Третье поколение

Болезнь ревнивца столь злокачественна, что решительно всё превращается ею в пищу для себя.

***

Месяц пролетел — ровно, размеренно, день за днём, тренировка за тренировкой, вечерняя переписка за вечерней перепиской. Не быстро и не медленно. Илья не считал дни и не ставил мысленных отметок в календаре; он просто в какой-то момент поймал себя на мысли, что вторники и четверги стали для него чем-то вроде опорных точек, вокруг которых выстраивалась вся остальная неделя. Понедельник существовал как преддверие, среда и пятница — как послевкусие, а выходные — как долгое, чуть скучноватое ожидание, которое Роберт заполнял бесконечными расспросами о том, скоро ли снова к дяде Пете. — Ну когда уже втолник? — этот вопрос звучал в доме с регулярностью, которой мог бы позавидовать любой метроном. Илья слышал его за завтраком, за обедом, за ужином, перед сном и даже, кажется, однажды ночью, когда Роберт, проснувшись попить воды, сонно пробормотал что-то про коньки и снова провалился в сон. — Вторник будет через три дня, — терпеливо отвечал Илья, и этот диалог повторялся снова и снова, как старая пластинка, которую заело на одной дорожке, но которую почему-то не хотелось выключать. В эти дни Роберт просыпался сам — без будильника, без уговоров, просто открывал глаза и тут же начинал тормошить отца: «Папа, вставай! Пора! Мы же опоздаем к дяде Пете!» Илья, ещё не до конца вынырнувший из сна, натягивал джинсы, варил кофе, параллельно пытаясь вспомнить, куда он вчера положил ключи от машины и где вторая перчатка Роберта. Сборы всегда проходили в лёгком хаосе — но хаос этот был весёлым, почти радостным, непохожим на ту нервную спешку, с которой они когда-то собирались в садик или к врачу. В этой спешке было ожидание чего-то хорошего, и ожидание это окрашивало всё утро в тёплые тона. На арену они приезжали обычно за пять-десять минут до начала, и этого времени хватало, чтобы спокойно переобуться, поздороваться с Джорджем-охранником, который уже знал их в лицо и всегда приветливо кивал, и занять привычное место у бортика. Илья ставил сумку на скамейку, помогал Роберту надеть коньки, хотя тот уже и сам неплохо справлялся, но всё ещё путал правый с левым — и ждал появления Петра. Пётр всегда появлялся ровно в десять — или чуть раньше. Он выходил из тренерской, одетый в свой бессменный чёрный тренировочный костюм, с волосами, стянутыми в тугой хвост, и с планшетом в руке. И первое, что он делал — ещё до того, как поздороваться с кем-то из детей или родителей, — это находил глазами их. Роберта и Илью. И улыбался — той самой улыбкой, которая с каждым разом казалась Илье всё более и более... необходимой, что ли. Без которой утро на катке было бы уже неполным. На самих тренировках Илья стоял у бортика на своём привычном месте — крайнем слева, откуда открывался лучший обзор на всю арену. Он опирался локтями на ограждение, иногда фотографировал сына на телефон, чтобы потом отправить маме, иногда просто смотрел. Смотрел и думал. Он заметил, что за этот месяц Роберт сильно продвинулся. Если в первый день мальчик едва мог простоять на льду без посторонней помощи, то теперь он уверенно скользил на двух ногах, пробовал повороты, осваивал фонарик, и даже начал разучивать то самое «специальное упражнение», которое Пётр обещал показать, что-то среднее между подсечкой и заходом на будущий прыжок, адаптированное для трёхлетнего ребёнка. Мальчик старался изо всех сил, пыхтел, высовывал язык от усердия, падал — конечно, падал, куда без этого, но каждый раз вставал сам, не дожидаясь помощи, и снова пробовал. Илья смотрел на это — и чувствовал нечто среднее между гордостью и удивлением. Гордостью — потому что это был его сын, его плоть и кровь, который унаследовал от него не только голубые глаза, но и упрямство. Удивлением — потому что он сам не ожидал, что трёхлетний ребёнок может быть настолько целеустремлённым. Ему казалось, что в возрасте Роберта он сам был куда менее усидчивым; но, может быть, память его подводила, а может, сын действительно пошёл дальше отца. Но ещё больше, чем за Робертом, Илья наблюдал за Петром. За тем, как тот двигается по льду — легко, плавно, словно не касаясь поверхности. За тем, как он наклоняется к детям, объясняя упражнения, и его голос — спокойный, терпеливый — разносится под сводами. За тем, как он улыбается, когда у кого-то что-то получается, и как хмурится, замечая ошибку, но никогда не повышает голоса. Илья видел в этом что-то почти гипнотическое — наблюдать за человеком, который нашёл своё место. Не самое громкое, не самое престижное, но именно своё. После тренировок у них сложилась своего рода традиция. Не то чтобы они договаривались заранее; скорее, это происходило само собой. Пётр заканчивал занятие, прощался с