Третье поколение

Есть помощь, которую просишь, есть — которую не просишь, а есть помощь, которая приходит сама.

***

Они простояли так, у стены в пустом коридоре, гораздо дольше, чем требовала простая необходимость отдышаться. Тренировка давно закончилась. Меган, тихая и бледная, сама разобралась с группой — помогла малышам переобуться, сдала инвентарь, распустила детей по родителям, которые, к счастью, отнеслись к случившемуся с пониманием. Никто не лез с расспросами, никто не требовал объяснений. Арена постепенно пустела, и вскоре они остались втроём: Илья, Пётр и маленький Роберт, который так и не отпустил руку своего тренера. Илья видел, что Петра всё ещё потряхивает. Не так сильно, как на льду, — это была уже не крупная судорожная дрожь, а мелкая, едва заметная рябь, пробегавшая по телу время от времени. Но взгляд оставался отсутствующим, обращённым внутрь себя, и это тревожило Илью больше всего. Он знал этот взгляд. Когда-то он видел его в зеркале — после Милана, после того, как всё рухнуло. — Давай уйдём отсюда, — сказал он тихо, но твёрдо. — В кабинет. Тебе нужно сесть. Робби, иди пока поиграй в детском уголке, хорошо? Только далеко не уходи. Роберт, непривычно тихий и серьёзный, кивнул и, всё ещё оглядываясь на дядю Петю, побрёл к яркому коврику с игрушками, который стоял в углу коридора. Он сел там, усадил Винни-Пуха рядом и принялся что-то тихо ему рассказывать — наверное, успокаивал плюшевого друга, как до этого успокаивали его самого. Тренерский кабинет встретил их тишиной и полумраком. Илья провёл Петра внутрь, усадил на старенький диван, стоявший у стены, и плотно закрыл дверь. Здесь, в этом тесном, но уютном пространстве, где пахло бумагой и старой мебелью, было спокойно. Илья сел рядом — не слишком близко, но и не далеко, ровно на таком расстоянии, чтобы Пётр чувствовал его присутствие, но не ощущал давления. Несколько минут они провели в молчании. Илья не задавал вопросов. Он просто сидел, положив руки на колени, и ждал — терпеливо, как умел. Он знал, что слова не помогут, если человек не готов говорить. Знал, что сначала нужно, чтобы утихла дрожь, чтобы выровнялось дыхание, чтобы взгляд снова стал осмысленным. И он был готов ждать столько, сколько потребуется. А потом Пётр заплакал. Это случилось не сразу. Сначала он сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене, и только желваки на скулах ходили туда-сюда. Потом его лицо исказилось — не сильно, но заметно: брови сдвинулись, губы сжались в тонкую линию, а в глазах заблестело что-то, чему он долго не давал выхода. Он зажмурился, пытаясь удержать это в себе, — но не смог. Плечи дрогнули раз, другой, и из-под опущенных век выкатилась первая слеза. За ней — вторая. А потом он открыл глаза, и они были полны влаги, и эта влага текла по его щекам, оставляя мокрые дорожки, а он не вытирал её, даже не пытался. Илья не шелохнулся. Вместо этого он просто подвинулся чуть ближе, так, чтобы их плечи соприкоснулись, и продолжил молчать. — Я никогда... никому... — голос Петра сорвался на первом же слове, и ему пришлось начать заново. — Я никому не рассказывал. Кроме врача. Да и ему не всё. Я думал, что смогу забыть. Думал, если не говорить, оно исчезнет. Но оно не исчезает, Илья. Оно возвращается. Сегодня... этот голос... прикосновение... Он замолчал, снова зажмурившись. Дыхание опять стало неровным, но Илья положил свою ладонь поверх его руки — просто положил, без слов — и через несколько секунд Пётр выдохнул и продолжил. Медленно, с паузами, с трудом подбирая слова, но продолжил. — Ты спрашивал, что случилось после Милана. Ты спрашивал — и я уходил от ответа. А теперь... теперь, наверное, пора. Если не сейчас, то никогда. Илья молча кивнул, и Пётр начал рассказывать.

