LOVE ME HARD

Мебуки Харуно ласково, но крепко взяла дочь под локоть, словно боялась, что та растворится в воздухе. Она повернулась к Саске с безупречной улыбкой светской дамы, в которой не было ни капли искренности. — Саске, ты позволишь мне украсть мою девочку на пару минут? Материнское сердце так соскучилось, а нам столько всего нужно обсудить, — пропела она. Саске на мгновение замер. Его взгляд, холодный и проницательный, скользнул по лицу Мебуки, а затем задержался на Сакуре. Он явно не хотел отпускать её из-под своего контроля, особенно сейчас, когда напряжение в зале можно было резать ножом. Однако правила этикета были превыше всего: отказать матери в праве поговорить с дочерью на глазах у всей элиты означало бы спровоцировать ненужные толки. Он коротко, неохотно кивнул, разжимая пальцы на её талии. — Разумеется. Но не задерживайте её надолго, Мебуки-сан. Вечер только начинается. Мебуки оттащила Сакуру в сторону, к одной из ниш, украшенных тяжелыми шторами и живыми цветами, где шум толпы становился тише. Как только они остались относительно одни, выражение лица матери мгновенно сменилось с восторженного на деловое и колючее. Она окинула Сакуру оценивающим взглядом, задерживаясь на вырезе платья и драгоценностях. — Выглядишь достойно, — бросила она, не тратя времени на нежности. — Учихи не поскупились. Но скажи мне главное, Сакура... Она наклонилась к самому уху дочери, и запах её тяжелых духов на мгновение перекрыл всё остальное. Сакура почувствовала, как внутри всё сжимается от отвращения. — Как всё прошло? У вас была... первая брачная ночь? Саске остался доволен? Сакура почувствовала, как кровь приливает к лицу, а затем мгновенно отливает, оставляя её бледной как полотно. Этот вопрос, заданный так обыденно, словно речь шла о покупке акций, ударил под дых сильнее любого синяка. Ей хотелось закричать, спросить мать, неужели её совсем не волнует, как Сакура себя чувствует, не страшно ли ей в этом чужом золотом склепе. Но она знала ответ. Харуно интересовал только результат. Сакура опустила глаза, глядя на свои руки в черном кружеве. Химический штиль от успокоительного помог ей сохранить лицо, хотя голос всё равно подвел бы её, если бы она попыталась заговорить. Она просто едва заметно, почти призрачно кивнула. Мебуки выдохнула, и на её лице отразилось неприкрытое облегчение, смешанное с торжеством. — Слава богу, — прошептала она, похлопав Сакуру по руке. — Это самое важное. Теперь твой статус закреплен окончательно. Кизаши будет доволен. Главное — будь послушной, Сакура. Саске Учиха — не тот человек, с которым можно играть в характер. Учись предугадывать его желания, и тогда наш союз... твой союз будет процветать. Сакура слушала это, и ей казалось, что она стоит на аукционном помосте, а мать просто проверяет качество проданного товара. «Первая скрипка», «лучшая ученица» — всё это было лишь оберткой. Настоящая цена была в том кивке, который она только что сделала. — Нам пора возвращаться, — холодно произнесла Сакура, высвобождая руку. — Саске не любит ждать. Она развернулась и пошла обратно к главному столу, чувствуя на спине довольный взгляд матери. Теперь она официально была «использована по назначению», и для семьи Харуно это было высшим достижением. Сакура шла вперед, чеканя шаг каблуками, и мечтала только об одном: чтобы этот бесконечный, фальшивый вечер поскорее закончился. Мебуки Харуно вернулась к мужу с сияющим лицом. Она едва заметно кивнула Кизаши, и в этом жесте было столько же триумфа, сколько в успешно закрытой многомиллионной сделке. Она подошла ближе к нему, делая вид, что поправляет запонку на его дорогом смокинге, и приглушенным, но полным удовлетворения голосом произнесла: — Можешь выдохнуть, Кизаши. Всё в порядке. Она подтвердила... У них всё случилось. Кизаши даже не повернул головы в сторону жены, продолжая сканировать зал своим тяжелым взглядом. Его лицо не дрогнуло, не озарилось радостью — он лишь слегка сузил глаза, словно проверяя отчетность. — Это её прямой долг, Мебуки, — холодно отозвался он, и в его голосе прозвучало ледяное пренебрежение. — Я был бы крайне удивлен, если бы она оказалась неспособна выполнить даже такую элементарную обязанность. Мы вложили в неё слишком много, чтобы она подвела нас в таких базовых вопросах. Сакура, стоявшая всего в паре шагов и принимавшая поздравления от какого-то мецената, услышала эти слова. Они вонзились в неё острее, чем любой упрек Саске. «Элементарная обязанность». «Базовый вопрос». В глазах отца она была не дочерью, не личностью и даже не музыкантом. Она была механизмом, который просто обязан был сработать правильно, чтобы не испортить репутацию бренда «Харуно». Мир на мгновение покачнулся. Сакура почувствовала, как её накрывает волна такой жгучей обиды и одиночества, что даже химическая броня успокоительного дала трещину. Она инстинктивно, почти неосознанно, сжала руку Саске, на которой покоилась её ладонь в кружевной перчатке. Сжала сильнее, чем требовал этикет — до белизны в костяшках, ища в нем, своем «надзирателе», хоть какую-то опору против этого ледяного безразличия родителей. Саске мгновенно почувствовал это изменение. Он не шелохнулся, продолжая светскую беседу, но его рука на её талии чуть ощутимее прижала её к своему боку. Он тоже слышал слова Кизаши. Он видел, как Сакура побледнела, превращаясь в призрака среди этого блеска. — Тебе нехорошо? — негромко, так, чтобы слышала только она, спросил Саске, склонившись к её уху. — Всё в порядке, — выдохнула она, не глядя на него. — Просто... слишком много голосов. Она стояла рядом с человеком, который купил её жизнь, и понимала страшную истину: человек, который её купил, сейчас относился к ней с большим вниманием, чем люди, которые её создали. И эта мысль была страшнее любого брачного контракта. Сакура