Синдром первого курса в белом халате

Отпускай

Чужие голоса,

Из памяти слова,

Которые нельзя никому сказать.

Глаза сменили тон

Ты отпусти ладонь,

Мой дом теперь закроется навсегда.

***

Любите себя. Что вы понимаете под этой фразой? Каждый ответит по-разному. Что значит любить себя? Любить себя — не значит щадить себя, любить себя — это значит вкладываться в себя по полной, тратить все свои силы на улучшение себя, на то чтобы учиться чему-то новому, саморазвиваться, заниматься тем, что нравиться, общаться, выстраивать отношения, исполнять свои мечты, в общем не протсо сидеть на месте, а каждую минуту самосовершенствоваться — вот это значит любить себя: создавать свой идеал в себе, чтобы потом восхищаться результатом потраченных сил. Но, кажется, это немного противоречит. Если мы не будем щадить себя и постоянно что-то делать, мы можем попросту перегореть, настанет депрессия, угнетëнное состояние, и разве теперь это любить себя? Мучать, изводить, трудясь, чтобы потом заработать кучу стресса? Но и без каких-то действий мы не станем лучшей версией себя. Это замкнутый круг, надо знать меру. В любом случае надо любить себя и стараться для своей жизни.

***

      Сентябрьское солнце, ещë по-летнему тëплое, но уже лишённое яростной жары, заливало светом аудиторию 206. Лучи падали на ряды деревянных парт, протоптанные поколениями студентов, и высвечивали в воздухе медленно кружащиеся пылинки, словно золотую пыль. Лучи освещали немного сонных подростков, облачëнных в белые халаты и медицинские шапочки. Воздух пах мелом, старыми книгами и едва уловимым ароматом дорогого мужского парфюма. Этот запах неотрывно принадлежал Арсению Сергеевичу. Сегодня студенты сидели на его занятии первой парой напряжённые собранные с ровной спиной, халаты были застëгнуты на все пуговицы, шапочки плотно сидели на головах, а волосы девочек туго собраны в пучки или заплетены в косички. Арсений Сергеевич довольно прохаживался по рядам, наслаждаясь такой дисциплинированностью студентов и их страхом в глазах. Ему было приятно осознавать, какое впечатление он на них произвëл на прошлом уроке. Результатом этого теперь будет вечный порядок на его уроках, и ему это нравилось.       Антон Шастун, сжимая влажные ладони под столом, смотрел в окно, возле которого распологалась их с Егором парта, но не видел ни клёнов с начинающими желтеть листьями, ни спешащих по своим делам людей. Его внутренний взор был обращен внутрь, на вереницу строф, ритмов и рифм, которые он, как заклинания, повторял про себя всю ту неделю после первого занятия по литературе. Тринадцать стихотворений. Тринадцать. Целая неделя вечеров, проведённых в уединении, когда вместо отдыха или прогулок он сидел над листками, бормоча строки, вышагивая по комнате, отбивая такт пальцами по столу. Он чувствовал себя солдатом, готовящим оружие перед решающим сражением.       Причиной этой тихой одержимости был он — Арсений Сергеевич. Учитель литературы, чья слава, или, вернее, жуткая репутация, разносилась по всему колледжу. Шастун очень хорошо запомнил, а потом и обсудил это с кем только мог, ещë и в голове у себя множество раз прокрутил, как на первом же уроке учитель, высокий, с идеальной осанкой, в безупречно сидящем на нем белоснежном халате умудрился уничтожить Антона вначале одним лишь взглядом, а после и словами и критикой в его адрес. Холодным, оценивающим, пронизывающим взглядом голубых глаз и строгим тоном голоса. Антон, большой любитель литературы, с двенадцати лет зачитывавшийся и классикой, и современной литературой, попытался высказать своё мнение о «Евгении Онегине». И Арсений Сергеевич, не повышая голоса, своим холодным и властным тоном разобрал его самоуверенную речь на атомы, указав на наивность суждений, неточность формулировок и романтизм. Это было похоже на порез скальпелем — точное, безболезненное в момент прикосновения, но оставляющее глубокую, ноющую рану и какое-то чувство незавершëнности. Антон не просто обиделся или разозлился. Он воспринял это как вызов. Литература была его идеалом, его личной территорией, его зоной комфорта и возможностью быть собой, и этот холодный, самоуверенный человек на неë посягнул. Антон принципиально собирался сдавать ему все тринадцать стихов за раз, хоть это было и не обязательно. Парни из группы сочли его сумашедшим, когда он заявил о своëм намерении, но Антон знал, что они не поймут его рвения. Поэтому подросток старательно учил каждый стих, не позволяя себе ошибаться или запинаться. Потом просил маму, чтобы она внимательно проверила каждый стих, она тоже была очень удивлена его такому упорству.       