LOVE ME HARD

В какой-то момент его рука скользнула под расстегнутую ткань платья и обхватила её талию. Контакт с его кожей — обжигающе горячей на фоне ледяного шелка — стал последней каплей. Сакура не выдержала. Рваный, судорожный всхлип вырвался из её груди, и плотина рухнула. Саске мгновенно замер. Его пальцы перестали перебирать пуговицы, но он не убрал руки, чувствуя, как под его ладонью лихорадочно бьется её пульс. — Ты меня боишься? — Его шепот коснулся её уха, спокойный и пугающе проницательный. Вместо ответа Сакура просто разрыдалась, закрыв лицо руками. Нервы, натянутые до предела за этот бесконечный день, окончательно сдали. Она плакала навзрыд, плечи её сотрясались в конвульсиях, а свадебное платье, наполовину расстегнутое, медленно сползало с плеч, удерживаемое только его рукой на её талии. — Я… я переживаю, — она пыталась говорить сквозь рыдания, судорожно вытирая слезы ладонями, размазывая безупречный макияж. — Прости… я пытаюсь остановиться, я… я не знаю, как это. Мне страшно. На этот раз она не лгала. В этой стеклянной башне, вдали от ядовитого контроля матери и тяжелой руки отца, правда выплеснулась наружу. Ей было не просто страшно — она чувствовала себя загнанным зверем, которого загнали в угол, предварительно нарядив в кружева. Саске молчал несколько секунд. Затем он медленно, не терпя возражений, развернул её к себе лицом. Сакура не смела поднять глаз, уткнувшись лбом в его белую рубашку. Она ждала раздражения, ждала, что он велит ей замолчать, но вместо этого почувствовала, как его вторая рука легла ей на затылок, пальцы запутались в розовых волосах. Он приподнял её лицо за подбородок, заставляя посмотреть на него. В тусклом свете спальни его глаза казались угольно-черными провалами. Саске внимательно изучал её заплаканное лицо, мокрые ресницы и дрожащие губы. — Посмотри на меня, Сакура, — его голос был твердым, как гранит. — Ты не на допросе. Он большим пальцем стер черную дорожку туши с её щеки. — Я не собираюсь брать то, что мне отдают с таким ужасом. В этом доме не будет насилия. Если ты не готова — сегодня ничего не произойдет. Но я хочу, чтобы ты поняла одно: теперь ты — Учиха. А Учихи никогда не показывают свою слабость врагам. Он на мгновение задержал взгляд на её губах, и Сакуре показалось, что в его холодном облике на долю секунды промелькнуло что-то похожее на сострадание, скрытое за броней цинизма. — Иди в душ. Смой с себя этот день. И убери этот букет из седативных в своей крови — мне нужна живая жена, а не спящая кукла. Сакура замерла, не веря своим ушам. Он давал ей передышку. Он видел её насквозь — и таблетки, и страх, и даже тень Кизаши за её спиной. Но вместо того, чтобы воспользоваться её беспомощностью, он просто отошел, возвращая ей пространство. Саске не знал о перепалке в библиотеке. Для него Харуно были лишь алчными партнерами по бизнесу, аристократами с гнильцой, но он не догадывался, какими методами Кизаши вбивал покорность в свою дочь. Но Сакура знала. В её ушах уже звенел стальной голос отца, предвкушающий её провал. Она почти видела его перекошенное лицо: «Даже на это не способна? Просто раздвинуть ноги?!» Паника от возможной расплаты дома оказалась сильнее страха перед неизвестностью первой ночи. — Стой, — сорвалось с её губ, когда он уже готов был отстраниться. — Я… я приведу себя в порядок. Успокоюсь. Просто дай мне минуту. Она судорожно вытирала щеки, размазывая остатки косметики, и старалась унять дрожь, которая теперь казалась ей позорной. Она чувствовала себя беспомощной, раздавленной этим огромным пентхаусом и собственной никчемностью. — Я просто ничего не знаю. Вообще… — Она подняла на него полные боли глаза, и в этом вопросе была вся её уязвимость. — Это больно? Саске замер. В тусклом свете спальни он увидел её настоящую — не ту отстраненную скрипачку из собора и не дерзкую женщину у рояля. Перед ним был загнанный зверь, который припал к земле, ожидая последнего удара, но при этом отчаянно пытающийся выслужиться перед охотником. Он медленно сократил расстояние между ними. Его присутствие снова заполнило всё пространство, вытесняя кислород. Он не коснулся её, но Сакура ощутила исходящую от него тяжелую, подавляющую энергию. — Чем ты руководствуешься сейчас, Сакура? — его голос был тихим, вкрадчивым, как лезвие, скользящее по шелку. — Страхом? Желанием? Или, может быть… приказом? Он внимательно следил за её реакцией, замечая, как она вздрогнула при последнем слове. — Ты так отчаянно пытаешься «прийти в порядок» не ради меня. Ты боишься последствий, если эта ночь не состоится, — он слегка наклонил голову, и в его черных глазах вспыхнул опасный огонек. — В этом доме приказы отдаю я. И мой первый приказ тебе: перестань лгать хотя бы самой себе. Сакура затаила дыхание. Ей казалось, что он видит не только её дрожащие губы, но и тот самый синяк на бедре, который горел всё сильнее, и все те годы, что она провела под гнетом Харуно. — Я не хочу приказов, Саске, — прошептала она, и в её голосе впервые прорезалась не покорность, а горькая честность. — Я просто хочу, чтобы это закончилось. Чтобы завтрашний день наступил, и мне не пришлось больше бояться. Саске смотрел на неё долго, почти вечность. Затем его рука медленно поднялась, и на этот раз его пальцы не просто коснулись щеки, а властно обхватили её шею, не сжимая, но напоминая о том, кто здесь хозяин. — Завтрашний день наступит, — произнес он, и в его тоне промелькнуло нечто, похожее на темную клятву. — Но в этой постели не будет твоих родителей. Только ты и я. Ты понимаешь меня? — При чем здесь мои родители? — Сакура попыталась придать голосу твердость, но он предательски дрогнул. В голове вспышкой пронеслось лицо отца в полумраке библиотеки, хруст сжимаемых волос и тот тупой, сокрушительный