Учиха продолжала улыбаться гостям, но внутри неё окончательно выжгло всё то детское и хрупкое, что еще надеялось на родительскую любовь. Теперь осталась только игра. Игра, в которой она обязана была победить — ради самой себя. — Мне нужно на минуту отойти, — произнесла Сакура, обращаясь к Саске. Её голос звучал на удивление ровно, хотя внутри всё вибрировало от напряжения. Он коротко кивнул, отпуская её руку, и Сакура направилась к выходу из зала. Она шла размеренно, чеканя каждый шаг, удерживая на лице маску холодного достоинства, пока сотни глаз провожали «госпожу Учиху» взглядами. Но стоило ей переступить порог дамской комнаты и убедиться, что за тяжелыми дверями она одна, маска треснула. Сакура лихорадочно вбежала внутрь. Воздуха катастрофически не хватало, корсет платья, казалось, превратился в железные тиски. Срывая на ходу кружевные перчатки, она бросилась к мраморной раковине. Дыхание было свистящим, рваным, сердце колотилось в горле, выбивая безумный ритм «Лакримозы». Она тяжело подняла голову, чтобы взглянуть в зеркало, и вскрикнула, захлебнувшись собственным ужасом. Из зеркала на неё смотрел монстр. По её подбородку, из носа и углов рта густыми темными струями текла кровь, заливая бордовый бархат платья, превращая его в черное месиво. Сакура поднесла дрожащие руки к лицу, желая коснуться этой теплой, липкой субстанции, почувствовать запах меди, который, казалось, уже заполнил всю комнату. Но за долю секунды до того, как её пальцы коснулись кожи, она увидела *её*. В отражении, прямо за её плечом, стояла девушка. Это была сама Сакура, но в белом венчальном платье, которое было буквально пропитано кровью, словно его окунули в чан с красной краской. Глаза призрака были пустыми, мертвыми, а подол платья тянулся по полу тяжелым кровавым следом. Ужас был настолько осязаемым, что Сакура зажмурилась, чувствуя, как реальность рассыпается на миллион острых осколков, впивающихся в мозг. Тишина в дамской комнате стала оглушительной. Она простояла так вечность — или всего пару секунд. Когда Сакура решилась снова открыть глаза, морок спал. Зеркало было чистым. Ни крови, ни призрака в белом. Перед ней стояла всё та же Сакура Учиха в безупречном бордовом бархате. Лицо было пугающе бледным, почти прозрачным, но макияж — профессиональный, стойкий — всё еще скрывал следы её внутреннего распада. — Это просто таблетки... это просто побочный эффект, — прошептала она, опираясь руками о холодный край раковины. Её всю трясло. Она поняла, что сознание больше не справляется с тем объемом лжи и давления, в который её погрузили. Она умирала в этом пентхаусе, умирала в этой семье, и её собственный разум начал рисовать ей картины её гибели. Сакура сделала несколько глубоких вдохов. Ей нужно было вернуться. Прямо сейчас. Там её ждал Саске, там ждали «хозяева жизни», готовые разорвать её при малейшем признаке слабости. Она начала легонько бить себя ладонями по щекам, заставляя кровь прилить к лицу, возвращая ему хотя бы подобие жизни. Затем она несколько раз до боли прикусила губы, чтобы они снова стали ярко-красного, естественного оттенка, скрывая мертвенную бледность. Приведя себя в порядок, она снова натянула перчатки. Руки всё еще дрожали, но взгляд стал жестким. Она посмотрела на своё отражение в последний раз — теперь там была только сталь и бархат. Сакура развернулась и вышла из комнаты, возвращаясь в свой персональный ад, где её ждал муж, считающий её своей собственностью, и родители, считающие её своей удачной сделкой. Она была Учихой. И она будет играть эту роль до тех пор, пока музыка в её голове не сменится окончательной тишиной. Сакура шла по залу так, словно под её ногами была не ковровая дорожка, а тонкий канат над пропастью. Она улыбалась — мягко, благосклонно, именно так, как подобает супруге человека из клана Учиха. В её глазах стоял странный блеск, который со стороны можно было принять за восторженный огонь светского вечера. Никто и не догадывался, что это были невыплаканные слёзы, застывшие под действием железной воли и химического штиля. Она уже видела спину Саске, когда дорогу ей преградил Кизаши. Он перехватил её за предплечье — жест казался галантным и по-отечески заботливым, но хватка была железной. — Сакура, — негромко позвал он, увлекая её чуть в сторону от основного потока гостей, но продолжая держать лицо для прессы. — Если ты не лжёшь, значит, он мог видеть синяк на ноге. Что ты ему сказала? — Стол в библиотеке, — выдохнула она, не переставая улыбаться проходящей мимо паре инвесторов. — Сказала, что ударилась, когда переставляла книги. Кизаши удовлетворенно хмыкнул, но его взгляд оставался холодным и испытующим. Он наклонился к ней, делая вид, что шепчет комплимент. — Он остался доволен? — этот вопрос ударил Сакуру наотмашь. Тема интимной близости с Саске была последним, что она хотела обсуждать с человеком, который фактически её продал. — Папа, мы на приеме, не место... — Да или нет? — перебил он её коротким, резким вопросом. Его голос был лишен всяких эмоций, кроме делового интереса. Сакура замерла. В памяти вспыхнула фраза Саске, брошенная им после той ночи: «Можешь сказать им, что выполнила свой долг». Это воспоминание отозвалось тупой болью в груди. Стараясь сохранять лицо, она едва заметно кивнула. — Вот и хорошо, — Кизаши выпрямился, и в его глазах промелькнуло нечто вроде гордости за удачно работающий механизм. — Это твоя прямая обязанность, Сакура. Ты должна была обеспечить его лояльность. И как он отреагировал на то, что ты... — он замялся на секунду, подбирая слово, которое бы не звучало слишком грязно в этом золоченом зале. — На твою чистоту? — Никак, — отрезала Сакура, и на мгновение её улыбка стала горькой. — Ему было всё равно. Для него это была просто формальность, такая же, как подпись в контракте. Кизаши, казалось, этот