Третье поколение

Дети всех любят, особенно тех, которые любят и ласкают их

***

Будильник зазвонил в шесть пятнадцать — резко, требовательно, ввинчиваясь в тишину квартиры противным электронным писком. Пётр открыл глаза не сразу. Сначала он просто лежал, глядя в белый потолок, на котором утренний свет, просачивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисовал бледные полосы. Тело было тяжёлым, чужим, словно за ночь его наполнили свинцом вместо крови. Он полежал так с минуту, прислушиваясь к себе. Колено — тупая, ноющая боль, привычная, как дыхание. Грудь — пустота, которая, впрочем, после четырёх месяцев таблеток стала не такой всепоглощающей, как раньше. Теперь это была скорее тень пустоты, её отголосок. Терпимо. Жить можно. Пётр заставил себя сесть. Одеяло сползло, обнажая худые плечи и выступающие ключицы. Он потянулся — осторожно, чтобы не потревожить колено, — и спустил ноги на пол. Пол был холодным, но это даже помогло проснуться окончательно. Первым делом — таблетки. Это стало ритуалом, таким же неотъемлемым, как умывание или чистка зубов. Он прошлёпал босиком на кухню, где на столе, в окружении вчерашних чашек и бумаг, стояли две знакомые баночки. Открутил крышку первой — белые пилюли, обезболивающее. Две штуки на ладонь. Вторая — зелёные капсулы, антидепрессант. Одна. Проглотил, запил водой из-под крана, поморщился от металлического привкуса. Вода в Вирджинии была другой, не такой, как в Петербурге. Там она была мягкой не такой, особенно в старых районах, где трубы ещё помнили империю. Здесь — жёсткая, с химическим оттенком, словно её слишком старательно очищали от всего живого. Пётр до сих пор не мог к ней привыкнуть, как и ко многому другому в этой стране. Он бросил взгляд на часы — шесть двадцать пять. До начала тренировки оставалось чуть больше часа. Времени было с запасом, но он не любил опаздывать. Пунктуальность — одно из немногих качеств, которые спорт вбил в него намертво и которые не исчезли даже тогда, когда всё остальное рассыпалось в прах. Пётр вернулся в комнату, натянул спортивные штаны, футболку, толстовку с капюшоном. Одежда висела на нём мешковато — он похудел за последние месяцы, и вещи, купленные ещё в России, стали велики. Новые он не покупал — отчасти из экономии, отчасти потому, что не видел в этом смысла. Кому какое дело, как он выглядит? Волосы он собрал в привычный хвост, перетянул резинкой. Посмотрел в зеркало в ванной — на него глянул усталый человек с тёмными кругами под глазами и слишком острыми скулами. Пётр отвёл взгляд. Зеркала он не любил так же, как и вопросы о прошлом. Кроссовки, куртка, ключи. Он захлопнул дверь квартиры, проверил, заперта ли, и начал медленный спуск по лестнице. Каждая ступенька отдавалась в колене тупым эхом, но обезболивающее ещё не успело подействовать в полную силу, и приходилось терпеть. Он терпел. Он привык. На улице было свежо. После вчерашнего дождя воздух стал прозрачным, промытым, пахнущим мокрой листвой и сырой землёй. Солнце только-только поднималось над крышами соседних домов, окрашивая небо в нежные оттенки розового и персикового. Пётр на мгновение остановился, вдохнул полной грудью. В такие минуты — ранним утром, когда город ещё спал, а мир казался чистым и обещающим — ему становилось чуть легче. Совсем чуть-чуть, на самом краю ощущений, но он научился ценить и это. Серая Тойота стояла на своём обычном месте, под дубом. Пётр сел за руль, повернул ключ. Двигатель закашлял, но завёлся. Он всегда заводился с третьей попытки — старая машина, купленная за гроши у бывшего коллеги Рафаэля, имела свой характер. Пётр даже привязался к ней — в конце концов, они были похожи: оба видавшие виды, оба не первой свежести, оба продолжали ехать, даже когда сил почти не оставалось. Дорога до арены занимала пятнадцать минут, и за это время Пётр успевал мысленно подготовиться к предстоящему дню. Это тоже был ритуал. Он прокручивал в голове план тренировки: разминка, отработка скольжения, прыжковые упражнения для старшей группы, игровые элементы для младших. Он знал каждого своего ученика — их сильные и слабые стороны, их страхи и амбиции. Знал, что Мише