удар рукоятью ножа. Бедро горело так, словно к нему приложили раскаленное клеймо. Она уже была Учихой по документам, но тень Кизаши Харуно всё еще стояла за её левым плечом, невидимая для мира, но осязаемая для неё. Саске притянул её ближе, почти заставляя уткнуться носом в ворот его рубашки. Он нависал над ней, монументальный и непроницаемый. — Ты их боишься? — спросил он, и в этом вопросе не было сочувствия, лишь холодный анализ. Сакура на секунду подняла на него взгляд. Черные глаза Саске казались бездонными колодцами, в которых тонула любая попытка солгать. Она тут же опустила голову, прячась за розовой завесой волос. — Я… не боюсь. Они хотят мне лучшего, — фраза прозвучала механически, как заученный с детства урок. Фальшь в её голосе была настолько очевидной, что Сакуре стало тошно от самой себя. Саске усмехнулся — коротко и зло. Он понял, что за этой покорностью скрывается не преданность, а застарелый, впитавшийся в кости ужас. — Хорошо. Иди ложись, — бросил он, отпуская её талию. Сакура замерла. Эти слова прозвучали не как приглашение, а как окончательный приговор. Она зажмурилась, чувствуя, как внутри всё заледенело. Если она сейчас уйдет в ванную и закроется там, завтра Мебуки вывернет её наизнанку. Если она не станет «женщиной Учихи» сегодня, отец найдет способ напомнить ей о цене молчания. Она сделала вдох, который ощущался как глоток битого стекла. Пальцы, всё еще дрожащие, поднялись к плечам. Сакура начала медленно стягивать узкие кружевные рукава. Ткань цеплялась за кожу, неохотно подчиняясь. Платье, лишенное поддержки корсета и пуговиц, медленно поползло вниз, шурша по бедрам, пока не опало к её ногам пышным белым облаком. Сакура осталась стоять перед ним в одном лишь тонком белье и белых чулках, удерживаемых кружевными подвязками. В этом холодном свете пентхауса она казалась выточенной из кости статуэткой — хрупкой, бледной и надломленной. Бедро пульсировало. Она стояла к нему боком, стараясь скрыть место удара, но лихорадочный блеск в глазах и то, как она обхватила себя руками, выдавало её с потрохами. Она пересиливала себя, каждый жест был борьбой с собственным телом, которое хотело сжаться в комок и исчезнуть. Саске молчал, наблюдая за этим актом отчаянного послушания. Он видел тонкое кружево, белизну кожи и ту самую дрожь, которую не могли скрыть никакие бриллианты Харуно. Он видел перед собой не невесту, а жертву, которая сама ведет себя на алтарь, лишь бы не возвращаться в руки прежних палачей. Она медленно опустилась на край кровати. Холодный чёрный шёлк простыней обжёг кожу, заставляя Сакуру вздрогнуть. Когда она наклонилась, чтобы расстегнуть тяжёлые замки на свадебных туфлях, её розовые волосы водопадом рассыпались по плечам, закрывая лицо от его взгляда. Пальцы плохо слушались, металл пряжек казался неподъёмным, но она упрямо продолжала, боясь поднять голову. Саске стоял в нескольких шагах. Он небрежным движением скинул пиджак на кресло и начал расстёгивать запонки. Ему было по-настоящему интересно, как далеко она сможет зайти, ведомая этим первобытным, впитанным с молоком матери страхом. Как долго она будет игнорировать крики собственного тела, лишь бы угодить родителям, лишь бы соответствовать той картинке «идеальной сделки», которую в неё вбивали годами. Он видел её насквозь. Она не слышала его слов, она не видела его самого — перед её глазами стояли призраки Харуно, диктующие каждый жест. Наконец туфли с глухим стуком упали на ковёр. Сакура, не глядя на мужа, скользнула вглубь огромной кровати. Её белоснежное бельё и кружевные подвязки на чулках резким, почти болезненным контрастом выделялись на фоне антрацитового шёлка постели. Она казалась крошечным светлым пятном в этой поглощающей темноте пентхауса. Сакура легла, подтянув колени чуть ближе к груди, стараясь сохранить хоть какое-то подобие личных границ. Боль в бедре при этом движении вспыхнула с новой силой, и она невольно закусила губу, чтобы не издать ни звука. Саске подошёл к кровати. Он расстегнул ещё несколько пуговиц на рубашке и сел на край, глядя на неё сверху вниз. В полумраке спальни его силуэт казался монументальным. — Ты выполняешь план, Сакура? — негромко спросил он, и в его голосе прозвучала опасная смесь насмешки и холодного любопытства. — Тридцать пуговиц, туфли, шёлковые простыни. Что дальше по списку твоей матери? Имитация страсти? Или ты просто закроешь глаза и будешь ждать, пока всё закончится? Сакура замерла, глядя в панорамное окно на огни Манхэттена, которые двоились из-за невыплаканных слёз. Она чувствовала, как матрас прогибается под его весом, и этот физический факт пугал её больше, чем все угрозы Кизаши. Она была здесь. В его постели. И пути назад больше не было. — О чем ты? — прошептала она, отводя взгляд в сторону панорамного окна. Голос её звучал тускло, безжизненно. Она отчаянно цеплялась за маску непонимания, надеясь, что если она будет притворяться достаточно долго, реальность пощадит её. Саске почувствовал, как внутри закипает холодная, колючая злость. Его раздражала эта игра в «идеальную жертву», эта непробиваемая стена фальши, которую возвели вокруг неё Харуно. Он резким движением взобрался на середину кровати, нависая над ней всей мощью своего тела. — Не понимаешь? Что ж, ладно. Ложись, — бросил он. Сакура инстинктивно вжалась в матрас, оказываясь прямо под ним. Её тело под его весом превратилось в натянутую струну, готовую лопнуть в любой момент. Дрожь, которую она так пыталась скрыть, теперь стала неистовой — он чувствовал каждое содрогание её кожи сквозь тонкую ткань своей рубашки. — Ты действительно думаешь, что я дурак? — его голос вибрировал у самого её лица, заставляя Сакуру наконец поднять на него глаза. В этом взгляде столкнулись его ледяная проницательность и её