — голос отца звучит ровно, и холоден, как лезвие. Он явно держит себя из последних сил, чтобы не сорваться на крик. — Сынок, всё в порядке, правда… — голос бабушки дрожит. Но отец вскидывает руку, требуя не вмешиваться. — Неблагодарный, — голос отца звучит тихо, но угрожающе. — Тебе дали крышу над головой. Будь благодарен, что не спишь на улице. Брови Сону вздрагивают, а губы сжимаются в недовольную линию. Он встречается с отцом взглядом – и, продержав всего пару секунд, отворачивается. Он складывает руки на груди, как ребёнок, который обороняется и ограждается от взрослого мира. Сону не уверен готов ли к последствиям, но говорит отчётливо: — За что я должен быть благодарен? — Сону слышит как охает мать. — Я об этом не просил. Он резко встаёт, не давая отцу и шанса на ответ. Возможно, Сону был несправедлив и вспыльчив. Возможно, бабушка не заслужила услышать всё это. Она ведь искренне старалась. И, может быть, позже он извинится. Но только перед ней. Потому что родители получили ровно то, чего заслуживают. За все годы равнодушия, за то, что участие в его жизни сводилось к ежемесячному переводу денег. Их единственной задачей было поддерживать достойную жизнь. Они не справились даже с этим. Сону почти ничего не видит, из-за глаз затянутых мутью. Он едва не оступается на ступенях, поднимаясь обратно. Закрыв за собой дверь в комнату, он убеждается, что никто не последовал за ним. Прислушивается. Сону дрожащей рукой вытирает лицо, не давая слезам покатиться вниз. Он не плачет. Ему нельзя. Он должен быть пустым сосудом, которому незнакома и оттого безразлична ласка родителей. Сону не нуждается в этом. Он подтаскивает чемодан к центру комнаты, хотя не планировал даже прикасаться к нему сегодня. Молния заедает и открывается только с четвёртого раза. Он достаёт первую попавшуюся толстовку, чтобы переодеться из футболки, пропитанной потом. Сону швыряет её на пол. Ему не до чистоты и порядка. Несколько секунд он просто стоит, тяжело дыша. Потом он достаёт свой, почти полностью изрисованный, скетчбук, и карандаш. Он всегда идеально заточен. Сону торопливо спускается вниз и даже не смотрит в сторону стола. Он не слышит радио и разговоры. Просто идёт к выходу. Только у самой двери он слышит голос отца. Гневный и резкий. У выхода Сону замечает кота. Йео, как ему кажется, сменил злобный взгляд на почти сочувствующий. Майское солнце обжигает лицо. Сону думает, что, пожалуй, погорячился с толстовкой. Здесь даже солнце жарче, чем в Сеуле. Плюс одна причина к тем сотне, по которым он ненавидит это место. У калитки он сначала замахивается, чтобы с грохотом её захлопнуть, но, поймав на себе взгляды прохожих, просто тихо прикрывает.