***

После Олимпиады в Милане всё изменилось. Пётр вернулся в Петербург в странном, разобранном состоянии. Шестое место — это был не провал, но и не успех. Кто-то говорил, что он «достойно представил страну в нейтральном статусе», кто-то — что «мог бы и лучше». Сам он не знал, что чувствовать. Он откатал так, как мог. Он выложился. Он сделал всё, что было в его силах. Но на пьедестал не попал — и этого оказалось достаточно, чтобы внутри поселился холодный, липкий червячок сомнения. Однако публика рассудила иначе. За те несколько недель, что прошли с момента закрытия Игр, популярность Петра в России взлетела до небес. Парадокс, но факт: он стал самым обсуждаемым одиночником страны. Не чемпион, не призёр — но именно он. Его тихая, сдержанная манера держаться на льду, его чистое, музыкальное катание, его отказ играть в политические игры с флагами и гимнами — всё это вдруг оказалось востребованным. Его начали приглашать на телевидение. Его фотографии появились в журналах. Его обсуждали в интернете. У него появились поклонники. Настоящие, преданные, которые следили за каждым его шагом. Поначалу Петру это даже льстило. Он не был избалован вниманием; всю свою карьеру он оставался в тени более громких, более харизматичных фигуристов. А тут вдруг он сам стал звездой. Его звали на шоу, на интервью, на гала-концерты. Он соглашался не на всё — берег себя, помнил о тренировках, — но и не отказывался совсем. Ему было приятно. Он чувствовал, что его ценят. Что его труд, его годы на льду, его бесконечные падения и вставания — всё это было не зря. Вот тогда-то он и заметил её. Сначала — просто лицо в толпе. Симпатичная девушка, лет двадцати, с тёмными волосами и светлыми глазами. Она стояла в первом ряду на каждом шоу, где он выступал, — в Петербурге, в Москве, даже в Казани, куда он приехал на один-единственный концерт. Пётр не сразу обратил на это внимание — мало ли преданных фанатов? Но потом заметил: она всегда одна. Не с подругой, не с компанией — одна. И смотрит на него не так, как смотрят обычные зрители. Её взгляд был... другим. Пристальным. Слишком долгим. Она не кричала, не размахивала плакатами, не пыталась прорваться к нему за автографом. Она просто стояла и смотрела. Улыбалась — тихо, загадочно, — и смотрела. И от этого взгляда Пётру иногда становилось не по себе. Однажды, после очередного шоу, она оказалась у служебного выхода. Пётр вышел, уставший, расслабленный, ещё не остывший после проката, — и увидел её. Она стояла в стороне от остальных фанатов, прислонившись к стене, и всё так же улыбалась. Пётр прошёл мимо, стараясь не смотреть в её сторону, но услышал тихое, почти интимное: — Пётр... Он вздрогнул, но не обернулся. Машина ждала. Он сел и уехал, а её голос ещё долго звучал в ушах. «Обычная фанатка, — сказал он себе тогда. — Просто очень преданная. У многих такие есть». Прошло несколько недель. Девушка не исчезала. Она появлялась везде: у арены, у его дома (откуда она узнала его адрес?), на открытых тренировках. Пётр начал нервничать, но всё ещё убеждал себя, что ничего страшного не происходит. В конце концов, звезды живут с этим годами. Терпят, привыкают. И он привыкнет. Он ошибался.

***

Дальше Пётр рассказывал медленно, с длинными паузами, во время которых он словно заново переживал каждую секунду того вечера. Илья слушал, не перебивая, и его ладонь по-прежнему лежала на руке Петра — тёплая, надёжная.