первобытный, парализующий ужас. Саске медленно провел ладонью по её ноге, выше края кружевного чулка. Сакура вздрогнула так сильно, словно её ударило током, и на долю секунды попыталась отдернуть ногу, но он не позволил. Его пальцы наткнулись на участок кожи, который был ощутимо горячее остального тела. Саске заметил, как зрачки Сакуры расширились от резкой вспышки боли, а дыхание перехватило. Не говоря ни слова, он жестко дернул вниз край белого шелкового чулка, обнажая бедро. На бледной, почти фарфоровой коже уже отчетливо проступал массивный кровоподтек. Пятно было багрово-синим, набрякшим, и было ясно — к завтрашнему утру оно станет иссиня-черным. Саске узнал бы этот след из тысячи: след от тяжелого, тупого предмета. След «воспитания». Сакура зажмурилась, чувствуя, как по щекам снова покатились слезы. Ей было невыносимо стыдно — не за синяк, а за то, что её тайна, её позор и слабость были так грубо выставлены на свет в этой стерильной спальне. Она ждала брезгливости или новых вопросов, но больше всего боялась, что он нажмет на это место, закрепляя свою власть над ней. — Вот оно что, — выдохнул Саске, и в его голосе больше не было злости. В нем прозвучало нечто гораздо более опасное — осознание того, какую цену она платит за это замужество. Сакура сжала простыни в кулаках, ожидая вердикта. В Нью-Йорке шрамы были признаком поражения, а она сейчас чувствовала себя абсолютно проигравшей. Галлюцинации снова заплясали по краям зрения: ей казалось, что стены спальни становятся кроваво-красными, а синяк на её ноге превращается в живое, пульсирующее существо. — Пожалуйста... — еле слышно выдавила она, не открывая глаз. — Не надо. Просто... сделай то, ради чего мы здесь. Её отчаяние было почти осязаемым, густым и липким, как ночной туман над Гудзоном. Она была готова на всё, лишь бы этот осмотр её ран закончился. Саске не убрал руку. Его пальцы замерли в миллиметре от пылающей кожи, и это неподвижное присутствие пугало Сакуру больше, чем если бы он ударил её снова. В спальне стало так тихо, что было слышно, как гудит ветер за панорамным стеклом пентхауса. — Когда он это сделал? — Его голос был тихим, лишенным интонаций, но в этой пустоте крылась угроза, от которой кровь стыла в жилах. — И не смей мне врать, Сакура. Ты не в том положении, чтобы играть со мной в прятки. Сакура судорожно глотнула воздух. Её разум, отравленный годами послушания, мгновенно выстроил оборонительную линию. Она научилась лгать так же виртуозно, как играть на скрипке: без фальшивых нот, с каменным лицом. — Нет... просто сделай это и всё, — прошептала она, стараясь не смотреть ему в глаза. — Я ударилась сегодня об стол в библиотеке. Там было темно, когда мы вошли с мамой. Саске, это просто случайность. Ложь соскользнула с её губ привычно и гладко. Она верила, что если повторит это достаточно уверенно, он отступит. Ей нужно было, чтобы он просто выполнил свою роль мужа, чтобы этот позорный день наконец сгорел в темноте ночи. Саске усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли веселья. Он видел, как она дрожит, как её зрачки хаотично мечутся под веками. Он знал, как выглядят следы от углов стола, и как выглядят следы от методичных ударов. — Об стол, значит, — повторил он, внезапно сокращая расстояние между их лицами так, что она почувствовала запах виски и сандала. — Ты защищаешь его даже сейчас, когда он продал тебя мне, как надоевшую вещь. Он навис над ней, блокируя любую возможность побега. Сакура чувствовала его тяжесть, его власть, и в какой-то момент в её сознании всё перемешалось: страх перед отцом, страх перед Саске и ломка от седативных превратились в один сплошной кошмар. Она больше не хотела бороться. — Пожалуйста... просто закончи это, — её голос сорвался на хрип. Саске смотрел на её разбитое лицо, на синяк, который был клеймом её прошлого, и на белое кружево, которое должно было символизировать чистоту, а стало лишь упаковкой для раненого зверя. В его глазах вспыхнуло темное, необузданное пламя. Если она хочет, чтобы он был её мужем, если она так отчаянно ищет финала этого дня — он его ей даст. Но не так, как этого ждал Кизаши Харуно. Он грубо перехватил её запястья, прижимая их к чёрному шёлку подушек над её головой. — Ты хочешь, чтобы это закончилось? Хорошо, — выдохнул он ей в губы. — Но запомни, Сакура: с этого момента ты принадлежишь не Харуно. Ты принадлежишь мне. И каждый шрам на твоем теле теперь — моё дело. Он накрыл её губы поцелуем — жестким, властным, не оставляющим места для галлюцинаций. Сакура зажмурилась, чувствуя, как реальность окончательно уходит из-под ног. В этот момент она поняла, что её молитвы о тишине не были услышаны. Буря только начиналась. Сакура ответила на поцелуй. Сначала несмело, почти механически, но когда его язык коснулся её губ, что-то внутри неё надломилось. Она всё ещё дрожала — мелкая, лихорадочная дрожь била её тело, но теперь это был не только страх. Это был шок системы. Она не знала этого мужчину, не знала его запаха, его привычек или того, что скрывается за его ледяным спокойствием, но сейчас он был единственной реальностью в этом стеклянном склепе. Ей казалось, что так, наверное, спят с незнакомцами из баров — когда отчаяние перевешивает здравый смысл, и ты позволяешь чужаку войти в свою жизнь и в своё тело, лишь бы на мгновение перестать быть собой. Вторая рука Саске собственнически расположилась на её талии, притягивая девушку вплотную к своему раскалённому телу. Сакура ощутила резкий контраст между прохладным шёлком простыней под спиной и обжигающим жаром его кожи. Когда он оторвался от её губ и спустился поцелуями к шее, опаляя дыханием чувствительную зону под самым ухом, Сакура невольно охнула. Этот звук был тихим, почти жалобным, но он ознаменовал момент, когда её