группой, подходил к бортику — и Илья, словно между прочим, спрашивал, не хочет ли тот перекусить вместе. Иногда Пётр соглашался сразу. Иногда колебался — та самая короткая пауза, лёгкое сомнение во взгляде, которое Илья уже научился распознавать и которое, как он подозревал, было связано с какими-то внутренними расчётами, о которых Пётр никогда не говорил вслух. Но в итоге всё равно соглашался. За этот месяц они выбирались куда-нибудь вместе трижды. Первый раз — спонтанно, в тот самый день, когда их застала врасплох русскоязычная поклонница. Второй раз — через неделю, тоже в «Старый дуб», отметить первый успешно выполненный Робертом фонарик. В тот день они просидели почти два часа, и Илья помнил, как легко и непринуждённо тёк разговор — о пустяках, о забавных случаях на соревнованиях, о том, какие фильмы можно показывать трёхлетнему ребёнку, а какие лучше отложить на потом. Пётр оказался удивительно сведущ в мультфильмах — и советских, и западных, и Роберт, подслушав краем уха их разговор, тут же потребовал включить ему Винни-Пуха в десятый раз. Третий раз стал особенным — потому что инициатива исходила не от Ильи, а от Петра. Тот написал вечером в четверг: «Тут недалеко от меня открылось кафе. Русская кухня. Говорят, неплохо готовят. Если хочешь, можем зайти после тренировки». Илья прочитал это сообщение трижды — и каждый раз находил в нём что-то новое. Во-первых, Пётр написал первым, без всякого повода с его стороны. Во-вторых, он предлагал конкретное место. В-третьих — и это было самое неожиданное, — он добавил: «Я угощаю». Илья помнил, как в первый раз Пётр напрягся при виде меню в ресторане, как тщательно высчитывал, что заказать, чтобы не выйти за рамки своего бюджета. И теперь — «я угощаю». Что-то менялось. Медленно, почти незаметно, но менялось. Кафе действительно оказалось на редкость аутентичным. Маленькое, на несколько столиков, с клетчатыми скатертями, старыми советскими открытками на стенах и меню, в котором значились борщ, пельмени, вареники и даже компот из сухофруктов. Пахло выпечкой, корицей и ещё чем-то неуловимо домашним. Илья заказал себе борщ и пельмени — просто чтобы проверить, насколько они соответствуют заявленному «почти как в Питере», — и, надо признать, остался впечатлён. Пётр, увидев его реакцию, довольно улыбнулся: «Я же говорил». Роберт, попробовав вареники с вишней, объявил, что это «вкуснее пиццы в сто раз», и съел почти целую порцию, чем изрядно удивил отца. В тот день они засиделись до самого вечера — благо, тренировок у Петра больше не было, а Илья никуда не спешил. Уходить не хотелось. Их переписка тем временем текла своим чередом — не бурным потоком, а спокойной, почти ленивой рекой. Они не писали друг другу каждый день. Но почти каждый вечер телефон Ильи высвечивал либо его собственное «как день прошёл?», либо Петино «Роберт спит уже?». И они обменивались парой фраз — о прошедшей тренировке, о забавных случаях с учениками, о том, что в магазине рядом с ареной появились настоящие русские пельмени (и Пётр утверждал, что это подделка, а Илья доказывал обратное, и этот шутливый спор растянулся на несколько дней). Иногда Пётр присылал смайлик — просто так, без всякого текста, и Илья, глядя на этот маленький жёлтый кружок, чувствовал, как уголки губ сами собой ползут вверх. Однажды вечером, когда Роберт уже почти уснул, он вдруг спросил — тихо, заплетающимся языком: — Пап, а дядя Петя — твой друг? Илья замер. Книжка, которую он читал, застыла в руке. Вопрос был настолько простым и одновременно сложным, что он не нашёлся с ответом. — Почему ты спрашиваешь, Робби? — Ну... ты с ним всегда улыбаешься. Как я с Майком в садике. Когда люди улыбаются вместе, они друзья. Так бабушка говорит. Илья подумал о бабушке — о своей матери, Татьяне Валерьевне, которая действительно имела привычку изрекать житейские мудрости с уверенностью человека, познавшего жизнь до самого дна. «Когда люди улыбаются вместе, они друзья». Что ж, в чём-то она была права. — Да, Робби, — сказал он наконец. — Дядя Петя — мой друг. — И мой тоже, — пробормотал Роберт, уже почти проваливаясь в сон. — У меня самый лучший друг... Илья посидел ещё немного на краю кровати, глядя на спящего сына, и думал о том, что его трёхлетний ребёнок, кажется, понимает некоторые вещи лучше, чем он сам. Но сегодняшнее утро началось не с улыбки и не с предвкушения. Оно началось с того, что Илья открыл глаза, увидел на часах половину десятого — и похолодел. — Роберт! — он вскочил с кровати так резко, что в глазах потемнело. — Робби, просыпайся! Мы проспали! Роберт, который в другие дни вставал ни свет ни заря, именно сегодня решил поспать подольше. Он заворочался в кровати, недовольно замычал и натянул одеяло на голову. — Я не хочу вставать, — донеслось из-под