ответ вполне устроил. — Главное, что дело сделано. Возвращайся к мужу. И помни: каждый твой жест сегодня стоит миллионы. Не вздумай проявлять характер. Он отпустил её руку, и Сакура, не оглядываясь, почти побежала к Саске. Оказавшись рядом с ним, она невольно прижалась к его плечу. Саске скользнул взглядом по её лицу, замечая покрасневшие от побоев щеки и слишком яркие губы. — Твой отец умеет портить настроение даже на праздниках, — тихо заметил он, не глядя на неё, но собственнически накрывая её ладонь своей. — Он просто проверял «сохранность товара», — прошептала Сакура, глядя прямо перед собой. — Можешь его поздравить: сделка признана успешной по всем пунктам. Саске ничего не ответил, но его хватка на её руке стала чуть ощутимее. В этот вечер Сакура окончательно поняла: в этом мире есть только два типа людей — те, кто продает, и те, кто покупает. И ни те, ни другие не интересуются тем, что чувствует товар, когда музыка смолкает. Атмосфера вечера была настолько пропитана фальшью, что появление важного чиновника из городского совета показалось Сакуре почти случайным спасением. Мужчина средних лет с добрыми, но проницательными глазами подошел к ним, вежливо кивнув Саске. — Господин Учиха, до нас дошли слухи, что ваша супруга — истинное сокровище в мире музыки. Не будете ли вы против, если она украсит наш вечер? Оркестр будет счастлив подыграть легендарной первой скрипке. Сакура замерла. В её голове промелькнула безумная мысль: это шанс. Шанс на несколько минут перестать быть «женой», «товаром» или «сделкой» и снова стать Сакурой. Саске медленно повернул голову к ней. Его взгляд был испытывающим, но в этом предложении было слишком много политического веса, чтобы отказать. — Разумеется, — Саске едва заметно наклонил голову. — Музыка — это её стихия. Чиновник галантно предложил Сакуре руку и повел её к подиуму, где располагался камерный оркестр. Когда она ступила на сцену, зал притих. Бордовый бархат платья в свете софитов казался почти черным, а лицо — алебастровым. Сакура подошла к дирижеру и музыкантам. Завязался короткий, профессиональный диалог. Шепотом обсуждались тональности, темп и переходы. И тут она увидела его. За роялем сидел Сасори. Он оказался здесь в составе приглашенного коллектива, и его присутствие ударило по нервам Сакуры сильнее любого лекарства. Она посмотрела ему в глаза — и в этом взгляде было столько невыплаканной боли и крика о помощи, что Сасори мгновенно всё понял. Он не увидел в ней «госпожу Учиху». Он увидел свою подругу, которая тонет в золотом океане. Он едва заметно кивнул ей — коротко, уверенно. «Я тебя не подведу. Играй». Фон оркестра вступил едва слышным шепотом струнных. Зал погрузился в ожидание. Затем раздались первые аккорды рояля — Сасори начал играть "Caribbean Blue". Его игра была мягкой, обволакивающей, как туман над ночным Гудзоном. Сакура вскинула свою черную скрипку. Вспышки камер продолжали бить в глаза, но теперь ей было всё равно. Первый звук её смычка прорезал тишину зала, как бритва. Это была не просто музыка — это был плач и манифест одновременно. В какой-то момент, когда наступила часть соло скрипки и пианино, Сакура, повинуясь сценическому инстинкту, медленно подошла к роялю. Это была картина, достойная великих мастеров: его рыжие волосы, почти сливающиеся по цвету с её бордовым платьем, её черная скрипка против его черного лакированного рояля. Они выглядели как единое целое — два осколка прежней жизни среди этого праздника лицемерия. В зале повисла мертвая тишина. Хидан стоял в тени колонны, сжимая бокал так, что костяшки побелели. Он видел, как она раскрывается в этой музыке, и понимал, что эта Сакура — настоящая — никогда не будет принадлежать ни ему, ни Саске, ни кому-либо еще, кроме этой скрипки. Родители Сакуры смотрели на неё с холодным расчетом, оценивая, насколько этот перформанс поднимет акции их союза. Саске стоял в первом ряду, не сводя с неё глаз. Его лицо было непроницаемо, но внутри него нарастало странное, глухое чувство. Он видел, как она смотрит на Сасори — с тем доверием, которое никогда не дарила ему. Сасори был её единственным якорем. Он чувствовал каждое её дыхание, каждое замедление смычка. Он видел не блеск софитов в её глазах, а тихий отчаяние, и вел свою партию так безупречно, что Сакура чувствовала: пока он играет, она не упадет. Мелодия нарастала, становясь эпической, заполняя всё пространство отеля. В этот момент не было госпожи Учихи. Была только Сакура. Она играла так, будто это был последний концерт в её жизни, выплескивая в музыку всё: ненависть к родителям, страх перед Саске и ужас той галлюцинации в зеркале. Когда последний звук скрипки растаял в воздухе, зал взорвался аплодисментами. Сакура стояла, тяжело дыша, глядя только на Сасори. Он ответил ей долгим, понимающим взглядом. Она выполнила свой долг перед обществом, но в эти пять минут она была свободна. И Саске, видя это торжество её духа, понял: он купил её жизнь, но он всё еще не купил её музыку. Последняя нота растаяла под сводами зала, оставив после себя оглушительную тишину, которая лишь через мгновение взорвалась восторженными криками. Сакура стояла неподвижно, её грудь тяжело вздымалась, а смычок всё еще замер в воздухе. В этот момент она была не женой миллиардера, а богиней, только что сотворившей мир из хаоса. Она повернулась к музыкантам. В мире высокой музыки есть жесты, понятные только посвященным. Сакура не просто поклонилась; она прижала ладонь к сердцу, а затем коснулась кончиками пальцев деки своей скрипки и протянула руку в сторону оркестра — жест «признания равных», знак того, что эта магия была общим делом. Подойдя к Сасори, она на секунду задержала взгляд на его лице. В этом взгляде не было ни капли той ледяной маски, которую она носила весь вечер. — До завтра, — тихо