***

Был апрельский вечер, холодный и промозглый. В тот день Пётр выступал на большом шоу в ледовом дворце в Петербурге. Шоу закончилось поздно, около одиннадцати. Зрители разошлись, арена опустела; Пётр задержался — раздавал автографы детям, позировал для фотографий, болтал с другими участниками. Домой он собирался не спеша: принял душ, переоделся, проверил телефон. Никакой тревоги. Обычный рабочий день. Машина ждала его на подземной парковке. Он специально всегда парковался там внизу, под ареной, где было тихо и безлюдно, где никто не мог подойти и дёрнуть за рукав. И в этот раз он тоже спустился в лифте, вышел на пустой этаж и направился к своему автомобилю. Вокруг — ни души. Только гулкие шаги, отражённые от бетонных стен, и тусклый свет редких ламп. Он нажал кнопку на ключе, машина пиликнула, мигнула фарами. И в этот самый момент он почувствовал прикосновение. Чья-то ладонь легла на его плечо сзади — легко, почти невесомо. И одновременно с этим прикосновением раздался голос — женский, мягкий, произнесённый почти шёпотом: — Пётр... Он обернулся. Это была она. Та самая девушка, которая преследовала его все эти недели. Она стояла в полуметре от него, и в тусклом свете парковки её лицо казалось бледным, почти бескровным. Но глаза — глаза горели. В них был огонь, который Пётр не смог бы описать словами. Не любовь. Не восхищение. Что-то другое. — Вы... — начал он и осёкся. — Что вы здесь делаете? Как вы сюда попали? Она не ответила. Только улыбнулась — тихо, мечтательно, — и сделала шаг вперёд. Пётр инстинктивно попятился, наткнулся спиной на дверцу машины. Бежать было некуда. — Я так долго ждала, — сказала она, и её голос был напевным, почти ласковым. — Я видела все ваши выступления. Все до одного. Вы прекрасны, Пётр. Вы не представляете, как вы прекрасны. — Послушайте... — Пётр выставил руку вперёд, пытаясь сохранить дистанцию. — Я не знаю, кто вы. Я прошу вас уйти. Это закрытая парковка, здесь нельзя посторонним. — Я не посторонняя, — её улыбка стала шире. — Я ваша самая преданная поклонница. Вы просто ещё не поняли этого. Но поймёте. Сегодня. Она снова шагнула вперёд, и в свете ламп он наконец заметил то, что она сжимала в правой руке. Металлический блеск, узкий, длинный, лезвие толщиной с палец — заточенная отвертка или что-то вроде неё, явно принесённая с собой. Сердце Петра пропустило удар. Инстинкты сработали быстрее разума: он дёрнулся влево, пытаясь уйти с линии удара, но она оказалась проворнее, чем он ожидал, и тяжелое, острое лезвие, направленное сверху-вниз, с чудовищной силой обрушилось на его правое колено. Боль пришла мгновенно — ослепляющая, невыносимая, такой силы, что на долю секунды он просто перестал существовать. Он рухнул на бетон, как подкошенный, и мир вокруг сузился до этой единственной точки — колена, которое словно взорвалось изнутри. Коленная чашечка раскололась, передняя крестообразная связка порвалась, мениск с хрустом разошёлся в стороны. Всё это Пётр узнал позже, из врачебных заключений, а в тот момент он просто орал — дико, нечеловечески, — глядя в потолок подземной парковки и не видя ничего, кроме огненных кругов перед глазами. Она стояла над ним, всё ещё сжимая орудие в руке, и что-то говорила — тихо, нараспев, почти нежно, — но он не разбирал слов. Он видел только кровь на бетоне, собственную кровь, и её лицо — такое обыкновенное, такое спокойное, словно она только что не совершила ничего особенного. Охрана набежала через минуту, а может, через две, вечность, — заметили камеры, услышали крик, — но к тому моменту Пётр уже почти потерял сознание. Дальнейшее помнил урывками: лица, склонившиеся над ним, вой сирены, слова врачей в операционной. Три операции. Год восстановления. Конец карьеры. Официальная версия, которую распространила федерация, звучала иначе: «травма на тренировке», «неудачное падение». И то в новостях этого не было. Он просто больше не появлялся на публике. Ведь никто не хотел скандала, никто не хотел связывать имя известного фигуриста с историей о преследовании и нападении. Девушку задержали, но её родители — влиятельные люди, нанявшие лучших адвокатов, сумели представить дело как несчастный случай, спровоцированный психическим расстройством на закрытом суде. Она отделалась принудительным лечением в закрытой клинике, а Пётр остался один — со своим коленом, со своей болью, со своим страхом. Страх, который вернулся сегодня.