тело предало разум. Внизу живота завязался тугой, горячий узел. Тело, истощённое стрессом и таблетками, внезапно отозвалось странным, неизведанным чувством — тягучим, тяжёлым удовольствием, которое пронзило её до самых кончиков пальцев. Это пугало её больше, чем побои отца. Она не была готова к тому, что в этом браке, построенном на крови и деньгах, её плоть может отозваться на прикосновения палача. Сакура выгнулась навстречу его руке, неосознанно ища больше этого нового, запретного тепла. Её пальцы, до этого судорожно сжимавшие простыни, впились в плечи Саске, сминая дорогую ткань его рубашки. Галлюцинации на периферии зрения сменились вспышками белого шума. Музыка, всегда звучавшая в её голове, превратилась в одну-единственную низкую ноту, вибрирующую где-то в позвоночнике. Она была напугана, дезориентирована, но в то же время — впервые за этот бесконечный день — она чувствовала себя живой. Остро, болезненно, до крика живой. Саске почувствовал эту перемену. Он замедлился, его поцелуи стали более глубокими, долгими, словно он пил её страх, превращая его в нечто иное. — Вот так, Сакура, — прошептал он ей в самую кожу, и его голос вибрировал прямо у неё внутри. — Чувствуй это. Здесь нет никого, кроме нас. И Сакура, закрыв глаза, окончательно провалилась в эту бездну, позволяя незнакомцу, ставшему её мужем, вести её туда, где боль и наслаждение становились неразличимы. Саске чувствовал её растерянность каждой клеткой своего тела. Он понимал, что за внешней аристократической выправкой и талантом скрывается абсолютная пустота опыта, заполненная лишь страхом и строгими запретами. Ей нужно было время, нужны были ласки, которые помогли бы её разуму догнать тело, уже начавшее плавиться под его руками. Сакура не понимала, что с ней происходит. Жар разливался по венам, превращая кровь в жидкий свинец. Она судорожно вцепилась в плечи этого мужчины — человека, чьё имя ещё вчера было для неё лишь далёким громом, — и чувствовала, как внутри всё завязывается в невыносимо тугой узел. Когда его ладонь накрыла её грудь сквозь тонкое, почти невесомое кружево бюстгальтера, Сакура вспыхнула. Густой румянец залил её щеки, шею и грудь, становясь видимым даже в приглушённом свете спальни. Это было бесстыдно, это было слишком интимно. Но когда он начал медленно и властно мять податливую плоть, из её горла вырвалось непроизвольное мычание. Она зажмурилась так сильно, что за веками заплясали искры. «Боже, что мне делать? Куда деть руки? Как дышать?» — паника смешивалась с острым, пугающим удовольствием. Она ощущала, как её внутренние органы странно сжимаются, откликаясь на каждое движение его пальцев. Это не было похоже на музыку, к которой она привыкла; это была первобытная, хаотичная симфония, где она была не дирижёром, а инструментом в руках мастера. Саске не торопился. Он наблюдал за тем, как её тело предаёт её воспитание, как кружево натягивается под его ладонью. Его губы снова нашли её шею, оставляя влажный след, который тут же остывал под потоком воздуха из кондиционера. — Не думай, Сакура, — его голос, низкий и вибрирующий, прозвучал почти над самым её ухом. — Просто чувствуй. Твоё тело знает больше, чем твои родители когда-либо позволяли тебе признать. Он спустился ниже, и его зубы осторожно прихватили кожу на её ключице, заставив Сакуру выгнуться и втянуть воздух сквозь стиснутые зубы. Она чувствовала себя абсолютно беззащитной, раздетой не только физически, но и духовно. В этом пространстве между чёрным шёлком и его горячей кожей больше не существовало Нью-Йорка, кланов или долга. Оставался только этот странный, пугающий резонанс, который заставлял её желать большего, даже если её разум продолжал кричать о позоре. Она приоткрыла глаза, встречаясь с его тёмным, сосредоточенным взглядом. В нём не было жалости, но было нечто, что заставило её пальцы расслабиться и скользнуть к его затылку, зарываясь в жёсткие чёрные волосы. Она всё ещё не знала, что делать, но инстинктивно начала доверять ритму, который он ей навязывал. Саске не отводил взгляда от её лица, фиксируя каждую перемену, каждую вспышку нахлынувших чувств. Когда его рука медленно скользнула вниз, замирая у самого края белого кружева, Сакура перестала дышать. Мир сузился до этой точки соприкосновения. Пальцы Саске уверенно проникли под ткань, коснувшись разгорячённой, влажной плоти. Сакура шумно выдохнула, голова её откинулась на чёрный шёлк подушек, а веки судорожно сомкнулись. — О чёрт... — сорвалось с её губ прежде, чем она успела выставить привычный барьер самоконтроля. Она тут же прикусила губу, осознав, насколько вульгарно и откровенно это прозвучало, но было уже поздно. Маска аристократки была разбита вдребезги. Когда Саске медленно ввёл пальцы, пробуждая внутри неё волну, с которой она не могла справиться, из её горла вырвался звук, похожий на тихий, изломанный стон. Саске продолжал ласки, не давая ей опомниться, переводя поцелуи на её шею и ключицы. Его губы обжигали, а движения руки внутри неё становились всё более уверенными и ритмичными. Сакура чувствовала, как её тело, годами дрессированное быть холодным и безупречным, теперь предательски плавится. — Боже... — вырвалось у неё, и этот шёпот был полон неверия. Кожа горела. Это был не тот жар от побоев отца или лихорадки от таблеток. Это был чистый, первобытный пожар желания, который лишал её воли. Сакура металась по простыням, её пальцы судорожно впивались в его плечи, а бедра неосознанно подавались навстречу его руке, ища избавления от этого сладкого, невыносимого напряжения. Ей казалось, что она падает с крыши этого самого небоскрёба, и единственное, что удерживает её от окончательного крушения — это хватка Саске. Галлюцинации окончательно отступили, сменившись ослепительно-белым светом в сознании. В