произнесла она, и на её губах расцвела едва заметная, но настоящая, живая улыбка. Оркестр буквально застыл. Музыканты переглядывались, в шоке уставившись на Сасори. Они знали, что он талантлив, но никто не подозревал, что простой пианист на короткой ноге с новой королевой Манхэттена. Сасори лишь спокойно кивнул ей в ответ, не меняясь в лице, хотя в глубине его глаз читалось облегчение — она выстояла. Сакура передала инструмент ассистентке, которая благоговейно приняла скрипку, и медленно спустилась со сцены в зал. Саске встретил её у подножия подиума. Как только её туфли коснулись ковра, его рука мгновенно и собственнически легла ей на талию, притягивая к себе. Его взгляд был темным, наполненным странным торжеством и чем-то еще, что Сакура не смогла расшифровать. — Ты была непревзойдённа, — негромко произнес он ей на ухо. В его голосе чувствовалась гордость коллекционера, чей бриллиант только что ослепил всех присутствующих. — Весь этот зал теперь у твоих ног. К ним тут же подошли Кизаши и Мебуки. Родители буквально светились от осознания того, как сильно выросли акции их союза после этого выступления. Однако в их голосах всё равно сквозила та холодная требовательность, к которой Сакура привыкла с детства. — Слава Богу, ты не стала играть тот свой реквием, — мягко, но с явным стальным подтоном в голосе произнесла Мебуки, поправляя невидимую складку на платье дочери. — Эта музыка была куда... уместнее. Она внушает надежду, а не депрессию. — Мы ценим твой профессионализм, Сакура, — добавил Кизаши, окинув её оценивающим взглядом. — Ты наконец-то научилась выбирать то, что нужно публике, а не то, что хочется тебе. Это хороший знак. Сакура слушала их, и её пальцы снова непроизвольно впились в предплечье Саске. «Реквием» — Моцарт, её боль, её вчерашние слезы — для родителей это был лишь «неудачный выбор репертуара». Они даже не поняли, что сегодня она играла о своей гибели, просто упаковала её в красивую обёртку Caribbean Blue. — Главное, что господин Учиха доволен, — холодно ответила Сакура, глядя родителям прямо в глаза. — Ведь это и был смысл сегодняшнего перформанса, не так ли? Саске почувствовал, как она напряглась в его руках, и его хватка стала еще крепче. Он видел, как она выстроила оборону против собственных родителей, и в этот момент в нем проснулось почти забытое чувство — не желание владеть, а желание закрыть её от всех этих людей, включая её собственную кровь. — Пойдем, — распорядился Саске, увлекая её прочь от Харуно. — Нас ждет мэр. Сегодня твой вечер, Сакура Учиха. И никто не посмеет его испортить. Она шла рядом с ним, чувствуя, как действие таблетки окончательно сходит на нет, возвращая ей способность чувствовать. И сейчас, в этом блестящем зале, она чувствовала только одно: как сильно ей хочется, чтобы наступило это «завтра», где она снова сможет увидеть понимающий взгляд Сасори и хотя бы на час забыть, чью фамилию она носит. В салоне лимузина было прохладно и темно, но Сакуре казалось, что воздух здесь загустел, превратившись в вязкую смолу. Праздник остался за тонированными стеклами, а вместе с ним испарился и адреналин от выступления. Таблетка окончательно прекратила своё действие, оставив после себя лишь выжженную пустыню внутри и невыносимую, пульсирующую боль в висках. Сакура сидела, подперев голову рукой, и смотрела на проносящиеся огни ночного города. Она чувствовала себя выжатым лимоном — ни эмоций, ни сил, ни даже злости. Саске сидел напротив, изучая её профиль. Вечер стал для него откровением: он увидел её силу на сцене и её надлом в кругу семьи. Ему хотелось задать сотню вопросов, пробить эту стену, которую она возвела вокруг себя. — Ты была центром этого вечера, — заговорил он, и его голос в замкнутом пространстве машины прозвучал неожиданно мягко. — Чиновники, пресса, даже твои родители... все признали, что ты — феномен. — М-м-м... — отозвалась Сакура, не поворачивая головы. Её голос был сухим и безжизненным. — Сасори — твой близкий друг? — Саске попытался зайти с другой стороны. — Вы играли так, будто понимаете друг друга без слов. — Он хороший пианист, — механически ответила она. — Нам... просто удобно работать вместе. Саске нахмурился. Её односложные ответы раздражали его больше, чем открытый бунт. Он видел, как она страдает, видел бледность её кожи, но не знал, как подступиться к этой «идеальной госпоже Учихе». — Сакура, посмотри на меня. Она не шелохнулась. Головная боль стала невыносимой — казалось, каждая шпилька в её прическе превратилась в раскаленный гвоздь, вбитый прямо в череп. Не в силах больше терпеть, Сакура подняла свободную руку к голове. Её пальцы лихорадочно начали нащупывать металлические зажимы. Она вытаскивала их один за другим — одну, вторую, пятую... Шпильки с тихим звоном ложились ей в ладонь. Она действовала почти остервенело, освобождая себя от этого «королевского» веса. Наконец, когда последняя шпилька была извлечена, Сакура тряхнула головой. Длинные розовые волосы тяжелым каскадом рассыпались по её плечам и бордовому бархату платья, принося мгновенное, почти физическое облегчение. Она сидела с полной горстью колючего металла в руке, тяжело дыша. — Боже, как же болит голова... — прошептала она, прикрывая глаза. Саске смотрел на неё — растрепанную, с рассыпавшимися волосами, в этом невероятно дорогом платье, с зажатыми в кулаке шпильками. В этот момент она не была «лотом №1» или «первой скрипкой». Она была просто смертельно уставшей девушкой, которая больше не могла нести на себе груз его и своей фамилий. Он медленно пересел на её сторону и протянул руку, чтобы забрать у неё шпильки. Сакура даже не сопротивлялась. Она разжала кулак, позволяя ему забрать холодный металл. — Мы почти дома, — тихо сказал он. — У меня больше нет дома, Саске, — ответила она, всё еще не открывая глаз. — У