1.3

Сону долго бродит по незнакомой местности. Настолько долго, что теряет счёт времени. Только солнце, заходящее за горизонт, сообщает, что совсем скоро начнёт вечереть, и придётся возвращаться домой. Дом. Он никак не может свыкнуться с мыслью о том, что теперь должен называть это место домом. А знает ли вообще Сону, что на самом деле значит слово «дом»? Однообразные здания, в которых живут люди, сменяются одно за другим, как кадры чёрно-белого кино. Он наблюдает, как семьи вместе смотрят телевизор или ужинают. Вместе. Без ссор и разногласий, счастливо улыбаются и делят семейный очаг. Не то чтобы Сону имел привычку заглядывать в окна, но сейчас почему-то они особенно манят его своим уютом. Остров перестаёт казаться таким убогим, каким он виделся утром. Вокруг асфальтированные дороги и повсюду уличное освещение. Переулки густо усыпаны домами – не развалинами, как представлялось Сону, а аккуратными и ухоженными. Он мало что запомнил об этом месте, и в детских воспоминаниях оно выглядело размыто. Сону быстро шагает по дороге, глубоко засунув руки в карманы. Телефон опасно разряжен, но это не останавливает его от искушения включить музыку. Боковым зрением он замечает зелёные полосы деревьев, а за ними – гул морской воды. Разум говорит ему вернуться домой, но ноги ведут к звуку волн. Протоптанная тропинка находится быстро. Похоже, это место пользуется популярностью у местных. Несколько раз Сону попадает на развилки, и только тогда в его голове мелькают мысли, что дорогу обратно найти будет не так-то просто. Он глушит эти переживания и, несмотря ни на что, продолжает путь. Когда он добирается до обрыва, с которого видно бушующее синее море, тревожные чувства полностью исчезают. Безбрежная водная гладь притягивает взгляд. Волны перекатываются огромными валами, бурля белой пеной и с грохотом разбиваясь о камни. Лёгкий ветер поднимает маленькие волны, переливающиеся блёстками под последними солнечными лучами. Море никогда не бывает однообразным и скучным. Сону хотел бы быть таким же, а не пресным и ничем не примечательным. Между двух деревьев висят качели, привязанные к массивным ветвям. Сону садится на них. Ветки, предупреждая, трещат под весом. Он достаёт скетчбук и спешит перенести открывающийся перед ним пейзаж на бумагу. Скалы и волны ложатся на лист быстрыми, грубыми штрихами. Сону щурится из-за солнца, которое как раз опускается к линии горизонта и светит ему прямо в лицо, Сону жалеет, что не умеет работать с красками так же хорошо, как с простым карандашом. В цвете эта зарисовка выглядела бы ещё лучше. Он почти забывает о всех проблемах и заботах: о, наверняка, обеспокоенной бабушке, которая весь день старательно пыталась найти с ним общий язык. Он забывает о незапланированном переезде и переводе в новую школу. Всё, на чём он сейчас может быть сосредоточен – это линии, плавно выходящие из-под его руки, пение птиц и… щелчок фотоаппарата. Щелчок фотоаппарата? Сону резко оборачивается на звук за спиной и на секунду замирает в замешательстве, увидев направленный в его сторону объектив и молодого человека, медленно опускающего камеру. Парень выглядит не менее удивлённым и густо краснеет, явно не ожидая, что его маленькая шалость будет замечена. — Э-э… привет? — Сону обращается к нему, и нагло пользуясь моментом, внимательно разглядывает. Парень высокий. По крайней мере, так кажется на первый взгляд. У него тёмные, можно даже сказать чёрные, волосы, густые брови и несколько заметных родинок на лице, одна из которых расположена между внутренним уголком глаза и спинкой носа. Сону продолжает рассматривать его, когда замечает, что парень заинтересованно смотрит на него в ответ, и весь мир будто бы замедляется. Сону отводит взгляд на пару секунд позже, чем следовало бы, и его щёки вспыхивают. Возникает мгновенное неловкое колебание, но незнакомец быстро берёт себя в руки и приобретает вид вполне уверенного в себе человека, который держит ситуацию под