одеяла. — Я хочу спать. — Роберт, через двадцать минут тренировка! Дядя Петя ждёт! Упоминание дяди Пети сработало безотказно. Роберт откинул одеяло и сел, всё ещё сонный, но уже готовый к действию. — Дядя Петя? Мы опоздаем? Папа, почему ты не разбудил меня?! — Я сам проспал! Давай, быстро! Следующие пятнадцать минут превратились в хаос. Илья метался по дому, одной рукой натягивая джинсы, другой наливая кофе в термокружку (пить было некогда, оставалось только взять с собой), попутно выискивая взглядом ключи, которые вчера, кажется, бросил на тумбочку, но их там не было. Роберт носился по гостиной в пижаме, размахивая коньками и крича, что не найдёт свой синий носок. Винни-Пух — как выяснилось в последний момент — остался лежать под диваном, и его извлекли оттуда ценой нескольких драгоценных минут. — Всё, пошли! — скомандовал Илья, хватая сумку. — Роберт, ты в пижаме! — Я не виноват, что ты не дал мне одеться! Кое-как они всё же собрались. Илья выскочил из дома, придерживая одной рукой незастёгнутую куртку, другой — сумку с коньками, и почти бегом потащил Роберта к машине. На шоссе он гнал быстрее обычного, молясь про себя, чтобы не было пробок, и по дороге слушал, как Роберт с заднего сиденья монотонно повторяет: «Мы опоздаем, дядя Петя расстроится, я не хочу, чтобы дядя Петя расстраивался, ну папа, ну быстрее!» Илья стиснул руль и нажал на газ чуть сильнее, чем следовало. На парковку они въехали без пяти десять. До начала тренировки оставались считаные минуты. Илья выскочил из машины, вытащил Роберта, подхватил сумку и почти бегом направился ко входу. Сердце колотилось — то ли от спешки, то ли от выпитого на пустой желудок кофе, то ли от смутного, необъяснимого чувства, что он что-то упускает. Они вошли в коридор — и Илья резко остановился. Прямо перед собой он увидел сцену, которая заставила всё внутри замереть на долю секунды. В дальнем конце коридора, у самого бортика, стоял Пётр. Он был не один. Рядом с ним, почти вплотную, стояла Меган — молодая ассистентка, которая помогала с младшей группой. Илья знал её: милая, улыбчивая, очень профессиональная, всегда готовая подстраховать, подать, подсказать. Сейчас она стояла, чуть наклонив голову набок, и что-то говорила — тихо, доверительно, а Пётр слушал. Он наклонился к ней так близко, что их головы почти соприкасались. Ближе, чем требовала бы простая беседа коллег. Ближе, чем допускала бы обычная дистанция между тренером и его ассистенткой. Меган закончила говорить и рассмеялась, легко, переливчато, — и легонько толкнула Петра локтем в плечо, тем самым жестом, каким женщины иногда поддразнивают мужчин, когда хотят подчеркнуть близость. Пётр что-то ответил — слов Илья не слышал, но увидел, как его губы сложились в улыбку. В ту самую улыбку — мягкую, тёплую, открытую. Улыбку, которую Илья привык считать... своей? Нет, не своей. Но той, которую он видел так редко, что каждый раз запоминал её, как драгоценность. Что-то внутри неприятно сжалось. Не сильно, не до боли — скорее, как будто под рёбрами натянули тонкую нить и легонько дёрнули. Илья знал это чувство. Оно было ему знакомо — из другой жизни, из юности, когда соперник получал более высокие баллы за элемент, который Илья считал своим коронным. Но здесь не было ни баллов, ни элементов, ни соперников. Здесь было что-то другое — то, чему он отказывался давать название. Он поймал себя на том, что стоит и смотрит на них, не в силах отвести взгляд, и внутри у него происходит какая-то сложная, не поддающаяся анализу работа, похожая на сдвиг тектонических плит. — Пап, — Роберт дёрнул его за руку, — мы идём? Ты чего застрял? Илья моргнул, прогоняя наваждение. И в этот момент Пётр обернулся. Он заметил их — сначала Роберта, чья яркая курточка бросалась в глаза даже в полумраке коридора, потом Илью, стоявшего чуть поодаль. И его лицо изменилось. Нет, он не стал серьёзным. Не закрылся. Не спрятал улыбку, словно его поймали на чём-то недозволенном. Напротив — его улыбка сделалась ещё шире. Она разлилась по лицу, как утренний свет, пробившийся сквозь облака: осветила глаза, тронула краешки губ, залегла лёгкими складочками в уголках рта — теми самыми, что появляются у человека, только когда он улыбается искренне, без оглядки. Пётр смотрел на них — на Роберта, на Илью, и в его взгляде читалась такая неподдельная радость, что у Ильи перехватило дыхание. Мгновение — и неприятное чувство внутри исчезло. Растаяло, как не было. Рассосалось, уступив место чему-то другому — тёплому, светлому, щемящему. Потому что Пётр мог стоять рядом с кем угодно, мог разговаривать с кем угодно, мог смеяться с кем угодно — но улыбался он так только им. Только Илье и Роберту. Эту улыбку он не дарил ни Меган, ни другим коллегам, ни родителям учеников, ни, наверное, больше