этом моменте она больше не была скрипачкой, не была Харуно, не была заложницей сделки. Она была просто женщиной, чьё тело впервые в жизни кричало о том, что оно живое. Саске приподнялся, нависая над ней, и в его взгляде, обычно таком холодном, теперь читалось тёмное, хищное торжество. Он видел, как она ломается под его ласками, как её «кукольное» безразличие сгорает в огне, который он сам и разжёг. — Смотри на меня, Сакура, — прошептал он, и его голос был подобен грому в тишине спальни. — Забудь всё, чему тебя учили. Сегодня твоя музыка звучит только для меня. Стыд всё ещё обжигал её изнутри. Сакура видела этого человека впервые в жизни, их разделяли годы отчуждения и холодный расчет семейных кланов, а сейчас она лежала перед ним, лишенная последней защиты. Когда Саске окончательно снял с неё белое кружево, она почувствовала себя беззащитной, как обнаженный нерв. — Смотри на меня. Говори со мной и слушай своё тело, — его голос звучал не как приказ, а как якорь в бушующем океане. Он не стал медлить, не давая панике снова завладеть её разумом. Саске начал медленно входить в неё, заполняя собой всё её пространство. Сакура вскрикнула — не от боли, а от оглушительного, распирающего чувства полноты, к которому она не была готова. Она вцепилась в его плечи, ногти впились в напряженные мышцы, а тело сотрясала мелкая, лихорадочная дрожь. — Тише, Сакура... дыши, — прошептал он, замирая и давая ей привыкнуть к себе. Он не продолжал движение, пока не почувствовал, что её судорожный вдох сменился более глубоким. Саске накрыл её ладони своими, переплетая их пальцы и прижимая её руки к подушкам. Его близость была подавляющей, но в этом жесте было нечто, что заставило её сердце замедлить свой бешеный бег. — Расслабься. Я никуда не тороплюсь, — он коснулся лбом её лба, глядя прямо в изумрудные глаза, подернутые пеленой слез и шока. — Это только начало. Мы здесь одни. Он начал двигаться — медленно, по-хозяйски, с каждым толчком вытесняя из её головы остатки мыслей о родителях, о долге и о завтрашнем дне. Сакура чувствовала, как по телу расходится тяжелая, густая волна жара. Боль в бедре, так мучившая её весь вечер, внезапно отступила на задний план, померкнув перед этим новым, всепоглощающим ощущением. Она начала отвечать ему, сама того не осознавая. Её бедра непроизвольно качнулись навстречу, ловя его ритм. Звуки спальни — их сбивчивое дыхание, шорох шёлка и приглушенный гул города за окном — слились в единую симфонию, которую она никогда раньше не играла. — Саске... — выдохнула она его имя, и в этом звуке было больше доверия, чем во всем её предыдущем существовании. Он целовал её, заглушая её тихие стоны, и Сакура наконец закрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом моменте. Она больше не была «бракованным товаром» или «инструментом сделки». В руках этого холодного, опасного мужчины она впервые почувствовала, что её тело принадлежит только ей — и ему. Пентхаус над Гудзоном стал их крепостью, где в темноте ночи рождалось нечто, что не было прописано ни в одном брачном контракте. Сакура ощущала его вес всей поверхностью своей кожи. Тело Саске, мускулистое и напряженное, нависало над ней, заполняя собой весь мир. Где-то на самой периферии сознания, словно эхо из другой жизни, пронеслась отрезвляющая мысль: *«Я сплю с человеком, которого вижу впервые...»* Но этот голос разума был мгновенно заглушен новым, мощным толчком, который отозвался во всем теле дрожью. Она чувствовала собственную влажность, чувствовала, как легко он входит в неё, и в голове мелькал лишь один вопрос: *«Так и должно быть? Неужели он сделал это с моим телом всего за один вечер?»* Но наслаждение росло с геометрической прогрессией, выжигая остатки сомнений. Саске перехватил её запястья одной рукой, прижимая их к подушке над головой. Эта легкая, властная грубость неожиданно отозвалась в Сакуре диким восторгом. Ей нравилось подчиняться этому ритму, нравилось чувствовать себя полностью в его власти. Толчки становились всё более глубокими и резкими. Сакура, потеряв всякий стыд, то раздвигала ноги шире, то закидывала их ему на бёдра, стараясь притянуть его к себе ещё ближе, вобрать его в себя до самого предела. — Саске... Саске! — её крик сорвался на хрип. Она выгибалась в спине, подставляя шею под его жаркие поцелуи. Воздуха катастрофически не хватало, но это было «хорошее» удушье — то, от которого кружится голова и реальность распадается на тысячи ярких искр. Сакура кусала губы, стараясь сдержать громкие стоны, но они всё равно вырывались наружу, превращаясь в приглушенные вскрики. Саске не отрывал от неё взгляда. Он видел, как её изумрудные глаза затуманились экстазом, как розовые волосы разметались по чёрному шёлку, создавая нимб вокруг её лица. Он чувствовал, как её тело обхватывает его, пульсируя в такт его движениям. — Смотри на меня, Сакура, — прорычал он, и его голос был полон первобытной страсти. — Только на меня. Он увеличил темп, доводя её до грани. В этом танце плоти больше не было места Харуно, не было места страху перед отцом или матерью. Осталась только эта неистовая энергия, бьющая через край. Сакура чувствовала, как внутри неё натягивается невидимая струна, вибрируя всё сильнее, пока, наконец, она не лопнула, осыпая её сознание ослепительным белым светом. Она закричала его имя, впиваясь ногтями в его предплечья, когда первая в её жизни волна оргазма захлестнула её, лишая сил и заставляя мир вокруг окончательно исчезнуть в объятиях ночного Манхэттена. Эхо её последнего крика ещё дрожало в воздухе, а сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица, когда реальность ледяным душем обрушилась на Сакуру. Она всё ещё тяжело дышала, её тело горело от недавней близости, но Саске уже отстранился. Он поднялся с кровати, и