меня есть только адрес прописки и контракт. Машина плавно свернула к небоскребу. Сакура чувствовала, как внутри неё окончательно гаснет последний свет. Завтра будет новый день, новые репетиции и новая ложь. Но сейчас ей хотелось только одного: чтобы тишина этого лимузина никогда не заканчивалась. Порог пентхауса стал чертой, за которой светский этикет окончательно рассыпался, уступая место первобытной тишине. Сакура едва успела скинуть туфли, как Саске, не говоря ни слова, развернул её к себе. Его поцелуй не был просьбой — это было утверждение права собственности, резкое и требовательное. Сакура ответила. Она закрыла глаза, решив, что раз уж она приняла на себя имя Учиха, то исполнит эту роль до самого конца. Секс — это тоже пункт контракта, такая же обязанность, как идеальное соло на сцене. Она не собиралась сопротивляться; напротив, она открылась навстречу его напору, позволяя ему брать то, что он купил. «Давай, Учиха, — горько пронеслось в её мыслях, — бери свою долю». Она была уверена, что всё пройдет механически. Что она сможет отгородиться, уйти вглубь себя, как делала это на приемах. Но её собственное предательское тело распорядилось иначе. Как только его пальцы, обтянутые тонкой черной кожей перчаток, запутались в её распущенных розовых волосах, по позвоночнику пробежал электрический разряд. Саске действовал властно: его вторая рука скользнула в тот самый высокий разрез бархатного платья, обжигая холодом кожи и жаром ладони одновременно. — Твоя выправка сегодня была безупречной, Сакура, — прошептал он ей в губы, и его дыхание опалило кожу. — Но здесь тебе не нужно играть. Её оборона, которую она так тщательно выстраивала с помощью таблеток и ледяного молчания, начала трещать по швам. Тот короткий опыт близости, случившийся два дня назад, оставил в её теле отпечаток, который теперь требовал продолжения с пугающей силой. Каждый его жест, каждое движение его рук, прижимающих её к своему жесткому телу, вызывали ответную реакцию, которую она не могла контролировать. «Он какой-то демон», — пронеслось в её голове, когда она невольно выгнулась навстречу его ласке. Её пальцы впились в плечи его дорогого пиджака. Сакура ненавидела его за то, как легко он прорвал её защиту. Ненавидела за то, что в этом поединке воли её тело выбрало сторону врага. Саске чувствовал её дрожь, чувствовал, как её губы из покорных становятся жадными, и в его глазах вспыхнуло темное, торжествующее пламя. В этой темной гостиной, среди тишины спящего Нью-Йорка, бордовый бархат платья казался пролитым вином, а их близость — единственной правдой в мире, полном лжи. Сакура понимала, что проигрывает эту войну, но в этот момент, под его горячими руками, ей впервые за день стало плевать на фамилии, контракты и невыплаканные слезы. Демон внутри него нашел отклик в её израненной душе, и эта связь была страшнее любой юридической подписи. Саске действовал стремительно, не давая ей времени опомниться или вернуть контроль над рассудком. Он подхватил её под бедра, и Сакура, повинуясь инстинкту, крепко обвила его ногами, чтобы не упасть. Тяжелый бордовый бархат платья смялся между ними, но никого из них это уже не волновало. Он не собирался идти до спальни. Саске усадил её прямо на кухонный остров из холодного черного мрамора. Контраст между ледяным камнем и жаром его тела выбил из легких Сакуры последний воздух. Он расположился прямо между её ног, а экстремальный вырез платья, который так раздражал её на приеме, теперь стал идеальным проводником для его рук. Саске обхватил её бедра обеими ладонями, всё еще затянутыми в черную кожу перчаток, и с силой притянул к себе, вжимая в край столешницы. Сакура шумно, прерывисто выдохнула, откидывая голову назад. Он снова впился в её губы поцелуем, который на вкус был как выдержанный виски и чистая власть, в то время как его пальцы до боли сжимали её кожу. Затем он спустился к её шее. Сакура закусила губу, чувствуя, как его дыхание обжигает чувствительную зону за ухом. Она больше не могла лгать себе: ей это не просто «подходило по контракту» — ей это нравилось. Нравилось до дрожи в коленях, до тумана в глазах. Эта его легкая, уверенная грубость доминанта ломала её волю эффективнее, чем любые угрозы. — Ты сегодня была такой послушной, Сакура... — прошептал он, и вибрация его голоса отозвалась где-то внизу живота. — Настоящая Учиха. Его рука, горячая и требовательная, скользнула по внутренней стороне бедра, выше, под тяжелые складки бархата. Когда его пальцы коснулись шелка её белья и проникли глубже, Сакура содрогнулась всем телом, впиваясь ногтями в его плечи. — Черт... — выдохнула она, теряя связь с реальностью. Она плавилась под его руками, как воск. Вся её выправка, весь её статус «первой скрипки» и гордость Харуно рассыпались в прах на этом черном мраморе. Саске продолжал, не сбавляя темпа, наблюдая за тем, как её зрачки расширяются, а на щеках проступает настоящий, живой румянец, который не смог бы создать ни один визажист. В этот момент в пентхаусе не было ни господина, ни госпожи. Был только этот демонический ритм и двое людей, которые через боль и подчинение пытались почувствовать хоть что-то настоящее в мире, где всё остальное было куплено. Сакура понимала, что окончательно проигрывает эту партию, но сейчас, под его настойчивыми ласками, она была готова отдать ему всё — и имя, и тело, и остатки своей израненной души. Когда он взял её, единственным звуком в огромной, погружённой в полумрак кухне стал её протяжный, надрывный стон, отразившийся от высоких потолков. Сакура инстинктивно отклонилась назад, опираясь одной рукой о холодный мрамор столешницы, а другой мертвой хваткой вцепилась в его рубашку. Дорогая ткань нещадно сминалась в её кулаке, но ей было всё равно. По телу разлился обжигающий жар. Чувство его внутри было