никому на свете. Илья не знал наверняка, но чувствовал это — той самой интуицией, которая когда-то помогала ему предугадывать движение льда. — Привет, — сказал Пётр, всё ещё улыбаясь, и сделал шаг навстречу. — Я уж думал, вы сегодня не придёте. Роберт, ты чего без шапки? На катке холодно. — Мы плишли! — закричал Роберт, отпуская руку отца, и бросился вперёд. — Мы плишли-плишли-плишли! Это папа проспал, а не я! Я встал вовремя, а папа дрых! — Роберт! — голос Ильи дрогнул от возмущения. — Не «дрых», а «спал». И вообще... — Дрых, дрых, дрых! — радостно скандировал мальчик, подпрыгивая на месте. Пётр расхохотался — громко, от души, запрокинув голову, — и этот смех эхом разнёсся по коридору. Меган, всё ещё стоявшая у бортика, удивлённо обернулась на звук, но Пётр, казалось, уже забыл о её существовании. — Илья Малинин, олимпийский чемпион, проспал тренировку, — проговорил он, отсмеявшись и вытирая выступившие в уголках глаз слёзы. — Всё, это войдёт в историю. Я буду рассказывать внукам. — Издеваешься, — буркнул Илья, но губы его уже сами собой расползались в ответной улыбке. От недавнего напряжения не осталось и следа, и он чувствовал себя немного глупо из-за того, что вообще поддался ему, но это чувство было приятным, как осознание, что опасность миновала. — Нисколько, — Пётр присел на корточки перед Робертом и взял у него из рук коньки. — Ладно, давай, маленький чемпион. Сейчас быстро-быстро переобуемся и на лёд. У нас сегодня важное занятие. Помнишь, я обещал кое-что показать? — Да! — Роберт закивал так, что его кудряшки запрыгали во все стороны. — Это то, где надо толкаться одной ногой и потом скользить? Как папа когда-то? — Оно самое. Только чур сначала разминка. Разминочку никто не отменял, даже для будущих чемпионов. — Разминочку, — передразнил Роберт тоном бывалого спортсмена, и Пётр снова улыбнулся. Илья стоял чуть поодаль, опершись плечом о холодную стену, и смотрел, как Пётр ловкими, привычными движениями зашнуровывает коньки его сыну. Меган куда-то ушла — кажется, в раздевалку, и в коридоре теперь были только они трое. Роберт что-то вдохновенно рассказывал про свой сон, в котором он летал на Винни-Пухе над лесом, а Пётр слушал его, кивал, вставлял короткие реплики — «да ну?», «а Винни не упал?», «молодец, что удержал». Тренировка прошла отлично. Роберт сегодня был в ударе: он выполнил почти все упражнения с первой попытки, ни разу не упал (что само по себе было редкостью и маленьким поводом для гордости) и под конец даже попробовал то самое новое движение — короткий толчок с последующим скольжением на одной ноге, — и у него почти получилось. Пётр хвалил его — и в голосе его не было ни грамма дежурной, тренерской фальши, только искренняя радость за прогресс ученика. Илья, стоя у бортика и наблюдая за ними, чувствовал, как в груди разливается тепло — ровное, спокойное, настоящее. После занятия, когда группа уже разошлась и на катке остались только они, Пётр подъехал к бортику и опёрся на него локтями, переводя дух. — Знаешь, — сказал он, глядя на ледовую гладь перед собой, — у него правда талант. Я тебе уже говорил, но скажу ещё раз. Это не потому что он твой сын, а потому что я вижу, как он чувствует лёд. Дети в три года обычно только привыкают стоять, а он уже скользит, поворачивает, балансирует. Это встречается редко. Очень редко. — Ты серьёзно? — Илья приподнял бровь. — Или просто хочешь сделать мне приятно? — Я никогда не говорю такого просто так, — Пётр повернулся к нему, и в его зелёных глазах блеснуло что-то серьёзное. — Если бы я не видел таланта, я бы сказал: «старайся больше». А я говорю: «молодец». Этому парню стоит продолжать. Если он, конечно, сам захочет, когда подрастёт. — Захочет, — Илья кивнул. — Ты бы видел, как он дома тренируется. Стоит на одной ноге посреди гостиной по десять минут. Уже дважды чуть не сбил торшер. — Это потому что ты ему правильного тренера нашёл, — без тени смущения заявил Пётр, и они оба рассмеялись. Потом наступила пауза — одна из тех, что в последнее время всё чаще возникали между ними. Не неловкая, а скорее наполненная. Словно всё, что нужно было сказать словами, уже сказано, а то, что осталось, можно передать молчанием. — Ладно, — Пётр оттолкнулся от бортика. — Мне пора. Следующая группа через двадцать минут. — Да, конечно. — Илья взял Роберта за руку. — Спасибо за тренировку. — Всегда пожалуйста. В четверг жду. И не проспите. — Постараемся. Илья кивнул, попрощался и повёл Роберта к выходу. Мальчик всю дорогу оглядывался и махал Петру рукой, а тот стоял у бортика и смотрел им вслед — и на его лице всё ещё была та самая улыбка. Вечером, когда Роберт уже уснул, обняв Винни-Пуха и засунув коньки под подушку (Илья был почти уверен, что от этого лезвия затупятся, но не стал спорить с