это движение было резким, почти отталкивающим. В полумраке спальни его силуэт снова стал холодным и недосягаемым, как скала. Сакура лежала на чёрном шёлке, чувствуя себя до ужаса беззащитной в своей наготе, пока он молча приводил себя в порядок. Саске наклонился к её уху. Его дыхание, ещё недавно обжигающее, теперь казалось морозным. — Можешь считать, что ты выполнила свой долг, — произнёс он низким, лишённым эмоций голосом. Эти слова ударили сильнее, чем рука отца в библиотеке. В них не было ни капли той страсти, которую они только что делили. Саске злило то, как она отчаянно цеплялась за свою ложь, как подставляла тело по приказу, даже если её естество кричало об обратном. Он показал ей, как может быть «по-другому», но её упорное нежелание довериться ему, её верность призракам Харуно вызвали в нём лишь холодное презрение. Он подхватил свой пиджак, висевший на спинке кресла, и, не оборачиваясь, вышел из спальни. Щелчок закрывшейся двери прозвучал в тишине пентхауса как окончательный приговор. Сакура осталась одна. Она лежала в центре огромной кровати, глядя в потолок, и не могла пошевелиться. Что только что произошло? Всего несколько минут назад ей казалось, что она обрела спасение в его руках, что её тело наконец-то заговорило на языке, свободном от боли и страха. А теперь... «Долг», — это слово пульсировало в голове в такт боли в бедре, которая вернулась с новой силой. Он просто ушёл. Оставил её одну в этой стеклянной башне, забрав с собой то странное тепло, которое она только-за только начала ощущать. Пустота, которая всегда жила внутри Сакуры, вдруг расширилась, поглощая остатки наслаждения. Она снова почувствовала себя инструментом — хорошо настроенным, умело использованным, но всё ещё неодушевлённым предметом в чужой игре. Она натянула край простыни до подбородка, стараясь согреться, но холод шёл изнутри. Ночной Нью-Йорк за окном продолжал сиять, равнодушный к её маленькой трагедии. Сакура закрыла глаза, и из-под веков скатилась одинокая слеза, исчезая в чёрном шёлке постели. Она выполнила долг. Она выжила. Но почему тогда ей казалось, что сегодня она потеряла гораздо больше, чем приобрела? Утро ворвалось в спальню безжалостным потоком света. Панорамные окна, которые ночью казались порталом в бездну, теперь открывали вид на ослепительно яркий Нью-Йорк. Солнце поднималось над горизонтом, золотя верхушки небоскребов и отражаясь от глади Гудзона, но для Сакуры этот свет был лишен тепла. Она проснулась от тянущей боли во всём теле. Каждое движение отдавалось ломотой в мышцах — непривычное, тяжелое ощущение после первой ночи. Но стоило ей пошевелиться, как бетонная плита реальности придавила её к матрасу. Она одна. Чёрный шёлк простыней с другой стороны кровати был идеально гладким и холодным. Саске ушел давно, возможно, сразу после того, как бросил ей те слова о «долге». В огромном пентхаусе царила такая тишина, что Сакуре стало страшно дышать. В голове всплыло расписание: репетиция. Через неделю её ждал выход на сцену Метрополитен-опера — место, о котором мечтают тысячи, где она должна была подтвердить свой статус первой скрипки. Музыка всегда была её спасением, её единственным миром, где она чувствовала контроль. Но сейчас смычок казался ей неподъемным. Она лежала, натянув одеяло до самого подбородка, и сверлила взглядом дверь спальни. Страх, липкий и иррациональный, сковал её конечности. «Что мне делать? Просто встать? А если он там, за дверью?» — мысли метались, как испуганные птицы. Её бросало в жар от одной мысли о том, что Саске может зайти и увидеть её — обнаженную, растрепанную, со следами вчерашней страсти на бледной коже. В доме Харуно её учили, что нагота — это уязвимость, а уязвимость — это повод для удара. И хотя Саске обещал, что насилия не будет, его вчерашний холодный уход оставил на её душе свежий рубец. Сакура зажмурилась, пытаясь вызвать в памяти мелодию, которую ей предстояло играть, но вместо скрипичных пассажей в ушах стоял его низкий голос: «Можешь считать, что ты выполнила свой долг». Господи, как ей выйти из этой комнаты? Как посмотреть ему в глаза после того, как она кричала его имя, теряя остатки гордости? Она чувствовала себя брошенным инструментом, который мастер использовал, проверил на прочность и отложил в сторону, потеряв интерес. Ей нужно было встать, найти свою одежду, собраться и поехать в театр, но сейчас самым безопасным местом в мире казался этот чёрный шёлк, пахнущий сандалом и её собственным поражением. Сакура заставила себя подняться. Ступни коснулись холодного пола, и она вздрогнула, поспешно обматываясь чёрной шёлковой простынёй, словно та могла защитить её от реальности. Она металась по спальне, дезориентированная и напуганная, чувствуя себя запертой в чужой, идеально спроектированной клетке. Простыня, закреплённая узлом над грудью, мешала идти, но Сакура не смела её отпустить. Она дёргала ручки дверей одну за другой. Первая вела в пустой шкаф, пахнущий лаком и пустотой. Вторая открыла огромную гардеробную — её вещи уже были здесь, аккуратно развешенные между костюмами Саске, как захваченные трофеи. Наконец, третья дверь привела её в ванную комнату — царство мрамора и хрома. Сакура зашла в душевую кабину, включила воду на максимум и встала под горячие струи, даже не снимая простыни. Ткань мгновенно потяжелела, облепив тело, но ей было всё равно. Она закрыла лицо руками и зарыдала — беззвучно, содрогаясь всем телом. Горячая вода стекала по бледной коже, омывая место удара на бедре. Синяк налился зловещей чернотой, пульсируя в такт её разбитому сердцу. Нога болела, напоминая о том, что даже здесь, в восьмидесяти этажах над землёй, тени прошлого не отпускают её. Внезапно пар в душевой стал слишком густым, почти осязаемым. Сакура открыла глаза, вытирая