***

Пётр замолчал. Тишина в комнате была такой плотной, что, казалось, её можно было потрогать. Он сидел, опустив голову, и мокрые дорожки на его щеках всё ещё блестели в тусклом свете лампы. Он рассказал всё — впервые за три года. И теперь чувствовал себя выпотрошенным, пустым, лишённым всех защит. Он не знал, что будет дальше. Не знал, как Илья отреагирует. Станет ли жалеть? Ужаснётся? Отвернётся?

***

Когда Пётр замолчал, в кабинете повисла такая глубокая тишина, что Илья слышал, как в соседнем коридоре гудит автомат с газировкой. За дверью, в дальнем конце коридора, тихо переговаривались уборщицы, собирая инвентарь после долгого дня. Он сидел не шевелясь, всё ещё держа ладонь поверх руки Петра, и переваривал услышанное. Это заняло у него несколько долгих, тяжёлых минут. Рассказ Петра — сбивчивый, отрывочный, произнесённый сквозь слёзы и спазмы в горле — ещё звучал у него в ушах, и каждая деталь вставала перед глазами с пугающей отчётливостью. Он видел подземную парковку, тусклый свет ламп, хрупкую фигуру Петра, прижатую к дверце машины. Он видел её — ту девушку, чьё лицо, судя по описанию, было почти заурядным, если бы не огонь безумия в глазах. Он видел занесённую руку с заточенным металлом, видел удар, слышал крик — и его передёргивало. Илья знал, что такое боль. Спортивная боль — та, к которой привыкаешь, которую учишься терпеть и даже использовать. Он думал, что знает о ней всё. Но это — то, что пережил Пётр, было за гранью. Это была не спортивная травма, не несчастный случай на тренировке, не издержки профессии. Это было нападение — хладнокровное, продуманное, совершённое человеком, который утверждал, что любит его. И от этого осознания внутри у Ильи поднималась волна гнева. Гнев на ту, что сотворила это. На ту, что отняла у Петра карьеру, здоровье, чувство безопасности. На ту, что заставила его годами носить в себе эту боль, никому не рассказывая, потому что — как он сказал? — «я думал, если не говорить, оно исчезнет». — Петя... — начал он, но голос сорвался, и ему пришлось откашляться. — Я не знаю, что сказать. То есть... я не могу поверить... — Можешь не говорить, — тихо ответил Пётр. Его голос, всё ещё хриплый после слёз, звучал ровно, почти безжизненно, как у человека, который выгорел дотла. — Я просто... хотел, чтобы ты знал. Чтобы кто-то знал. Кроме врача, кроме полиции, кроме тех, кто составлял протокол и забыл о нём на следующий день. Чтобы кто-то живой знал. — Я знаю, — сказал Илья, и его рука непроизвольно сжалась крепче. — Теперь знаю. Он представил Петра — того Петра, который стоял на льду Милана четыре года назад: молодой, полный сил, с блестящими глазами и безупречной техникой, — и того Петра, который сидел сейчас перед ним на старом диване в тренерском кабинете. Худого, осунувшегося, с мокрыми дорожками на щеках. И между этими двумя образами лежала пропасть — пропасть, проложенная одним-единственным ударом на подземной парковке ледового дворца. — Ты сказал — три операции, — произнёс Илья, — И после этого ты... — После этого я год восстанавливался, — закончил за него Пётр. — Ходил на костылях, потом с тростью, потом заново учился ходить. Не кататься — ходить. Кататься мне запретили вообще. Врачи сказали: если хочешь сохранить колено, забудь про лёд. — Но ты здесь, — медленно проговорил Илья, глядя на него в упор. — Ты тренируешь. Ты выходишь на лёд каждый день. — Да. — Пётр горько усмехнулся. — Я нарушил запрет. Не сразу. Через полтора года после травмы я впервые снова надел коньки. Просто зашёл на пустой каток ночью, встал у бортика и понял, что не могу. Не физически — физически колено уже более-менее держало. А вот здесь, — он постучал