ребёнком), он сидел в гостиной с остывшей чашкой чая и телефоном в руке. На экране была открыта их переписка. Он набрал: «Спасибо за сегодня. Роберт теперь спит с коньками. Говорит, так быстрее научится». Ответ пришёл почти сразу: «С коньками под подушкой? Это сильно. Но лезвия затупятся». «Я ему сказал. Он ответил, что ты наточишь». «Вот так всегда. Сначала подарки, потом коньки точить. Эксплуатируешь меня». «Есть немного». Пауза. Илья смотрел на экран, и три точки — индикатор того, что собеседник набирает сообщение — заставили его затаить дыхание. «Завтра не проспи», — пришло наконец. Илья улыбнулся и написал в ответ: «Спокойной ночи, Петя. Не просплю». Он отложил телефон и выключил свет. За окном тихо шуршал ветер, раскачивая голые ветви клёна. Дом дышал тишиной и покоем. Илья закрыл глаза — и перед внутренним взором снова всплыла картина сегодняшнего утра: Пётр оборачивается, видит их — и улыбается. Улыбается так, словно их приход — лучшее, что случилось с ним за весь день. И от этой картины внутри разливалось тепло. Он подумал, что, наверное, сегодняшний день был хорошим. Даже несмотря на дурацкое опоздание. Даже несмотря на тот короткий, неприятный укол в солнечном сплетении, который он испытал, увидев Петра с Меган. Тот укол забылся, а улыбка — осталась. Утро следующего дня началось совсем не так, как вчерашнее. Никакой паники, никакого подскока с кровати, никакого лихорадочного метания по дому в поисках ключей и носков. Илья проснулся за десять минут до будильника — сам, без посторонней помощи, и несколько минут просто лежал, глядя в потолок и слушая, как в доме тихо, по-утреннему, поскрипывают половицы. За окном рассвет, и голые ветки клёна чернели на фоне медленно светлеющего неба. В доме было тепло и спокойно, а из комнаты Роберта доносилось тихое сопение — сын ещё спал, раскинувшись на кровати и прижимая к себе плюшевого Винни-Пуха. Илья сел, потянулся и бросил взгляд на телефон. На экране светилось вчерашнее сообщение от Петра. Сегодня сообщений не было, да Илья их и не ждал. Их переписка не была ежедневной — скорее, она подчинялась какому-то своему, внутреннему ритму, то учащаясь, то затихая на день-два. Но даже когда сообщений не было, Илья знал, что при желании может написать — и ему ответят. Он спустился на кухню, включил кофеварку и, пока машина шипела и пыхтела, наполняя комнату горьковатым ароматом, принялся готовить завтрак. Овсянка — основа, которую Роберт терпеть не мог, но ел, потому что «бабушка сказала, что от неё будешь сильным, как папа». К овсянке полагались ягоды — черника и малина, замороженные с лета. Илья высыпал горсть в тарелку, и ягоды задымились на горячей каше, пуская тёмно-фиолетовые разводы. Он нарезал банан, поджарил тост для себя и налил две кружки: себе кофе, Роберту — яблочный сок. Когда завтрак был готов, он поднялся наверх и обнаружил Роберта уже сидящим в кровати. Мальчик тёр глаза кулачками и зевал, но при виде отца тут же оживился. — Пап, сегодня четверг? — Нет, Робби. Сегодня среда. Четверг завтра. — А-а-а, — разочарованно протянул Роберт. — А что сегодня? — Сегодня садик. А у меня — встреча с друзьями. Помнишь тётю Эмбер и тётю Алису? — Это которые фигуристки? — Роберт нахмурился, вспоминая. — Они весёлые? — Очень весёлые. Особенно тётя Эмбер. Она громко смеётся. — Как дядя Петя? — Ну... почти, — Илья усмехнулся, представив смех Петра — низкий, грудной, — и сравнив его с раскатистым хохотом Эмбер. Сходства было мало, но оба они смеялись искренне, и, наверное, именно это имел в виду Роберт. Завтрак прошёл по привычному сценарию: Роберт пытался стащить у отца кусочек тоста, утверждая, что тосты вкуснее овсянки, Илья делал вид, что не замечает, а в итоге отдавал половину. Потом были споры о том, можно ли взять Винни-Пуха в садик (нельзя, напомнил Илья, в прошлый раз Винни чуть не потерялся в игровой комнате, и миссис Донован полчаса его искала). Компромиссом стал маленький брелок-медвежонок, купленный когда-то на заправке, — Роберт прицепил его к молнии на куртке и успокоился. В садик они приехали к восьми. Это было небольшое, уютное здание с ярко-жёлтым фасадом и вывеской «Маленькие звёзды». Во дворе темнели мокрые от ночного дождя качели, на крыльце стояла тыква — последний привет Хэллоуина, который прошёл пару недель назад. Илья припарковался, помог Роберту выбраться из детского кресла и, взяв его за руку, повёл к входу. У дверей их встретила миссис Донован — немолодая, но очень энергичная женщина с добрыми глазами и причёской, которая всегда выглядела так, словно она только что вышла из парикмахерской. Она знала всех детей по именам, помнила, у кого на что аллергия и кто что любит на завтрак, и вообще производила впечатление человека, который нашёл своё призвание. — Доброе утро, Роберт! — она