настолько ошеломляющим, что на мгновение Сакуре показалось, будто само время остановилось. Она приоткрыла рот, жадно ловя воздух, но его катастрофически не хватало — лёгкие словно заполнились густым, пряным дымом их общей страсти. Саске не давал ей ни секунды передышки. Одной рукой он намертво впечатал её в себя за талию, не позволяя отстраниться ни на миллиметр, а второй продолжал крепко держать за бедро, задавая тот самый ритм, от которого в голове окончательно помутилось. Сакура чувствовала лихорадочный жар его тела даже сквозь плотный корсет своего бархатного платья. Бархат, шелк, кожа его перчаток — всё смешалось в единый вихрь тактильного безумия. В какой-то момент их взгляды встретились. Её глаза были затуманены, подернуты влажной дымкой желания и абсолютной потери контроля. Его же взгляд был властным, темным, почти черным — в нём читалось торжество хищника, который наконец-то приручил свою самую строптивую добычу. В глубине души, где-то за пределами этого всепоглощающего удовольствия, Сакура осознавала горькую истину. Она знала, что завтра наступит утро. Она знала, что как только взойдет солнце, она снова достанет блистер с таблетками, снова наденет маску ледяного безразличия и выстроит дистанцию в километр. Она снова напомнит себе, что она — всего лишь «лот №1», а он — её покупатель. Но сейчас, на этом холодном кухонном острове, все грани были стерты. Не было контрактов, не было фамилии Учиха, не было проданной чести. Была только эта первобытная, пугающая близость. Она плавилась в его руках, отдавая ему каждый свой вздох, позволяя этому демону забирать её без остатка. Сегодня она не была скрипкой, играющей по чужим нотам. Сегодня она сама была музыкой — дикой, необузданной и отчаянно живой под его властным напором. Утро ворвалось в огромные окна пентхауса, заливая гостиную холодным светом. Сакура вышла из спальни, чувствуя во всем теле непривычную легкость, смешанную с тихим отголоском вчерашней бури. Она решила больше не прятаться за серыми тонами и чопорными воротниками. Сегодня её «боевым доспехом» стал черный цвет, но в совершенно ином исполнении. На ней был черный укороченный жакет из плотного атласа, обнажающий узкую полоску кожи на талии. Под жакетом угадывался лаконичный черный топ, а тонкие завязки, перекрещивающиеся на животе, добавляли образу опасной хрупкости. Вниз она надела широкие черные брюки с высокой посадкой, идеально сидящие на бедрах, с глубокими карманами, в один из которых она непринужденно опустила руку. На пальце тускло поблескивало то самое лаконичное золотое кольцо. Её розовые волосы были распущены, но две широкие пряди у лица были аккуратно подкручены и закреплены сзади изящной японской заколкой-канзаши с минималистичным цветочным узором. Легкий макияж с безупречными черными стрелками делал взгляд сосредоточенным и спокойным. В этом образе не было покорности, но не было и открытой войны — только ледяной профессионализм и уверенность в себе. Саске сидел за столом, погруженный в изучение документов. На нем была черная шелковая сорочка с расстегнутыми верхними пуговицами, рукава были небрежно закатаны, обнажая сильные предплечья. Утренний свет играл на переливах дорогой ткани, делая его образ еще более закрытым и властным. — Доброго утра, — произнесла Сакура, останавливаясь у края стола. Её голос был ровным, без тени вчерашней страсти или обиды. Саске медленно поднял на неё взгляд. Его глаза, обычно непроницаемые, на мгновение задержались на завязках на её талии, а затем скользнули к лицу. Он оценил её выбор: она не вышла в пижаме, показывая уязвимость, но и не надела «броню» Харуно. Она вышла как Учиха, готовая к новому дню на его условиях. — Доброго, — коротко ответил он, возвращаясь к бумагам. — Твой завтрак на кухне. Через час у нас встреча с юристами оркестра. Надеюсь, ты готова обсуждать контракт без вчерашних эмоций. — Я всегда готова обсуждать дела, Саске, — ответила она, направляясь к кухне. — Музыка требует дисциплины, а я, как ты вчера заметил, умею играть по нотам. Между ними снова выросла стена, но теперь она была не из льда, а из черного шелка. Вчерашняя ночь стерла границы, но утро заставило их провести новые — более четкие и опасные. Сакура Учиха вышла на сцену, и эта партия обещала быть самой сложной в её жизни. Сакура проигнорировала завтрак, ограничившись чашкой крепкого черного кофе. Она только успела сесть за стол напротив Саске, как её телефон, лежащий на гладкой поверхности, буквально сошёл с ума. Вибрация была настолько частой, что аппарат начал медленно ползти по столешнице. Саске даже не поднял головы от документов, лишь слегка изогнул бровь. Сакура с раздражением выключила звук и взглянула на экран. Уведомления лились бесконечным водопадом: Instagram, Facebook, десятки запросов в друзья, сотни упоминаний. Первым делом она зашла в закрытый чат оркестрантов. Там творился настоящий хаос. В центре обсуждения красовалась фотография со вчерашнего вечера: она в бордовом бархате, склонившаяся к роялю, и Сасори, чьи рыжие волосы в свете софитов казались всполохами пламени. «Вы это видели?!» — летело одно сообщение за другим. «Учиха сделала Сасори звездой за одну ночь?» «Что он там вообще делал? Это же закрытый приём!» «Они сегодня оба придут на репетицию?» «Сасори? Сакура? Кто-нибудь, объясните!» Сасори молчал — в своём репертуаре. Сакура, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость, быстро напечатала: «Привет. Да». Чат мгновенно смолк. Тишина была почти физически ощутимой. Её новая фамилия действовала как ледяной душ: люди боялись даже виртуально находиться в одном пространстве с «госпожой Учихой». Страх перед Саске теперь тенью ложился на каждое её слово. Тяжело вздохнув, она перешла в социальные сети. Весь интернет гудел. Заголовки таблоидов пестрели их именами. Одинокий