нужно больше работать над вращениями, что Лили боится падать после недавней травмы, что близнецы Картер и Купер постоянно отвлекаются друг на друга и их лучше ставить в разные концы катка. Он думал о них, и это помогало не думать о себе. Арена встретила его привычным холодом и запахом льда. Пётр припарковался на своём месте — дальнем, у забора, где тень от здания падала на асфальт почти весь день, и вошёл через служебный вход. Охранник, пожилой афроамериканец по имени Джордж, кивнул ему. — Доброе утро, мистер Гуменник. Опять рано. — Доброе, Джордж. Привычка. Джордж усмехнулся в усы и вернулся к своему кроссворду. Они обменивались этими фразами каждое утро, и в этом тоже был свой уютный ритуал. Раздевалка для тренеров была маленькой, но чистой. Пётр переоделся в тренировочный костюм, проверил коньки — лезвия были наточены идеально, он сам следил за этим, и вышел в коридор, ведущий к катку. Арена ещё была пуста, только уборщица возила по льду машину для заливки, оставляя за собой зеркально-гладкую поверхность. Пётр любил это время. Пустой каток, тишина, нарушаемая только гулом машины, холодный воздух, от которого слегка щипало в носу. Он стоял у бортика, опершись на него локтями, и смотрел, как лёд становится идеальным, готовым принять первых фигуристов. В такие моменты ему казалось, что он тоже может стать идеальным — или хотя бы просто нормальным. Но это было иллюзией, и он знал это. К семи тридцати начали подтягиваться первые ученики. Сначала пришла Лили — худенькая девочка двенадцати лет с вечно испуганными глазами и невероятным упорством. Она недавно восстановилась после растяжения и до сих пор боялась прыгать, но на лёд выходила исправно, стиснув зубы. — Доброе утро, мистер Питер, — сказала она, старательно выговаривая английские слова. Пётр уже привык, что местные дети звали его «мистер Питер» — его настоящая фамилия была для них слишком сложной. — Доброе, Лили. Как колено сегодня? — Нормально, — она отвела глаза, и он понял, что врёт. — Разминку сделаем вместе, — сказал он мягко. — Никаких прыжков, пока не разогреешься как следует. Договорились? Она кивнула, благодарно улыбнувшись. Следом пришли близнецы Картер и Купер — два вихря в одинаковых синих костюмах, отличить которых можно было только по цвету шнурков. Они с порога начали спорить, кто сегодня будет первым выполнять дорожку шагов, и Пётр привычным жестом развёл их в разные стороны. — Картер — налево, Купер — направо. Разминка по кругу, встретитесь на противоположной стороне — и чтобы без фокусов. Поняли? — Да, мистер Питер! — хором ответили они и, толкаясь, побежали к раздевалкам. Пётр проводил их взглядом и невольно улыбнулся. С близнецами было непросто, но они заряжали его энергией — той, которой у него самого почти не осталось. Постепенно каток заполнился. Пришел Миша — серьёзный парень четырнадцати лет, который грезил о четверных и каждый раз расстраивался, когда что-то не получалось. Пришла Софи — маленькая, но невероятно артистичная, с врождённым чувством музыки. Пришли ещё несколько ребят из младшей группы, которых он тренировал по вторникам и четвергам. Пётр вышел на лёд, и привычный холод под коньками мгновенно привёл его в рабочее состояние. Здесь, на льду, он был другим человеком. Или, точнее, он позволял себе быть тем человеком, которым его привыкли видеть окружающие: энергичным, собранным, даже весёлым. Это была маска, но маска, которая держалась на удивление прочно, пока он двигался, пока отдавал команды, пока следил за учениками. — Так, разминка! — его голос, усиленный акустикой катка, разнёсся под сводами. — Пять кругов в спокойном темпе, потом растяжка у бортика. Лили, колено береги, слышишь? Миша, не гони, ты не на Олимпиаде! Миша, который уже начал разгоняться, сбавил скорость и виновато кивнул. Пётр подъехал к нему, пристроился рядом. — Техника важнее скорости, — сказал он, понизив голос. — Ты же знаешь. Если будешь гнать, потеряешь контроль над рёбрами, и все твои четверные пойдут коту под хвост. Понял? — Понял, мистер Питер, — Миша вздохнул. — Просто хочется уже... — Хочется — это хорошо. Но хотеть надо правильно. Работаем. Он хлопнул