присела перед мальчиком и улыбнулась. — Как твои коньки? Папа говорит, ты уже почти летаешь. — Я учусь! — гордо заявил Роберт. — Мой тренер говорит, что у меня талант. — Надо же, — миссис Донован бросила весёлый взгляд на Илью. — Тогда, может, ты и меня научишь? — У вас ноги длинные, вам будет трудно, — со знанием дела ответил Роберт, и воспитательница рассмеялась. Илья попрощался с сыном, поцеловал его в макушку и пообещал забрать после обеда. Роберт, уже успевший переключиться на что-то другое, махнул ему рукой и побежал в группу. Илья проводил его взглядом, чувствуя, как в груди разливается привычное тепло — то самое, которое всегда появлялось, когда он оставлял сына в надёжных руках. Он вернулся в машину и сверился с часами. До встречи с подругами оставалось ещё больше часа. Можно было заехать домой, разобрать накопившуюся почту или оплатить счета, но вместо этого Илья решил просто покататься по городу. Он редко позволял себе такие бесцельные поездки — обычно каждое его перемещение было чем-то обусловлено: отвезти, забрать, купить, встретить. А сейчас, в кои-то веки, можно было просто ехать вперёд, слушать радио и думать. Думать было о чём. Вчерашний вечер, разговор с Петром после тренировки, та странная сцена в коридоре с Меган — всё это до сих пор прокручивалось в голове, как запись программы, которую анализируешь после проката. Илья не то чтобы переживал из-за увиденного (в конце концов, Пётр имел полное право разговаривать с кем угодно), но что-то в этой картине застряло в сознании, как заноза. Не больно, но ощутимо. Он вспоминал, как Пётр наклонился к Меган, как та рассмеялась и толкнула его локтем, и чувствовал, как внутри что-то едва заметно сжимается. Потом он вспоминал, как Пётр обернулся, увидел их с Робертом и улыбнулся — широко, открыто, словно весь день только и ждал этого момента, и напряжение отпускало, сменяясь чем-то лёгким и тёплым. «Странно», — подумал Илья, сворачивая на шоссе, ведущее в сторону Вашингтона. Он не привык анализировать чужие улыбки и высчитывать, кому они предназначены. Это было не в его характере. Он вообще не любил копаться в эмоциях — своих и тем более чужих. Но с Петром почему-то всё было иначе. С ним Илья постоянно ловил себя на том, что всматривается, вслушивается, пытается понять, что скрывается за ровным, спокойным выражением лица, за дежурным «всё в порядке», за короткими фразами в переписке, которые говорили больше, чем длинные монологи. Впрочем, он тут же одёрнул себя. Какое ему, в сущности, дело? Пётр — тренер его сына. Хороший тренер, внимательный, талантливый. И ещё — хороший человек, с которым приятно провести время. Этого достаточно. Не нужно ничего усложнять. С этой мыслью он и въехал в центр Вашингтона. Кафе, в котором они договорились встретиться, находилось в тихом переулке недалеко от центра — маленькое заведение с кирпичными стенами, панорамными окнами и неизменным джазом, льющемся из колонок. Илья приехал первым — он всегда приезжал первым. Занял столик у окна, заказал капучино и принялся ждать, рассеянно разглядывая прохожих за стеклом. Осенний Вашингтон был по-своему красив. Серое небо отражалось в стёклах небоскрёбов, мокрый асфальт блестел после прошедшего ночью дождя, редкие прохожие кутались в шарфы и спешили по своим делам. В кафе пахло кофе, корицей и свежей выпечкой; официантка за стойкой раскладывала круассаны на витрине. Илья сделал глоток капучино и почувствовал, как напряжение последних дней — а может, и недель — понемногу отпускает. Эмбер ворвалась в кафе первой. Она всегда врывалась — в любое помещение, в любой разговор, в любую жизнь. Дверь распахнулась, звякнул колокольчик, и в кафе, словно солнечный луч, влетела невысокая девушка с блондинистыми волосами в ярко-красном пальто. Завидев Илью, она просияла и, не снижая скорости, направилась к его столику. — Малинин! — её голос, поставленный годами общения с журналистами, разнёсся по всему залу. — Ты существуешь! А я уж думала, ты растворился в пелёнках и подгузниках! Илья встал, чтобы обнять её, и Эмбер, не церемонясь, стиснула его так, что хрустнули кости. От неё пахло какими-то цветочными духами и осенней свежестью; волосы, рассыпавшиеся по плечам, щекотали щёку. — Я не растворялся, — возразил он, когда она наконец его отпустила. — Я просто... живу. Неспешно. — Неспешно — это не про тебя, — Эмбер плюхнулась на соседний стул и, не глядя в меню, махнула рукой официанту. — Мне латте с ванильным сиропом и круассан. Илья, ты прекрасно выглядишь. Отцовство тебе к лицу. Честное слово, я бы даже сказала, что ты помолодел. — Это потому что я сплю до половины седьмого вместо пяти утра, — усмехнулся Илья. — Организм не знает, что делать с таким количеством сна, и впадает в панику. — Да уж, после нашего