волк Нью-Йорка, вечно недосягаемый Саске Учиха, наконец вышел в свет с ЖЕНОЙ. И не просто с дебютанткой, а с первой скрипкой, чьё имя и так было на слуху. «Сакура Харуно теперь Учиха: сделка века или любовь?» — гласил один из заголовков. Её личная страница превратилась в поле боя. Число подписчиков росло со скоростью тысячи в минуту, но комментарии... Сакура сжала чашку кофе так, что побелели костяшки. Её называли и «удачливой шлюхой», и «вертихвосткой, которая проложила путь смычком в постель миллиардера». Обсуждали разрез её платья, гадая, что «эта девчонка» забыла рядом с таким мужчиной. Мужчины в комментариях беспардонно разбирали её фигуру, а женщины язвительно искали изъяны в её макияже. Были и комплименты, и восторги её игрой, но они тонули в море яда. Сакура закрыла глаза и отложила телефон экраном вниз. — Популярность имеет неприятный привкус, не так ли? — негромко произнес Саске, наконец отложив документы. — Это не популярность, Саске, — ответила она, глядя в свой кофе. — Это препарирование. Они обсуждают моё тело и мою фамилию, но никто из них не услышал ни одной ноты в «Caribbean Blue». — Добро пожаловать в мой мир, Сакура, — в его голосе не было сочувствия, только констатация факта. — Здесь никого не интересует твоя душа, пока у них есть доступ к твоему изображению. Привыкай. Теперь ты — часть легенды Учиха. А легенды всегда обливают грязью те, кто не может к ним прикоснуться. Сакура подняла взгляд на него. В его черной шелковой рубашке он выглядел как тёмный бог этого порочного города, и она впервые по-настоящему поняла: он жил в этом аду годами. И теперь он затащил её в этот эпицентр, где единственным убежищем была эта квартира и... та странная, пугающая близость, которая стирала все заголовки газет. Они покинули пентхаус вместе. Сакура молчала, пока лифт плавно спускал их в подземный паркинг, и лишь когда черный лимузин влился в плотный поток манхэттенского трафика, она решилась нарушить тишину. — И где будет эта подпись контракта? Почему юристы не могли приехать в квартиру? — спросила она, подпирая голову рукой и глядя в окно. — В Метрополитен-опера, — коротко ответил Саске, не отрываясь от экрана планшета. Сакура буквально «выпала» в реальность. Она резко повернулась к нему, округлив глаза: — Что?! Он едет с ней туда. Прямо сейчас. В место, где через два часа у неё начинается репетиция. Да, сейчас там нет её состава, но театр никогда не спит: другие труппы, технический персонал, администрация, сотни музыкантов... И она ввалится в парадный холл под руку с ним, под прицелом всех этих глаз. — Что не так? — Саске хмыкнул, заметив её реакцию. — Стесняешься меня? — Это было бы меньшим из зол! — вспыхнула она, и её голос задрожал от подступающей истерики. — Меня и так уже выкинули из общества, если это можно так назвать! Оркестр, с которым я работаю семь лет, замолчал, как только я вошла. Друзья, с которыми я с пяти лет ходила в музыкалку, которые знают меня семнадцать лет, — они шарахаются от тебя и твоей фамилии! Я уже одна! Она перешла на крик, не заботясь о том, слышит ли её водитель. — А сейчас ты отсечешь всё остальное! Мне больше не скажут правду, понимаешь? Никакой здоровой критики, никаких замечаний, если я сфальшивлю. Меня просто будут бояться! Ты превращаешь мою жизнь в вакуум! Сакура закрыла лицо дрожащей рукой. Седативные препараты, которые она выпила утром, оказались бессильны перед этим первобытным ужасом. За сорок восемь часов её мир, выстроенный по кирпичику, полетел под такой откос, который не снился ей в самых жутких кошмарах. — Вот как, — спокойно произнес Саске. Он даже не поднял на неё взгляд, перевернув очередной лист документа. — Бедняжка. Потеряла всё. В его голосе не было и тени сочувствия — только холодная, режущая логика. — А может, у тебя ничего и не было? Не задумывалась об этом? Если из-за новой фамилии от тебя отвернулись те, кто «знает тебя настоящую», значит, цена их дружбе — грош. — Этого бы не случилось, если бы ты не решил забрать меня у всех на глазах, когда мы ждали такси! — взорвалась Сакура, её глаза горели отчаянием. — Ты всех напугал! Неджи устроил и без того робкой Хинате жуткую взбучку только за то, что она стояла рядом с твоей машиной! Ты думаешь, кто-то захочет это терпеть?! Кто захочет дружить с женщиной, чей муж — синоним опасности?! Она замолчала, тяжело дыша. Её спокойствие, её «шелковое перемирие» трещало по швам. Она видела, как Саске методично и безжалостно обрывает последние нити, связывающие её с прошлой жизнью, оставляя её одну в этом огромном, пустом пространстве его власти. Ей казалось, что она тонет, а человек, сидящий рядом, просто наблюдает за тем, как быстро она пойдет ко дну. В салоне лимузина повисла тяжелая, густая тишина. Сакура чувствовала, как гнев пульсирует в висках, вытесняя остатки утренней апатии. Она больше не собиралась быть покорной тенью. — Я решила: мы зайдем по отдельности, — твердо произнесла она, глядя прямо перед собой. — Нет, — отрезал Саске, даже не удостоив её взглядом. — Да, — так же резко парировала она и упрямо скрестила руки на груди. Саске медленно перевернул страницу документа. Его спокойствие действовало на нервы сильнее, чем если бы он начал кричать. — Даже не думай об этом. Иначе я занесу тебя туда на руках, но ты всё равно будешь со мной. Сакура нервно хмыкнула, задирая подбородок: — Серьезно? И ты готов так рисковать своей драгоценной репутацией? Станешь посмешищем для всего Метрополитен? — Это ты сейчас портишь репутацию своими истериками, а не я, — холодно бросил он. Как только машина плавно затормозила у главного входа, Сакура, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь, выскочила наружу. Она буквально летела к массивным дверям оперы, чеканя шаг и надеясь затеряться в холле до того, как Саске выйдет из