парня по плечу и отъехал к центру катка, чтобы видеть всех. Группа двигалась по кругу, и Пётр ловил себя на том, что автоматически отмечает ошибки: у Картера слишком жёсткие колени, у Софи провисает спина во вращении, у Купера лезвие заваливается внутрь на поворотах. Он делал мысленные пометки, чтобы позже отработать это индивидуально. Через полчаса, когда разминка и растяжка были закончены, он разделил группу. Младшие — к дальней стороне катка, отрабатывать ёлочку и фонарики под присмотром ассистентки, молодой девушки по имени Меган, которая помогала ему с малышами. Старшие — к центру, работать над скольжением и вращениями. — Сегодня у нас день вращений, — объявил Пётр, и по группе пробежал смешанный гул: кто-то обрадовался, кто-то, наоборот, нахмурился. — Знаю, не все любят, но это база. Без хорошего вращения не будет ни хорошего прыжка, ни хорошей программы. Так что работаем. Он начал с показа — сам встал в позицию, оттолкнулся и закружился в простом, но идеально выверенном винте. Тело помнило всё: как держать спину, как распределять вес, как чувствовать ось. Колено, конечно, напоминало о себе — резкая боль пронзила сустав, когда он перенёс вес на правую ногу, — но Пётр не подал виду. Он закончил вращение, плавно вышел из него и остановился, слегка запыхавшись. — Видите? Спина прямая, руки собраны, взгляд вперёд. Не в лёд, не в потолок — вперёд, в точку на бортике. Теперь по очереди. Лили, давай первая. Лили неуверенно выехала в центр. Пётр видел, как она напряжена, как боится снова почувствовать боль в колене. Он подъехал ближе, встал рядом. — Забудь про колено, — сказал он тихо, чтобы слышала только она. — Оно зажило. Ты сама это знаешь. А если будешь о нём думать, оно будет болеть по-настоящему. Доверься телу. Оно умнее головы. Она посмотрела на него — в глазах страх пополам с надеждой, и кивнула. Оттолкнулась, закружилась. Не идеально, с небольшим смещением оси, но гораздо лучше, чем на прошлой неделе. Пётр мысленно поставил галочку: прогресс есть. — Молодец! — крикнул он. — Спину чуть ровнее, и будет вообще отлично. Миша, твоя очередь. Тренировка шла своим чередом. Пётр переходил от одного ученика к другому, поправлял, показывал, хвалил, иногда — совсем редко — повышал голос, когда кто-то откровенно халтурил. Но даже когда он был строг, в его глазах оставалось что-то тёплое, и дети это чувствовали. Они не боялись его — они ему доверяли. И это, наверное, было единственным, чем он по-настоящему гордился в своей новой жизни. В перерыве, когда группа отдыхала и пила воду, к нему подошла Меган. — Мистер Гуменник, — она всегда называла его по фамилии, в отличие от детей, и это звучало почти официально, — у вас сегодня отличное настроение. Прямо светитесь. Пётр усмехнулся про себя. Если бы она знала, чего ему стоит это «светиться». — Просто выспался, — ответил он. — Редкое явление, знаете ли. — Понимаю, — Меган кивнула. — У меня трое младших братьев, я забыла, что такое сон. Кстати, Рафаэль просил передать, что сегодня после обеда будет совещание по расписанию на следующий месяц. Вы сможете остаться? — Да, конечно. Во сколько? — В два. У вас как раз окно между группами. — Буду. Меган улыбнулась и ушла к младшей группе, а Пётр снова вышел на лёд. Вторая половина тренировки была посвящена прыжкам — точнее, подготовке к ним. Он не разрешал своим ученикам прыгать в полную силу без его непосредственного контроля, поэтому они отрабатывали подводящие упражнения: правильный заход на дугу, толчок, группировку. Миша, как всегда, рвался в бой. — Мистер Питер, ну можно я попробую тройной? Я чувствую, что сегодня получится! — Чувствует он, — Пётр покачал головой, но в голосе не было строгости. — Ладно, давай. Но только с подстраховкой. И если увижу, что техника хромает, — сразу прекращаем. Договорились? — Договорились! Миша разогнался, зашёл на дугу, оттолкнулся... и сделал всё почти идеально. Тройной сальхов получился чистым, с хорошим выездом. Парень сиял, а Пётр невольно захлопал в ладоши — искренне, потому что видел, сколько труда было вложено в этот прыжок. — Вот! — воскликнул он. — Вот так и надо! Чувствуешь разницу? — Да! — Миша