И вот день сдачи настал. Арсений Сергеевич, закончив прохаживаться по классу как по подиуму, сел за свой массивным стол, из тёмного, полированного до зеркального блеска дерева. Преподаватель начал просматривать какие-то бумаги, его длинные, тонкие пальцы с идеально чистыми и подстриженными ногтями медленно перелистывали страницы. Утреннее солнце играло в его аккуратно зачëсанных набок тëмных волосах. Он выглядел не просто красиво и изящно; он выглядел эстетично, как картина, которую хочется разглядывать, состоящая из идеальных линий и продуманных деталей: идеально завязанный галстук, аккуратно отогнутый воротник халате и подкасанные рукава, голубые глаза. — Есть желающие сдать стихотворения? — учитель обвëл взглядом класс.       Антон нервно теребил свои колечки на пальцах вспотевших рук, потом глубоко вдохнул, ощутив, как воздух дрожью проходит в лëгкие, и поднялся.       Учитель насмешливо наблюдал за ним. Ноги студента были ватными, а сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал себя неуклюжим, как медвежонок, особенно в этом халате, к которому он ещë толком не привык. Кстати, сегодня он послушно застегнул его на все пуговицы и выглядел в нëм очень даже неплохо. Шаг за шагом студент преодолел расстояние до учительского стола, казавшееся вдруг бесконечным. В аудитории воцарилась тишина, прерываемая лишь шëпотом и скрипом парт. Все смотрели на него.       Арсений Сергеевич медленно поднял на него голову. Его глаза пронзительные, как лёд, встретились с взволнованным взглядом Антона, неуверенно кусающего свои губы. В уголках губ учителя играла та самая, знакомая Антону по первому уроку снисходительная усмешка. — Так… — учитель протянул паузу, его взгляд скользнул по Антону, будто пытаясь вспомнить что-то несущественное. — Вы… Э-э-э…       Он щелкнул пальцами, притворно хмурясь. Антон почувствовал, как по его спине пробежали мурашки от унижения. Он неделю готовился, он был готов на подвиг, а этот человек даже не смог запомнить его фамилию. —Шастун, — резко, отчеканивая каждый звук, произнёс Антон. — Антон Шастун. — Он готов был назвать и своë отчество, но удержался. —Ах, да, Шастун, — Арсений Сергеевич кивнул с видом человека, лишь из вежливости припоминающего нечто малозначительное. Что ж сегодня он должен точно его запомнить. — Ну что ж, Шастун, вы первый. Сколько стихов будете сдавать?       Этот тон, этот напускной скепсис подействовал на Антона как удар хлыста. Внутри всё закипело. — Я готов сдать все тринадцать, Арсений Сергеевич, — голос Антона на удвление прозвучал твëрдо. Он расправил плечи, отбросив остатки неуверенности. Теперь это была дуэль. Психологическая дуэль. — Все тринадцать? — Брови учителя поползли вверх с преувеличенным удивлением. — Смелое заявление. Ну что ж, зрелищные провалы я тоже люблю. Начинайте, — мужчина махнул рукой разрешая Антону говорить.       Антон начал. Сначала голос был немного скрипучим и дрожащим, за что он себя мысленно сильно отругал. Нельзя показывать перед ним свою неуверенность и страх. Поэтому уже к середине второго стихотворения подросток нашел свою колею. Он не просто читал наизусть. Он декламировал. Он вкладывал в слова чувство, ритм, проживал каждую строчку. Он видел перед собой те образы, о которых говорилось в стихе, ту красоту природы или трепет каких-то чувств, ощущал почти физическую боль от описания невзаимной любви или слëз. В общем он чувствовал эти строки. Мир вокруг перестал существовать. Были только он, стихи и пристальный взгляд учителя.       Арсений Сергеевич не сводил с него глаз. Он откинулся на спинку стула, сложив руки на столе, и слушал. Внимательно, безжалостно слушал, ожидая момента, когда Антон оговорится или ошибëтся, чтобы упрекнуть его в этом и самодовольно исправить ошибку. Но этого не случалось. Антон рассказывал идеально. Даже первоначальная усмешка литератора постепенно исчезла, сменившись выражением холодной заинтересованности.       