себя по виску, — не мог. Каждый раз, когда я выходил на лёд, я видел её. Слышал её голос. Чувствовал это прикосновение к плечу. И меня начинало трясти. Я не мог сделать ни шагу. Илья молчал. Он вспомнил, как сам после Милана не мог смотреть записи своих прокатов. Не мог отвечать на звонки журналистов. И это — просто после спортивного провала. А тут — после такого. — А потом? — спросил он. — А потом я понял: если я не вернусь на лёд, она победит. Понимаешь? Она отняла у меня карьеру. Здоровье. Чувство безопасности. Но лёд... лёд — это моё. Только моё. Я не мог позволить ей отнять и это. Поэтому я начал выходить. Сначала — просто стоять. Потом — делать круг. Потом — два. Через месяц я уже мог кататься. Не как раньше — четверные мне теперь запрещены, колено не выдержит, — но мог. И когда Рафаэль предложил попробовать себя в тренерстве, я согласился. Не потому что мечтал об этом. А потому что это был способ остаться на льду. Способ доказать себе, что я ещё здесь. Что я не сломался. — Ты не сломался, — медленно повторил Илья, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Ты выжил. После такого — выжил. И не просто выжил, а нашёл в себе силы вернуться. Учить детей. Улыбаться. Жить дальше. Петь, это... я не знаю, есть ли слово, которое это описывает. — Я не чувствую себя героем, — возразил Пётр. — Но ты герой. Они снова замолчали. Илья переваривал услышанное: каждую деталь, каждый образ, каждое слово, которое Пётр произнёс. Он всё ещё не до конца верил — не хотел верить,что такое могло случиться. Не с кем-то абстрактным, не с героем криминальной хроники, а вот с этим конкретным человеком, сидящим сейчас рядом. С Петей. С его Петей. Он осёкся на этой мысли. «С его Петей». Это прозвучало в голове так естественно, так просто, что Илья даже не сразу осознал. А когда осознал, не стал отрицать. Не стал одёргивать себя. Просто решил подумать об этом потом. — Ты никому не рассказывал, — сказал он наконец. — Три года. Носил это в себе. — Да. — А почему... почему ты сейчас рассказал? Мне? Пётр поднял на него глаза — красные, опухшие, но уже сухие. Он долго смотрел на Илью, словно искал в его лице ответ на какой-то важный, давно мучивший вопрос. Потом вздохнул и тихо сказал. — Потому что ты спросил. — Я спрашивал и раньше. Ты уходил от ответа. — Тогда было рано. Я не был... — он помедлил, подбирая слово, — не был готов. Я вообще не знал, смогу ли когда-нибудь. Но сегодня, после того, что случилось на льду... после того, как ты подхватил меня и держал, пока я не пришёл в себя... я понял. Понял, что тебе можно. Не знаю почему. Просто понял. Илья не нашёл, что ответить. Он чувствовал, как внутри разливается странное, щемящее тепло — смесь благодарности, нежности и какой-то почти болезненной ответственности. Пётр доверился ему. Илья медленно убрал свою ладонь с руки Петра. Но не для того чтобы отстраниться, а для того чтобы взять его за плечи обеими руками и развернуть к себе. — Послушай меня, — сказал он тихо, но твёрдо. — То, что ты рассказал — это не твоя вина. Слышишь? Ты ни в чём не виноват. Ни в том, что она на тебя напала. Ни в том, что карьера закончилась. Ни в том, что ты боишься. Ты — жертва. Жертва больного человека, который не получил вовремя помощь. И то, что ты делаешь сейчас — тренируешь, живёшь, улыбаешься Роберту, это не слабость, а сила. Огромная, невероятная сила. Я хочу, чтобы ты это понимал. — Я пытаюсь, — ответил Пётр, и в его голосе впервые за всё время послышалось что-то, похожее на надежду. Илья кивнул и отпустил его плечи. Между ними снова установилась тишина, но теперь она была почти уютной. — Мне нужно домой, — сказал наконец Пётр, устало потирая