режима обычная жизнь кажется раем, — Эмбер откинулась на спинку стула и оглядела его с головы до ног. — Ну, рассказывай. Как ты на самом деле? Не «нормально», не «всё хорошо», а по-честному? Илья знал этот её тон. Эмбер всегда умела пробивать его защиту — не грубо, но настойчиво, как вода точит камень. Он вздохнул, отпил кофе и задумался. С одной стороны, действительно всё было хорошо. С другой — он чувствовал, что за последний месяц в его жизни что-то сдвинулось, и это «что-то» не давало покоя. — По-честному? — он пожал плечами. — Я не жалуюсь. Роберт растёт, с ним всё в порядке. Дом в порядке, мама рядом, всё спокойно. Я даже начал думать, чем заняться в будущем. Не сейчас, а когда-нибудь. — И чем? — Не знаю. Может, тоже в тренеры подамся. Роберт сейчас ходит на каток. Я смотрю, как его тренер работает, и думаю: а ведь это интересно. Не просто кататься самому, а учить других. Видеть, как у них получается. — Тренер? — Эмбер подалась вперёд, и в её глазах загорелся опасный огонёк любопытства. — Что за тренер? — Да так, — Илья отвёл взгляд и сделал вид, что очень заинтересован пенкой на кофе. — Один знакомый. Мы с ним когда-то пересекались на соревнованиях. — И кто же это? В этот момент звякнул колокольчик, и в кафе вошла Алиса Лью — невысокая, изящная, с неизменной улыбкой и рюкзаком за плечами. Она огляделась, заметила их и, лавируя между столиками, направилась к ним. Илья мысленно поблагодарил её за своевременное появление — оно дало ему короткую передышку. — Привет, — сказала Алиса, садясь. — Извините за опоздание. Пробки. — пробки всегда, — фыркнула Эмбер. — Алиса, ты вовремя. Илья как раз собирался рассказать нам про какого-то загадочного «знакомого», к которому он водит Роберта на каток. Алиса перевела взгляд на Илью и приподняла бровь — молчаливый вопрос, в котором не было ни капли осуждения, только дружеское любопытство. — Это не загадочный знакомый, — сказал Илья, чувствуя, что отвертеться не получится. — Это просто тренер. Мы сталкивались с ним раньше. Он из России, выступал на одном уровне со мной. — И кто же это? — спросила Алиса, заказывая себе зелёный чай. Илья набрал в грудь воздуха. — Пётр Гуменник, — сказал он и, заметив, как вытянулись их лица, поспешно добавил: — Да, тот самый. Я сам удивился, когда его увидел. Он сейчас здесь, в Вирджинии. Тренирует на маленькой арене. Я привёл Роберта поставить на коньки — и наткнулся на него. Совершенно случайно. Эмбер присвистнула. Алиса удивлённо моргнула. — Гуменник? — переспросила Эмбер. — Который с Олимпиады в Милане? Он здесь, в Штатах? — Да. Уже несколько месяцев. Тренирует детей. У него есть группа юниоров и группа малышей, Роберт как раз туда ходит. И... знаете, он отличный тренер. Правда. Я смотрю, как он работает, и вижу, что человек нашёл себя. — Ничего себе, — пробормотала Эмбер. — Я помню его. Он был такой... тихий. Никогда не лез в центр внимания, не тусовался с остальными. Но катался красиво. Очень музыкально. — Я его тоже помню, — подала голос Алиса, и в её тоне прозвучало что-то задумчивое. — Мы с ним пару раз пересекались на олимпиаде. Он правда был очень замкнутым, но на льду преображался. У него была удивительная пластика — мягкая, но точная. Я всё время удивлялась, как ему удаётся сочетать технику и артистизм. — У него и сейчас всё это есть, — сказал Илья. — Когда он что-то показывает детям, я иногда засматриваюсь. Он произнёс это просто, без задней мысли — но Эмбер, конечно, немедленно уцепилась за фразу. — Засматриваешься? — она медленно, очень медленно расплылась в улыбке. — Так-так-так. Малинин, у тебя что, особый интерес к этому тренеру? — Какой ещё особый интерес? — Илья нахмурился. — Мы просто общаемся. Он тренирует моего сына. Иногда мы вместе обедаем. Переписываемся иногда. Ничего такого. — «Ничего такого», — передразнила Эмбер. — А говоришь так, будто это что-то особенное. Алиса, ты заметила, как он о нём говорит? — Заметила, — мягко подтвердила Алиса. — С теплотой. Это приятно слышать. — Вот! — Эмбер торжествующе указала на Алису. — Теплота! Илья, ты вообще в курсе, что когда ты произносишь его имя, у тебя меняется выражение лица? — Ничего у меня не меняется, — буркнул Илья и сделал большой глоток кофе, чтобы скрыть замешательство. — Вы просто драматизируете. У меня хорошее настроение, потому что Роберт доволен тренировками. И всё. — Ну-ну, — Эмбер явно не поверила, но, к счастью, развивать тему не стала. Они переключились на другие разговоры. Алиса рассказала о своих планах на сезон — она всё же решила ещё покататься, но параллельно начала подыскивать помещение для будущей школы фигурного катания. Эмбер с жаром поведала о перипетиях работы на телевидении: оказывается, комментировать соревнования гораздо сложнее, чем в них участвовать, потому что «ты не можешь выйти на лёд и всё исправить, если что-то идёт не так». Илья слушал, смеялся, задавал вопросы — и чувствовал, как хорошо вот так сидеть с друзьями, пить кофе и говорить о пустяках. Но мысли то и дело возвращались к Петру. Не то чтобы он специально о нём думал — скорее, образ всплывал сам собой. Вчерашний разговор у бортика. Улыбка, которой Пётр встретил их с Робертом. Его голос, когда он говорил: «Я уж думал, вы сегодня не придёте». И та короткая пауза перед тем, как он согласился пойти с ними в ресторан в первый раз, — пауза, которая теперь казалась Илье красноречивее любых слов. Эмбер, заметив, что он задумался, не преминула вернуться к теме. — Илья, — она поставила чашку на стол и посмотрела на него в упор, — а ты вообще знаешь, что у него в жизни происходит? Ну, помимо тренировок? — Не очень много, — честно ответил Илья. — Мы не то чтобы откровенничаем. Но я знаю, что он живёт один, в съёмной квартире. Что у него есть друг в России, Влад Дикиджи, они часто созваниваются. Что он любит русскую кухню и что ему нравится тренировать. Это, наверное, всё. — А про Милан? Про то, что случилось после? — Нет. — Илья покачал головой. — Он не говорит об этом. Я пробовал спросить, но он уходит от ответа. Я не давлю. — И правильно, — сказала Алиса. — У каждого свои границы. Если он не готов говорить, значит, нужно уважать это. — Я уважаю, — кивнул Илья. — Просто... иногда мне кажется, что ему нужна помощь. Понимаете? Не то чтобы он жаловался или просил о чём-то. Но я вижу, что ему непросто. И я хотел бы помочь. Только не знаю как. Эмбер и Алиса переглянулись. На этот раз в их взглядах не было насмешки — только понимание. — Просто будь рядом, — сказала Алиса тихо. — Иногда это самое важное. Быть рядом и не требовать ничего взамен. — И не теряй его из виду, — добавила Эмбер. — Если человек не просит о помощи, это не значит, что она ему не нужна. Ты же сам знаешь: мы, спортсмены, привыкли всё тащить на себе. Иногда слишком долго. Илья кивнул, благодаря их за совет. Разговор снова перетёк в другое русло — на этот раз о смешных случаях из их спортивного прошлого. Эмбер вспомнила, как однажды на чемпионате мира потеряла фонограмму за пять минут до выхода и её тренер бегал по всей арене в поисках запасного диска. Алиса рассказала, как на юниорском финале перепутала правый и левый конёк и вышла на лёд в разных ботинках (к счастью, заметила до старта). Илья смеялся вместе с ними, и на душе становилось легко — той лёгкостью, которая приходит после хорошей, искренней беседы с людьми, понимающими тебя без слов. Они просидели в кафе почти два часа. Заказали ещё по чашке кофе, потом — по десерту (Эмбер выбрала тирамису, Алиса — чизкейк, Илья — яблочный пирог). Говорили о будущем: о том, кто из них в итоге откроет свою школу первым, о том, стоит ли Илье попробовать себя в роли комментатора (Эмбер настаивала, что да, у него отлично получится; Илья сомневался), о том, что осень — лучшее время года, потому что можно носить уютные свитера и не оправдываться за лишнюю чашку горячего шоколада. Когда они наконец вышли на улицу, день уже клонился к вечеру. Дождь, зарядивший с утра, прекратился, и сквозь тучи начали пробиваться первые робкие лучи солнца, отражаясь в лужах на асфальте. Эмбер, прощаясь, обняла Илью так же крепко, как и при встрече. — Не пропадай, — сказала она ему на ухо. — И не замыкайся в себе. Слышишь? — Слышу, — пообещал Илья. Алиса улыбнулась своей мягкой, немного загадочной улыбкой и махнула рукой. — Передавай Роберту привет. И твоему тренеру тоже. — Он не мой тренер, — возразил Илья, но Алиса уже отвернулась и, помахивая рюкзаком, зашагала в сторону машины. Илья сел в машину, но не стал сразу заводить двигатель. Он достал телефон и открыл переписку с Петром. Илья улыбнулся, глядя на экран. Потом набрал: «Как день? У меня сегодня была встреча с друзьями. Вспоминали старые времена. Ты как?» Ответ пришёл через несколько минут. «Нормально. Устал, если честно. Тренировка с юниорами была тяжёлой, потом ещё бумажная работа. Но в целом день хороший. А ты с кем встречался?» «С Эмбер Гленн и Алисой Лью. Помнишь таких?» «Конечно помню. Эмбер — та самая, что всегда громче всех смеётся на разминке?» «Она самая. Передаёт тебе привет». «Серьёзно? Передавай ответный. И Алисе тоже. Она всегда была очень харизматичной на льду не зря выиграла». «Передам. Завтра ждать вас?» «Да, как обычно. У меня для Роберта новая игра. Думаю, ему понравится». «Он будет счастлив. До завтра, Петь». «До завтра, Илья». Илья отложил телефон, завёл двигатель и выехал с парковки. На душе было спокойно. Он думал о том, что, наверное, друзья правы: иногда не нужно всё усложнять. Иногда достаточно просто быть рядом. А остальное — приложится. Или не приложится. Время покажет.