Когда Антон, сделав небольшую, но выверенную паузу, произнёс последнюю строчку тринадцатого стихотворения, в аудитории была полная тишина. Одногрупники явно были под впечатлением. И тут же тишину пронзил сдержанный, но восхищённый вздох. Антон перевёл дух и рискнул оторвать взгляд от учителя, чтобы скользнуть им по группе. Несколько девушек на первых партах смотрели на него широко раскрытыми глазами. Одна, с каштановыми волосами, заплетëнными в тугую косу, даже приоткрыла рот от удивления, а потом, поймав его взгляд, быстро опустила глаза, на щеках проступил румянец. Кажется, еë звали Соня. Другая, кажется Вика, та, что всегда сидела с независимым и немного равнодушным видом, смотрела на него с новым, неподдельным интересом, уголки её губ тронула лёгкая улыбка. Это восхищение им ударило Антону в голову круче любого алкоголя. Он стоял, чувствуя, как дрожь полностью отступает, сменяясь оглушительной, пьянящей волной гордости. Он сделал это. И сейчас наслаждался таким вниманием и уважением со стороны одногрупников. Он ожидал увидеть те же эмоции и на лице преподавателя.       Арсений Сергеевич несколько секунд молча смотрел на него. Потом медленно, почти нехотя, сказал ему, сухо и по-деловому: — Браво, Шастун, — произнес он, и в его голосе впервые прозвучали нотки неподдельного, хоть и сдержанного удивления, — Честно говоря, я не ожидал. Давно уже никто таких рекордов мне не ставил. И, что важнее, никто не осмелился так… интерпретировать Некрасова. Хотя я и не уверен, что его стоило наделять такой надрывной страстью, — ядовито произнëс мужчина. Антон взбесился: и тут этому Арсению Сергеевичу что-то не понравилось. Видимо он всегда находит к чему придраться и придирается. — Это не надрыв, Арсений Сергеевич, — уверенно парировал Антон, ещё не остывший от декламации, — Это чувство. Поэзия ведь не только про идеальную форму, верно? Она и про эмоции, которые эта форма передает.       Учитель сузил глаза и наклонил голову чуть в бок. Казалось, он был одновременно и раздражён и заинтригован этой дерзостью. — Эмоции должны быть контролируемы, Шастун. Как пульс у пациента. Без контроля это уже истерия. Но оставим это. Зачем такая спешка? Зачем все тринадцать? — и вновь его насмешливая улыбка, которая вышла кривой и кусачей — словно не губы растянулись, а зубы обнажились сами по себе, хищно и неумолимо. От этой улыбки веяло опасностью, но отвести взгляд было невозможно. «Улыбка-укус» — прозвал еë Антон.       Студент почувствовал, как зашевелилось внутри копившееся раздражение. Гордость смешалась с желанием уколоть, ответить на все унизительные насмешки, полученные в его адрес за такой небольшой промежуток времени, на скепсис в его голосе: — Спасибо, — сказал Антон, с вызовом глядя учителю прямо в глаза. — Я просто не хочу больше иметь дело с вами и вашими заданиями в ближайшее время. Поэтому побыстрее и сдал стихи, — в конце своей фразы Антон очаровательно и наивно улыбнулся, чем вызвал на лице Арсения недовольство. — Как практично, — произнес он ледяным тоном, сложив руки в замок.— Что ж, ваша прагматичность вознаграждена.       Он взял свою красную ручку, с щелчком открыл её и с явной неохотой, с сильным нажимом, вывел в журнале жирную пятёрку рядом с фамилией Антона. Чернила легли на бумагу с почти злобной окончательностью. — Свободен.       Антон развернулся и пошёл к своей парте под оглушительный, хоть и приглушённый, гул одобрения. Теперь он слышал громкий шепот: «Невероятно!», «Все наизусть!», чувствовал на себе их восхищённые и удивленные взгляды. Девушки с первых парт проводили его взглядами, полными нового уважения. Егор тихо похлопал его по плечу, когда он садился. Он уткнулся взглядом в крышку парты, пытаясь скрыть охватившую его дрожь восторга. Его первая пятёрка здесь по литературе. И какая! Наверно хороший знак.       После Антона подросткам было уже стыдно рассказывать свои выученные три стиха, но деваться некуда, поэтому подростки выходили и рассказывали, сухо тараторя строчки подряд, особо не вникая в их содержание. Шастун наблюдал за преподавателем. Тот незаинтересованно слушал студентов, оценки он никому не ставил, потому что она ставится, когда студент сдаст все положенные стихи. Мужчина сидел, подперев голову рукой. Когда же наконец все желающие рассказали стихи, учитель встал из-за стола и вновь начал дефилировать по классу. — Ну что, — голос Арсения Сергеевича, вновь обретя свою стальную твердость, вернул всех к реальности. — Теперь обсудим ваши сочинения на тему «Зачем медику литература».       