слёзы, и её сердце пропустило удар. Там, прямо перед ней, сквозь пелену горячего тумана, стояла женщина. Она была в таком же ослепительно белом свадебном платье, как и Сакура вчера. Но кружево на груди и шее было залито чем-то тёмным. Из её рта и носа медленно текла густая, алая кровь, пачкая безупречную ткань и превращая невесту в жуткое видение из ночного кошмара. Сакура забыла, как дышать. Лёгкие словно окаменели. Её и раньше мучили галлюцинации — отголоски переутомления, побоев и бесконечных таблеток, — но никогда они не были настолько живыми, настолько пугающе детальными. Женщина в белом молчала, но её пустые глаза смотрели прямо в душу Сакуры, отражая всё её отчаяние. — Это неправда... тебя нет... — прошептала Сакура, вжимаясь спиной в холодный кафель стены. Вода продолжала шуметь, смешивая горячие струи с холодным потом, выступившим на лбу. Она зажмурилась, считая до десяти, надеясь, что когда откроет глаза, видение исчезнет. Но образ окровавленной невесты стоял перед ней, как негласное предупреждение о том, что ждёт каждую женщину, входящую в этот мир через насилие и ложь. Сакура сползла по стене вниз, обхватив колени руками. Горячая вода била ей в затылок, но внутри она вся леденела от ужаса. Психоз, который она так долго подавляла, наконец прорвался наружу именно тогда, когда защищаться было нечем. — Погибель... — голос призрака прозвучал не в ушах, а словно внутри самой черепной коробки Сакуры. Глухой, булькающий звук, будто слова пробивались сквозь заполняющую горло кровь. Сакура задрожала так сильно, что зубы застучали. Она судорожно закрыла глаза, до боли растирая веки тонкими пальцами с безупречным черным маникюром. Она пыталась убедить себя, что это лишь побочный эффект отмены седативных, что мозг, доведенный до исступления вчерашними событиями, просто дает сбой. Но галлюцинация не исчезала. В горячем паре ванной комнаты, среди ароматов дорогого мыла и мятного геля для душа, внезапно и отчетливо запахло железом. Сырым, тяжелым запахом свежей крови. Этот запах забивался в ноздри, вызывая приступ тошноты. Женщина в белом стояла неподвижно, и в её чертах Сакура с ужасом узнавала искаженное отражение самой себя — те же скулы, тот же изгиб губ, только мертвенно-бледный и изуродованный багровыми потеками. Кожа Сакуры покрылась болезненными мурашками, несмотря на бьющие в спину горячие струи воды. Холод пробирался под ребра, вымораживая внутренности. — Какая погибель? — прошептала она, не открывая глаз. — Кто ты? О чем ты говоришь? Она не понимала, было ли это предупреждение о её будущем с Саске, или же её разум визуализировал ту часть её души, которую вчера окончательно растоптали. «Погибель» — слово вибрировало в воздухе, перекрывая шум воды. Означало ли это физическую смерть или нечто худшее — окончательное превращение в такую же безмолвную, окровавленную куклу без воли и права на крик? Сакура чувствовала, что сходит с ума. В этой роскошной ванной, в самом сердце Нью-Йорка, она была заперта наедине со своим безумием. Она боялась открыть глаза, боясь увидеть, что женщина подошла ближе. — Уходи... уходи... — Сакура сжалась в комок на полу душевой, обнимая себя за плечи. Мокрая черная простыня тяжелым грузом тянула вниз, словно пытаясь утопить её прямо здесь. Внезапно дверь в ванную комнату открылась. Звук щелчка замка разрезал тишину, и Сакура вскрикнула, резко распахнув глаза. Пар всё еще клубился вокруг, но место, где стояла окровавленная невеста, было пусто. Только капли воды стекали по стеклу, напоминая дорожки слез. — Сакура? — голос Саске, низкий и подозрительный, донесся из-за матового стекла душевой кабины. — Ты там уже час. Что происходит? В голове гулким эхом отозвалось: «Час?». Неужели она просидела на полу душевой так долго, провалившись в кровавые видения собственного безумия? — Я... чёрт, — сорвалось у неё с губ. Голос дрожал, но она изо всех сил старалась придать ему обыденное звучание. — Я всегда в душе так долго. Вода расслабляет... Прости, я не хотела никого беспокоить. Сакура нагло врала. Она буквально выпала из реальности, парализованная видом женщины в подвенечном платье, чья кровь, казалось, до сих пор стояла у неё перед глазами. Саске стоял по ту сторону матового стекла. Он не видел её лица, но заметил край мокрой чёрной простыни, который безжизненным пятном торчал из-под стеклянной двери кабины. Это выглядело странно, почти пугающе, но он молчал, ожидая объяснений. В этот момент Сакура поняла: ей нужно срочно взять себя в руки, иначе он решит, что его жена окончательно лишилась рассудка в первую же ночь. Она трясущимися пальцами развязала узел на груди. Тяжёлая, пропитанная водой ткань с глухим шлепком упала на пол. Только сейчас до неё дошло, что она всё ещё в кружевном бюстгальтере и чулках — промокших насквозь, липких и жалких. — Так всё нормально? — его голос прозвучал тише, но в нём всё ещё слышались стальные нотки подозрительности. — Да! Да, всё хорошо. Я уже выхожу, скоро уезжаю на репетицию, — Сакура заговорила быстрее, пытаясь заболтать свой страх. — Эм... извини за простыню. Идиотская привычка. Я всё высушу... Я с детства так делаю. Мама говорит, года в пять это началось... Это была полуправда. С пяти лет Сакура действительно тащила в ванную вещи, за которые можно было спрятаться, — обычно это был её плюшевый мишка, которого она прижимала к себе, пока вода смывала слёзы после строгих уроков Кизаши. Но простыня? Это была новая степень защиты от мира Учих. — С пяти лет носишь в душ постельное бельё? — в голосе Саске промелькнуло нечто похожее на горькую усмешку, смешанную с недоумением. — Не бельё... просто вещи, — быстро поправила она, выключая воду. Тишина, наступившая в ванной, показалась ей оглушительной. — Я сейчас выйду. Пожалуйста... дай мне