переносицу. — Завтра тренировка. С юниорами. — Завтра пятница, — напомнил Илья. — У тебя выходной. — Да? — Пётр моргнул, словно забыл, какой сегодня день, и такая растерянность была в этом жесте, что Илья не выдержал и усмехнулся. — Да. Так что можешь спать сколько хочешь. Но домой я тебя всё равно отвезу. — Илья, я в порядке. Я сам. — Ты в порядке? Ты только что рассказал о самом страшном дне своей жизни. Ты плакал. У тебя была паническая атака. Твоё колено болит — я видел, как ты хромал после тренировки. И ты говоришь мне, что сам поведёшь машину? Пётр открыл рот, чтобы возразить, но Илья уже поднялся с дивана. — Я отвезу. Твою машину заберёшь завтра. И не спорь. Если ты ещё не понял — я упрямый. — Я заметил, — в голосе Петра послышалось что-то похожее на сарказм, но беззлобный, усталый. — Вот и отлично. Они вышли из кабинета. Пётр двигался медленно, всё ещё слегка прихрамывая. Илья шёл рядом, готовый в любой момент подставить плечо, но Пётр держался сам. В коридоре они наткнулись на Роберта. Мальчик сидел на коврике в детском уголке всё в той же позе, что и полчаса назад: Винни-Пух на коленях, в руках — маленькая машинка, которую он катал туда-сюда по ковру. Но было видно, что играет он без энтузиазма, скорее по инерции, чем по желанию, и глаза его то и дело поднимаются к двери тренерского кабинета. Когда дверь открылась и на пороге показались Илья с Петром, Роберт вскочил на ноги, едва не уронив медвежонка. — Дядя Петя! — он подбежал и, не дожидаясь приглашения, обнял Петра за ноги. — Ты в порядке? Пётр посмотрел на него сверху вниз и медленно, осторожно наклонился, чтобы погладить мальчика по голове. Это движение далось ему с трудом — не физически, а скорее эмоционально, как будто он всё ещё не до конца вернулся в реальность и каждое прикосновение требовало сознательного усилия. — Я в порядке, — сказал он. Роберт поднял на него свои голубые глаза и не стал больше задавать вопросов. Он просто кивнул и прижался щекой к колену Петра — тому самому, больному, и замер так на несколько секунд, словно пытался передать через это прикосновение всю свою трёхлетнюю любовь и поддержку. Пётр зажмурился. Его лицо дрогнуло едва заметно, но он справился. Открыл глаза, выпрямился и протянул Роберту руку. — Пойдём, — сказал он. — Твой папа обещал отвезти меня домой. Составишь компанию? — Да! — Роберт просиял и вцепился в его ладонь. — Я буду сидеть сзади и следить, чтобы ты был в безопасности! — Договорились. Они втроём вышли из здания арены. Вечер был холодным и ясным. Илья вдохнул полной грудью и вдруг поймал себя на мысли, что именно сейчас, в этот самый момент, он чувствует себя по-настоящему хорошо. Он усадил Петра на переднее сидение, помог пристегнуться — хотя тот и буркнул, что сам справится, и проверил, хорошо ли закреплено детское кресло Роберта сзади. Роберт уже вовсю обнимал Винни-Пуха и что-то нашёптывал ему на ухо. Илья сел за руль, завёл двигатель, и машина мягко тронулась с места. Ехали молча. Спустя 10 минут он повернул голову и посмотрел на Петра. Тот сидел, откинувшись на спинку сидения, с закрытыми глазами. Длинные волосы, до сих пор стянутые в небрежный хвост, выбились на висках. Выглядел он измождённым, но умиротворённым. Илья вдруг поймал себя на том, что думает о той девушке. О той, что сделала это. Он вспомнил описание Петра: тёмные волосы, светлые глаза, тихая улыбка. Обычная с виду. И внутри Ильи снова поднялась волна гнева. Если бы он мог найти её. Если бы мог посмотреть ей в глаза и спросить: за что? Что такого сделал этот человек, чтобы заслужить три операции, год на костылях, годы молчания и страха? Что он сделал, кроме того что хорошо катался на