Он взял стопку листов со своего стола с лёгким презрением и заговорил: — Откровенно говоря, ни одно сочинение не вызвало у меня ни удивления, ни, тем более, восхищения. Сплошной поток банальностей: «чтобы понимать пациентов», «для развития речи», «потому что красота спасёт мир». Скучно. Безлико. Без единой искры мысли. Будто писали не живые люди, а роботы, запрограммированные на клише.       Антон сжал кулаки под партой. Это было несправедливо. Им дали на это сочинение всего десять минут в конце пары! Что они могли написать за это время? Глубокомысленный трактат? Возмущение подкатило к горлу горячим комом. Он, не осознавая, почти прошептал свои мысли вслух, глядя в стол: — Да любой бы написал скучно, если бы ему дали всего десять минут… Сам бы попробовал написать что-то гениальное в таких условиях…       Он думал, что сказал это тихо, только для себя. Но в наступившей тишине его шёпот прозвучал оглушительно громко. Когда Антон это осознал, то с болью закусил губу, почувствовав на ней металлический привкус крови.       Арсений Сергеевич замер. Он медленно поднял голову, и его взгляд, словно острый, холодный луч, нашёл Антона. В глазах учителя не было ни удивления, ни злости. Было нечто худшее — ледяное, безраздельное презрение. — Шастун, — его голос стал тихим и опасным, как шипение змеи. Щеки Антона загорелись, и он не осмелился поднять взгляд, — Вы что-то сказали? Повторите ещё раз. Не стесняйтесь.       Антон похолодел. Спина покрылась ледяным потом. Но отступать было некуда. — Я сказал, что требовать шедевров за десять минут — несправедливо, — голос Антона дрогнул, но не сломался. Он поднял голову и встретил взгляд учителя, — Это проверка не глубины мысли, а скорости письма. — А-а-а, — протянул Арсений Сергеевич с наигранным пониманием. — Виноват, я и не знал, что мы в классе начальной школы и обсуждаем, что справедливо, а что нет. — он подошëл ближе к парте Антона. Его фигура вдруг показалась Антону гигантской, заслоняющей свет. Подросток шумно сглотнул, почувствовав как во рту всë пересохло. — Вы считаете, что время — оправдание для посредственности? Вы, будущий медик, думаете, что у вас будет час на раздумья, когда счёт идет на секунды? Когда от скорости и точности вашего решения зависит человеческая жизнь?       — Это разные вещи! — не выдержал Антон. — Здесь сочинение, творчество! Ему нужно время, чтобы вызреть! — отчаянно проговорил Антон. — Ошибаетесь! — учитель резко ударил ладонью по столешнице Антона, от чего студент вздрогнул, поняв, что учитель стоит слишком близко к нему и нарушает его личное пространство. Звук был хлëстким, как выстрел. — Профессионал, Шастун, должен уметь всё. И мыслить быстро, и говорить точно, и действовать безошибочно. Профессия врача не терпит оправданий. «У меня не было времени» — это слова не профессионала, а дилетанта. Она требует профессионализма. Во всем. Даже в литературе, — отчеканил он, скрестив руки на груди. Вся аудитория замерла, боясь дышать, как и сам Антон тоже. — И то, что вы смогли заучить тринадцать стихотворений, — это, конечно, мило. Это демонстрация хорошей памяти и, возможно, упрямства. Но это не даёт вам ни малейшего права проявлять неуважение, высказывать необоснованные претензии и ставить под сомнение методы преподавания. Ваша пятёрка за стихи — это не индульгенция на хамство. Понятно?       Антон сидел, не в силах пошевелиться, сгорая от стыда и ярости. Восторг от триумфа испарился, оставив после себя горький и едкий осадок. Он лишь кивнул, сжав челюсти до боли. — Отлично, — ледяным тоном заключил Арсений Сергеевич и вернулся к своему столу. Антон смог выдохнуть— Продолжим.       Урок продолжался, но Антон уже не слышал ничего. Он сидел, сжавшись, и чувствовал, как жгучее унижение смешивается с новым, ещё более острым и ясным желанием. Он докажет этому человеку. Докажет, что он не просто упрямый зубрила. Он заставит Арсения Сергеевича запомнить его фамилию навсегда. Война была объявлена. И он, Антон, только что принял первый бой. И понял, что это была всего лишь разведка боем.