минуту. Она стояла в пустой кабине, дрожа от холода, который теперь пробирал до костей. Образ женщины исчез, но запах железа, казалось, навечно въелся в её кожу. Сакура лихорадочно соображала: как выйти к нему, как скрыть синяк, как не сорваться на крик, когда он снова посмотрит на неё этим своим пронизывающим взглядом? Она была Учихой меньше суток, но её «погибель», о которой шептал призрак, уже начала обретать чёткие контуры. — Выходи, — коротко бросил Саске. Его голос, усиленный акустикой мраморных стен, прозвучал властно, не допуская возражений. Сакура замерла, прижав ладони к мокрому стеклу кабины. Сердце забилось где-то в самом горле. — При тебе? — прошептала она, и в этом вопросе было столько же страха, сколько и детской растерянности. — Это... неправильно. Лет двадцать в ванной никого не было, когда я выходила. — У тебя и секса до вчерашнего дня не было, так что с того? Выходи. Его прямолинейность ударила наотмашь. Сакура вспыхнула, чувствуя, как лицо и шея заливаются краской. Пока ещё шумела стекающая в поддон вода, она дрожащими пальцами расстегнула крючки мокрого бюстгальтера и бесшумно опустила его на пол, в кучу с тяжёлой простынёй. Оставить на себе промокшие чулки было безумием, но она решила, что скажет, будто просто забыла о них в тумане — лишь бы не стоять перед ним совсем беззащитной. Но синяк... Этот жуткий, наливающийся чернотой след от удара Кизаши никуда не делся. Он пульсировал на её бедре, как клеймо позора. Она медленно толкнула стеклянную дверь. Пар облаком вырвался наружу, окутывая её фигуру. Сакура вышла, едва прикрываясь руками, не смея поднять глаз. Холодный воздух пентхауса мгновенно заставил её кожу покрыться мурашками. Саске стоял у раковины, опершись на мраморную столешницу. Он не отвернулся. Его взгляд, тяжелый и внимательный, скользнул по её мокрым волосам, опустился к дрожащим плечам и неизбежно замер на бедре, где под белым кружевом промокшего чулка багровела гематома. Сакура чувствовала себя так, словно с неё заживо сдирают кожу. Это не было похоже на вчерашнюю страсть; сейчас, при ярком утреннем свете, её уязвимость казалась абсолютной. Ей хотелось закричать, закрыться полотенцем, исчезнуть, но она заставила себя стоять на месте. — Вот и твоя «случайность», — негромко произнес Саске, кивнув на её ногу. — Твой «стол в библиотеке» сегодня выглядит ещё хуже, Сакура. В его голосе не было жалости, только холодная констатация факта, которая резала больнее ножа. Сакура стояла перед ним — первая скрипка Метрополитен-опера, жена одного из самых влиятельных людей города, — и в глазах её снова заплясали тени женщины в кровавом платье. Она была сломлена, обнажена и смертельно напугана тем, что этот человек теперь видит всё: и её тело, и её ложь, и её безумие. — Пожалуйста... не смотри, — выдохнула она, и её голос сорвался на беззвучный плач. — Просто дай мне уйти на репетицию. Она ждала, что он рассмеется или начнет допрос, но Саске лишь молча протянул ей пушистое белое полотенце, не сводя глаз с её лица, словно пытаясь понять, что ещё она скрывает за этой маской идеальной покорности. Сакура молниеносно выхватила полотенце из его рук и обернула его вокруг себя, затягивая узел над грудью с такой силой, будто это была броня. Но облегчения это не принесло — мокрые, пропитанные ледяной водой чулки неприятно липли к ногам, напоминая о том, насколько нелепо она выглядит. Саске не шелохнулся. Он продолжал стоять у раковины, изучая её с тем самым видом, с каким коллекционеры осматривают поврежденный антиквариат. — Почему ты в чулках? — спросил он. Его голос был сухим, почти бесцветным, но вопрос хлестнул по нервам не хуже плети. — Они сразу намокли, и я как-то... забыла о них, — ответила Сакура. Она наконец нашла в себе силы поднять на него взгляд. Изумрудные глаза всё еще блестели от недавних слез, но в них, сквозь пелену шока, прорезалось слабое, лихорадочное упрямство. — Это допрос? Саске слегка наклонил голову, и на его губах промелькнула тень жесткой усмешки. — Для допроса ты слишком много врешь, Сакура. Это просто констатация факта: моя жена принимает душ в простыне и чулках, а потом утверждает, что «забыла» их снять. — Мои странности — это меньшее, что должно тебя волновать в этом браке, — огрызнулась она. Дрожь в голосе выдавала её страх, но она не могла больше позволять ему препарировать свою душу. — Ты получил свой «долг» вчера ночью. Разве этого недостаточно? — Долг не включает в себя созерцание твоего безумия в семь утра, — Саске сделал шаг вперед, вторгаясь в её личное пространство. Воздух в ванной, до этого теплый от пара, мгновенно остыл. — Если ты собираешься падать в обморок на сцене Метрополитен-опера из-за того, что моришь себя голодом или закидываешься таблетками, это станет моей проблемой. — Я не закидываюсь! — выкрикнула она, и её голос сорвался. — Я просто пытаюсь выжить в этом проклятом городе, где каждый, включая моего собственного мужа, ждет, когда я оступлюсь! Она стояла перед ним — мокрая, бледная, с огромным синяком на бедре и призраками в глазах. Расстояние между ними сократилось до предела. Сакура чувствовала жар, исходящий от его тела, и это пугало её больше, чем его холодные слова. Она ждала, что он ответит, но Саске лишь молча смотрел на неё, словно взвешивая, стоит ли вообще тратить силы на эту сломленную скрипачку. — Сними это мокрое тряпье, — наконец произнес он, кивнув на ноги. — И выходи завтракать. Через сорок минут за тобой приедет машина. Попробуй хотя бы сегодня не выглядеть как привидение. Он развернулся и вышел, оставив за собой запах дорогого одеколона и тяжелое чувство поражения. Сакура осталась одна, слушая, как капли воды с её волос с тихим стуком разбиваются о кафель. Перепалка закончилась, но война внутри неё только набирала обороты.