коньках? Но он понимал, что ответа нет. Что такие люди не руководствуются логикой. Что в их мире всё перевёрнуто, и любовь неотличима от ненависти, и преданность выражается в насилии. Роберт на заднем сидении тихо засопел — уснул. Его дыхание, ровное и спокойное, заполняло салон тихим, убаюкивающим ритмом. Илья посмотрел в зеркало заднего вида: сын спал, обняв медвежонка, и на его лице не было и тени той тревоги, что терзала его ещё час назад. — Красивый у тебя парень, — неожиданно сказал Пётр, не открывая глаз. Он, оказывается, заметил движение Ильи. — Весь в отца. — Спасибо, — Илья улыбнулся краешком губ. — Характером, правда, в меня. Не знаю хорошо это или нет. — Это хорошо. Он у тебя же упрямый это пригодится. — Ты голодный? У меня дома есть пельмени. Мама привезла целую партию. Пётр открыл глаза и посмотрел на Илью. В его взгляде читалось лёгкое удивление. — Ты серьёзно? После всего, что было... — Именно поэтому. Тебе нужно поесть. Нам всем нужно. Роберт проспит ещё час, не больше, а потом проснётся и потребует ужин. Заодно накормим и тебя. Пётр помолчал, обдумывая. Илья уже знал эту его привычку — короткая пауза перед ответом, когда он взвешивал, не будет ли он обузой, не навязывается ли, не доставит ли хлопот. — Хорошо, — сказал он наконец. — Только если это не затруднит. — Затруднит, — ответил Илья с нарочито серьёзным лицом. — Придётся кипятить воду. Это тяжёлый труд. Может, мне медаль дадут. Петя фыркнул. Они проехали ещё немного, и вскоре впереди показался знакомый поворот к дому Ильи. Илья свернул на подъездную дорожку, заглушил двигатель и повернулся к Петру. — Приехали. Добро пожаловать. Пётр открыл глаза, огляделся. Он помедлил, словно не решаясь выйти, потом кивнул и отстегнул ремень. — Красивый дом, — сказал он, и это прозвучало почти застенчиво. — Хороший. Я его люблю. Пошли, пока Роберт не проснулся и не начал командовать. Они вышли из машины. Илья помог Петру — тот всё ещё слегка хромал, но уже не опирался на него всей тяжестью, а лишь слегка придерживался за локоть. Роберта он потом поднял в спальню и уложил на кровать. В доме было тихо и тепло. Илья зажёг свет в прихожей, провёл Петра на кухню и усадил за стол. — Сиди. Я сейчас. Он поставил кастрюлю с водой на плиту, зажёг огонь и принялся рыться в холодильнике, выискивая мамины пельмени. Те лежали в морозилке, аккуратно уложенные в пластиковый контейнер. Татьяна Валерьевна когда привезла их строго-настрого наказала «не съесть всё сразу». Илья усмехнулся про себя: кажется, именно сейчас настал тот самый случай, когда «сразу» было более чем уместно. Пётр сидел за столом, сложив руки перед собой, и молча наблюдал за Ильёй. — Илья, — сказал он вдруг. — Я хочу, чтобы ты знал. То, что ты сделал сегодня... я никогда этого не забуду. Илья обернулся, не выпуская из рук контейнер с пельменями. — Я ничего особенного не сделал. Просто был рядом. — Именно это и было особенным. — Пётр поднял на него глаза, и в них стояла искренность. — Все три года я думал, что должен справляться сам. Что если я расскажу — надо мной будут трястись, жалеть, смотреть как на инвалида. А ты... ты просто был рядом. И слушал. И не жалел. Это... это было именно то, что мне нужно. Илья поставил контейнер на стол и, сам не зная зачем, шагнул ближе. Теперь он стоял прямо напротив Петра, и между ними было не больше полуметра. — Тебя не надо жалеть. Ты продолжаешь жить, — сказал он, глядя Петру прямо в глаза. Пётр моргнул. Раз. Другой. Его кадык дёрнулся, словно он снова пытался сглотнуть ком в горле. Потом он вдруг протянул руку и, схватив Илью за предплечье, сжал его крепко, почти до боли. — Спасибо, — сказал он, — Спасибо тебе за всё.