едва не подпрыгивал на месте. — Я наконец понял, как правильно толкаться! — Молодец. Но расслабляться рано. Сделаешь ещё пять таких же — поверим, что не случайность. — Будет сделано, мистер Питер! И он сделал. Пять раз — и все пять чисто, с небольшими помарками на выезде, но в целом достойно. Пётр смотрел на него и думал, что, наверное, вот оно — то самое, ради чего он всё ещё здесь. Видеть, как у ребёнка получается то, что не получалось месяцами. Видеть этот восторг в глазах. Чувствовать себя причастным к чему-то большему, чем собственное угасание. Тренировка подходила к концу. Пётр собрал группу в центре катка. — Сегодня все хорошо поработали, — сказал он, обводя взглядом раскрасневшиеся, уставшие, но довольные лица. — Особенно Миша — пять чистых тройных, это прогресс. Лили — отличное вращение, вижу, что работаешь над осью. Близнецы — вы сегодня не убили друг друга, и это уже победа. Ребята засмеялись. Картер и Купер переглянулись и одновременно показали друг другу языки. — Завтра по расписанию — общая физическая подготовка в зале. Форма — спортивная, с собой вода и полотенце. Вопросы? Вопросов не было. Группа потянулась к выходу со льда, переговариваясь и смеясь. Пётр задержался, чтобы убедиться, что никто ничего не забыл, и только потом, прихрамывая — колено давало о себе знать после нагрузки, — направился к бортику. Он уже почти дошёл до выхода, когда боковым зрением заметил движение у входа на арену. Повернул голову — и замер. У стеклянных дверей, отделяющих коридор от катка, стоял Илья Малинин. На руках он держал Роберта — маленького, в ярко-синей курточке. Мальчик что-то увлечённо показывал пальцем на лёд, а Илья слушал его, слегка наклонив голову, и улыбался той самой усталой, но тёплой улыбкой, которую Пётр запомнил со вчерашнего дня. Пётр почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Он не ожидал увидеть их сегодня. Вернее, надеялся, но не был уверен. Илья сказал «я подумаю», и Пётр, наученный горьким опытом, привык не ждать слишком многого от обещаний, данных между делом. Но они пришли. Он медленно, стараясь не выдать хромоту, подошёл к бортику. Илья заметил его и поднял руку в приветственном жесте. Роберт, увидев Петра, засиял и замахал руками. — Дядя Петя! — его звонкий голос, смешной русско-английский акцент, разнёсся по коридору. — Пливет! Мы плишли кататься! Пётр улыбнулся — на этот раз по-настоящему, без маски, без усилия. Улыбнулся так, как не улыбался уже очень, очень давно. — Привет, Роберт, — сказал он, переходя на русский. — Привет, Илья. А я как раз закончил. Ну что, готов покорять лёд? Роберт энергично закивал, чуть не вывалившись из рук отца. Илья поправил его, удерживая покрепче, и посмотрел на Петра — внимательно, чуть прищурившись, словно пытаясь разглядеть что-то за его улыбкой. — Привет, — сказал он. — Мы решили всё-таки попробовать. Если предложение ещё в силе. — В силе, — Пётр кивнул. — Подождите пару минут, я только переоденусь. Точнее... — он посмотрел на свои коньки, на лёд, на Роберта, который уже тянул руки к катку. — А знаете что? Давайте прямо сейчас. Всё равно у меня перерыв, а Роберт, кажется, уже не может ждать. Илья улыбнулся и кивнул. — Давай. Пётр отъехал от бортика, освобождая им проход, и наблюдал, как Илья, всё ещё держа сына на руках, проходит через дверь на лёд. Как ставит Роберта на скользкую поверхность, как мальчик неуверенно перебирает ножками, вцепившись в отцовскую руку. Как Илья наклоняется к нему и что-то тихо говорит — наверное, подбадривает. И в этот момент Пётр почувствовал странное, забытое ощущение. Будто бы всё, что он делал сегодня — тренировка, улыбки, шутки, — было не просто маской. Будто бы в нём, где-то глубоко под слоем боли, пустоты и таблеток, ещё теплилась жизнь. Настоящая, невыдуманная жизнь, которая иногда вот так, неожиданно пробивалась наружу. Он подъехал к ним, встал рядом с Робертом и протянул руку. — Ну что, Роберт, начнём? Мальчик, не колеблясь ни секунды, ухватился за его пальцы своей маленькой ладошкой и улыбнулся — широко, открыто, доверчиво. Так, как умеют улыбаться только дети и те, кто ещё не разучился верить в хорошее.