лимузина. Её охватил азарт неповиновения: она — Сакура Харуно, и она не позволит превратить свой приход в цирковое представление «Хозяин и его собственность». Прошло ровно пятнадцать секунд. Сакура не успела дойти до середины парадного вестибюля, как земля ушла у неё из-под ног. Вскрикнуть она не успела — сильные руки перехватили её поперек талии. Прежде чем она успела сообразить, что происходит, небо и пол поменялись местами. Саске не стал церемониться. Он настиг её за несколько широких шагов и одним привычным движением закинул себе на плечо, словно дорогую, но капризную добычу. Его рука железной хваткой вцепилась в её бедра, фиксируя её положение, а вторую руку он совершенно невозмутимо сунул в карман брюк. — Саске! Поставь меня! Живо! — зашипела Сакура, колотя его кулаками по спине. — Это не смешно! Люди смотрят! Положи меня на землю! Но Саске был спокоен как удав. Он шел по роскошному мраморному холлу уверенным, размеренным шагом, будто на плече у него был не человек, а плащ. Сакура продолжала брыкаться и возмущаться, её длинные розовые волосы мели безупречный мрамор пола, а атласные завязки жакета опасно трепетали. Картина была эпичной: могущественный Саске Учиха идет по коридорам Метрополитен-опера, игнорируя онемевших сотрудников, застывших с открытыми ртами скрипачей и охранников, а на его плече извивается и кричит первая скрипка оркестра. — Саске, ты покойник! Ты позоришь меня перед всеми! — выкрикнула она, чувствуя, как лицо пылает от стыда и ярости. Он даже не замедлил шаг. — Я предупреждал, — негромко отозвался он. — Ты сама выбрала способ, которым мы войдем в этот кабинет. В этот момент Сакура поняла: ему действительно плевать на мнение толпы. Он просто забирал свое, и если для этого нужно было пронести её через всё здание на плече — он бы это сделал, не моргнув и глазом. Она видела в отражении золоченых рам испуганные и любопытные лица коллег и понимала: её репутация «независимого музыканта» только что окончательно рассыпалась в прах, уступая место новой реальности, где последнее слово всегда оставалось за Учихой. Саске сделал вид, что покинул здание оперы сразу после того, как последняя подпись легла на гербовую бумагу. На самом деле он просто переждал в боковом коридоре и поднялся в одну из глубоких лож второго яруса. Скрытый тяжелым бархатом штор и полумраком, он остался абсолютно невидимым для тех, кто находился внизу. Ему нужно было увидеть всё своими глазами. Проверить, насколько Сакура преувеличила свой «вакуум». Сначала всё шло привычно: музыканты стекались в зал, обмениваясь шутками, смехом и мелкими сплетнями. Но стоило Сакуре войти, как по залу прошел невидимый ледяной фронт. Смех оборвался, как по команде. Даже Хината Хьюга, которая всегда смотрела на неё с обожанием, теперь старательно изучала свои ноты. Только Сасори, небрежно привалившись к роялю, коротко кивнул ей и бросил какую-то шутку, от которой плечи Сакуры на мгновение расслабились. Темари подошла к ней, но в её движениях больше не было прежней непринужденности — она говорила осторожно, подбирая слова, словно боялась, что за каждое неосторожное предложение ей придется отвечать перед кланом Учиха. Саске наблюдал за этим с холодным интересом, пока тишину зала не нарушили тяжелые шаги. В пустой партер вошел Кизаши Харуно. Музыканты напряглись еще сильнее: все знали, что приход отца Сакуры означает превращение репетиции в личный ад для первой скрипки. Кизаши молча сел в первом ряду, скрестив руки на груди. Его взгляд был тяжелым, как свинец. — Начинаем, — скомандовала Сакура, стараясь придать голосу твердость. Они начали играть «Лакримозу» Моцарта. Мелодия нарастала, заполняя величественный зал скорбным величием, но не успели они дойти до кульминации, как рука Кизаши взметнулась вверх. Оркестр замер. — Сакура, третий такт! Куда полетела? — рыкнул он, и его голос эхом отразился от позолоченных стен. — Еще раз! Сакура судорожно вдохнула воздух. Саске видел из ложи, как побелели её пальцы на грифе. — Играй, — приказал Кизаши. — Пока что одна. Остальные — ждите. И она заиграла. Сакура выгрызала каждую ноту, но отец не давал ей продыха. Он колол её замечаниями, словно шпильками: «Не туда!», «Слишком плоско!», «Ты не чувствуешь ритм!». Это была не просто муштра — это была публичная экзекуция. Саске смотрел, как его жена закусывает щеку с внутренней стороны, стараясь не расплакаться и не сорваться, пока её отец методично уничтожал её уверенность в себе перед всем коллективом. Наконец, когда Кизаши коротким кивком позволил оркестру присоединиться, они перешли к новой партитуре — оркестровой версии «My Heart Will Go On» из «Титаника». Зал наполнился совершенно другой энергией. Первым вступил Сасори; его пальцы мягко коснулись клавиш рояля, создавая хрупкое, прозрачное основание. Затем плавно вошла скрипка Сакуры. Она встала рядом с ним, и в этом движении было столько привычного профессионализма и доверия, что Саске невольно подался вперед, сжимая перила ложи. Скрипки «плакали», флейта вплетала свои тонкие нити в общую канву, перенося невидимых слушателей в пучину Атлантического океана. Сакура и Сасори дополняли друг друга идеально: её смычок отвечал на его аккорды так естественно, словно они были частями одного организма. В этой музыке не было места Учихам или Харуно — там была только Сакура, которая через боль и муштру отца пыталась достучаться до чего-то настоящего. Саске смотрел вниз на эту тонкую фигурку в черном атласе и понимал: Сакура была права. Она действительно одна. Между ледяным безразличием его мира и жестоким перфекционизмом своего отца она находила убежище только в этой музыке и в человеке, который сидел за роялем. Наблюдатель в тени почувствовал странный укол — то ли злости, то ли чего-то, напоминающего сострадание, которое он так долго в себе душил.