контролем. — Привет, — парень неловко прокашливается, перекидывает лямку фотоаппарата через голову, и теперь он висит у него на шее. Они снова молча смотрят друг на друга, и напряжение повисает в воздухе слишком надолго. Невозмутимость незнакомца начинает действовать на нервы. — Ты знал, что нельзя фотографировать людей без их разрешения? — Сону покидает качели, обходит их и останавливается перед парнем. — Я ведь могу подать на тебя заявление в полицию. — Заявление? — он издаёт короткий смешок, чем ещё сильнее раздражает. — Ты хоть знаешь, где здесь ближайший дежурный участок? — Нет, — Сону честно отвечает. Незнакомец закатывает глаза, будто говоря: «Так и знал». — Но с помощью этого я могу найти что угодно. Сону демонстративно поднимает телефон, как бы говоря: «Посмотри, что у меня есть». Но экран мигает, показывая почти разряженную батарею, и тут же гаснет. Сону в недоумении стучит по экрану – это, кажется, забавляет незнакомца ещё больше, и он изо всех сил сдерживает смех, готовый вот-вот сорваться. — Ты не местный, — ему всё же удаётся взять себя в руки, и он скорее констатирует факт, чем задаёт вопрос. Сону начинает злиться. Его раздражает всё: не вовремя разрядившийся телефон, наглый незнакомец, который несколько минут назад тайком фотографировал его. В голове всплывает образ родителей, и это делает ситуацию только хуже – явно не в пользу этого паренька. — А тебе-то какое дело? — огрызается Сону. Парень вскидывает брови, и они кажутся ещё более густыми. Он, не ожидавший такой агрессии, отходит на пару шагов назад, хмурится и скрещивает руки на груди. — Мне-то всё равно, но как ты собирался найти дорогу обратно? Умник. — неожиданно спрашивает он и, с явным презрением в голосе, добавляет: — Избалованные городские детишки. Шастают, где не надо, а потом ищи их по всему острову. Возможно, это эффект солнечного света, но глаза незнакомца кажутся особенно яркими, и, не будь он таким засранцем, Сону, возможно, захотел бы зарисовать их в скетчбуке. — Ребёнок? Самому-то, небось, лет пятнадцать от силы. — Сону не понимает, почему его это так задевает, но остановиться не может. Этот парень просто оказался не в то время и не в том месте. Парень лишь улыбается – не зло, а как-то скорее по-доброму – и мотает головой из стороны в сторону. Как это понимать вообще? — То есть, ты правда не хочешь помощи? — уточняет он на всякий случай, но Сону кажется, что тот продолжает издеваться. — Нет! — гордо заявляет Сону и подходит ближе, чтобы как следует разглядеть лицо этого наглеца – для того чтобы потом непременно пожаловаться на него и обходить стороной. — Вот и славненько, — незнакомец совершенно беззаботно разворачивается на носках и уверенно шагает прочь, вероятно, в сторону выхода из леса. Сону не остаётся ничего другого, кроме как стоять с открытым ртом и смотреть ему вслед. Телефон всё ещё мёртв, на экране – ничего. Наушники торчат в ушах только для вида. Музыка давно не играет. Солнце уже зашло, и скоро начнёт темнеть. — Чёрт, — коротко чертыхается он себе под нос, крепко зажмуривается, а затем срывается на неторопливый бег, пока незнакомец не скрылся за кустами. Сону догоняет его. Тот не выглядит ни капли удивлённым. Он просто спокойно продолжает путь по извилистым, протоптанным дорожкам. Что-то подсказывает Сону, что этот парень и с закрытыми глазами нашёл бы отсюда выход. В его уверенной и лёгкой походке есть что-то такое, словно он не по лесу идёт, а вышел за хлебом в магазин через дорогу. — Ты же сказал, что тебе не нужна помощь, — не упускает возможность съехидничать, но и не прогоняет его. — Не нужна, — Сону не отказывается от своих слов. Он пытается идти в ногу с незнакомцем. Тот шагает быстро, а Сону, привыкший передвигаться исключительно на машине, едва поспевает, — я просто подумал, что тебе может понадобиться компания, чтобы не было так скучно. И потом, я не собираюсь просто так отпускать тебя с моей фотографией. — Ох, спасибо, что спас меня от одиночества. Как бы я без тебя! — он притворно хватается за сердце, изображая драму. — И кто вообще сказал, что я фотографировал именно тебя? Или ты думаешь, что весь мир крутится вокруг твоей персоны? За этой оживлённой перепалкой Сону вдруг начинает узнавать знакомые деревья и кусты. Он облегчённо вздыхает. Значит, этот парень действительно ведёт его к выходу, а не в чащу леса, чтобы убить и закопать под первой встречной сосной. — Я, может, и избалованный городской ребёнок, но точно не тупой! — А вот это тоже не факт, — с усмешкой отвечает незнакомец. Сону злобно смотрит на него, и тот повторяет выражение его лица. — Тебе не идёт такой надутый вид. Сону закатывает глаза. На горизонте, наконец, появляется просёлочная дорога, и он, увлечённый весёлым спором, даже не замечает, что парень по-прежнему следует за ним. Прямо к его дому. Всю дорогу Сону чувствует на себе его взгляд, но делает вид, что не замечает этого. Они неожиданно оказываются возле знакомой калитки – той самой, из которой Сону несколько часов назад выходил в расстроенных чувствах. Сейчас, однако, раздражение куда-то пропало, и на улице, кроме них двоих, уже никого нет. — Вот мой дом, — сообщает Сону, когда они подходят ближе. В окнах виден мягкий, приглушённый свет. — О, — парень понимающе протягивает, — так ты внук бабули Ким? Сону ощущает глупый, но отчётливый укол ревности, услышав, что кто-то называет его бабушку так, кроме него самого. — Да. — Сону, значит, — парень будто пробует имя на вкус и выглядит так, словно уже знает о нём всё. — Мама мне все уши прожужжала. А ты, оказывается, вот какой. Почему-то именно сейчас Сону начинает смущаться. Он смотрит на дорогу, по которой они только что шли, и молчит несколько секунд, прежде чем задать вопрос, неожиданно вырвавшийся сам собой: — Как тебя зовут? Парень, похоже, ещё не привык к хаотичности Сону, поэтому немного теряется. — Пак Сонхун, и… — Ясно, — Сону перебивает, даже не дослушав. Он толком не расслышал имя, но уже прерывает его – просто из вредности. Они слушают тишину ещё секунд двадцать. Сону разглядывает носки своих новых кроссовок, купленных пару месяцев назад. — Приходи завтра в семь часов в лес, на то же место. Я, мои друзья и ещё несколько местных ребят устраиваем вечер у костра, — предлагает Сонхун. Сону не совсем понимает, почему, но просто кивает в ответ. — Если, конечно, ты сможешь найти дорогу, — добавляет Сонхун с насмешкой. Он снова не удерживается от поддразнивания, и это почему-то вызывает у Сону, глупую, но искреннюю улыбку. — Я приду, — твёрдо и уверенно говорит он. — Даже с разряженным телефоном? — Он к тому времени уже зарядится. — Сону закатывает глаза и смотрит в сторону, но уголки губ всё равно предательски поднимаются. — Ну да. Только не заблудись между кустами. — Очень смешно. Вообще-то, я почти не заблудился. — Потому что я тебя нашёл, — с фальшивым пафосом замечает Сонхун. — Ты следил за мной. В следующий раз прячь камеру тщательнее. Это разрывает цикл бесконечных препираний. Сонхун смеётся, чуть прикрывая рот рукой. Они замолкают, и между ними повисает странная, но не неприятная тишина. — А что вы вообще делаете? Там, у костра, — наконец спрашивает Сону. — Ничего особенного. Болтаем, жарим зефир, кто-то поёт под гитару. Ну, ты знаешь. Нет, он не знает. — Никогда не жарил зефир, — признаётся Сону и чувствует себя каким-то неправильным. — Никогда? — Сонхун изображает шок. — Теперь ты точно обязан прийти. Сону усмехается. Он найдёт дорогу, даже если на это уйдёт несколько часов. Просто чтобы доказать Сонхуну, что он не избалованный ребёнок и не глупый. Хотя, возможно, Сону больше доказывает это самому себе. — Тогда до завтра, — произносит Сонхун чуть тише, чем обычно. — До завтра, — Сону почти искренне улыбается и машет рукой на прощание. Он заходит во двор, закрывая за собой калитку, но с лица никак не сходит улыбка. Хотя, по сути, улыбаться уже и некому. Что ж, возможно, он даст этому месту ещё один шанс. Последний.