***

      Вода, горячая почти до боли, ошпаривала кожу, смывая с него не только пот и усталость учебного дня, но и невидимый налёт чужих взглядов, напряженной тишины аудиторий, колючего раздражения после стычек с Арсением Сергеевичем. Антон стоял под душем, закрыв глаза, и позволял воде унести всё это. Ритуал очищения. Первый этап возвращения к самому себе, к контролю.       Завернувшись в мягкое, тёплое полотенце, он вышел в свою комнату. Безупречный порядок. Книги на полке стояли ровно, по высоте и алфавиту. Ни одна вещь не позволяла себе валяться не на своем месте. Беспорядок был хаосом, а хаос — синонимом провала. Он провёл рукой по столешнице — ни пылинки.       Перед тем как одеться, он на мгновение застыл перед зеркалом. Вглядывался в свое отражение. Высокий юноша с ещё влажными светлыми волосами, серьёзными зелëными глазами и упрямым подбородком. Кто ты здесь? — спрашивал его собственный взгляд. Пока ещё никто. Но это временно. Он откинул плечи, выпрямил спину. Поза должна была излучать уверенность, даже если внутри все сжималось в комок сомнений.       Следующий ритуал — подготовка формы. Он достал из сумки свой белый медицинский халат. Халат, который теперь стал символом нового этапа, будущей профессии, которую он должен был освоить так же безупречно, как и всё остальное. Антон аккуратно разложил его на гладильной доске и провёл утюгом по каждой складке, по каждому шву. Движения были медленными, почти медитативными. Халат должен был быть идеальным. Ни морщинки, ни замятия. Как он сам. Внешняя безупречность — первый шаг к внутренней.       Ужин проходил в привычной тишине. Мама спросила: «Как в колледже?»       «Нормально», — ответил он, помешивая ложкой в тарелке.       Она кивнула: «Не перетруждайся». Больше вопросов не последовало. Отец, котооый сегодня работал из дому, но в другие дни обычно он подолгу пропадал в офисе, сейчас углублённый в чтение чего-то в ноутбуке, лишь бросил на него короткий оценивающий взгляд поверх очков. Этого было достаточно, чтобы Антон почувствовал знакомое давление. Он должен быть «нормально». Потому что это «нормально» ждут от него родители. А «нормально» для него означало «блестяще».       Позже, лëжа на кровати, он уставился в потолок. В телефоне мигал значок чата группы. «Лиза», «Артём», «Дима»… Он прокручивал их лица в памяти.       Лиза— староста, симпатичная, такая правильная, старающаяся угодить всем. Вежливая и старается помочь или о чëм-нибудь с кем-нибудь заговорить. Егор — весëлый, раскованный и кажется совсем не стесняется. Дима— тихий, стеснительный. Он создаëт впечатление много знающего человека. А вообще Антону пока сложно о ком-то судить, ведь знает он этих ребят только неделю. Первое впечатление уже сложилось, однако настоящие характеры ребят раскроются чуть позже, когда все уже окончательно привыкнут и освоятся.       Также Шастун поймал себя на том, что раскладывает одногруппников по полочкам, как книги в шкафу, оценивая их потенциальную полезность, угрозу или нейтралитет. Он пока не искал друзей. Он искал союзников, зрителей. Его ответы в общем чате были вежливыми, но немного отстранëнными. Он не поддерживал панибратства, не участвовал в бессмысленных мемах. Он должен был сначала зарекомендовать себя и присмотреться к другим, а потом уже позволять себе расслабленность.       Потом Антон сел делать домашку. За окном стемнело, и лишь яркий свет настольной лампы отбрасывал причудливые тени по комнате. Спустя час Антон отложил ручку, разминая онемевшие пальцы и затëкшую спину. Конспект по биологии лежал перед ним — идеально структурированный, с подчëркнутыми терминами и аккуратными схемами и рисунками. Идеальный. Но привычного удовлетворения это не приносило, лишь гулкая усталость в голове и во всём теле. С полки на него смотрели свидетельства его былых побед — грамоты за олимпиады, похвальные листы, подобранные в единую строгую композицию. Не для хвастовства. Для напоминания. Антон любил к ним возвращаться и их рассматривать в те моменты, когда ему становилось очень-очень плохо, пропадала вера в себя и падала мотивация, а они напоминали о том, что даже самое сложное возможно.       В тишине комнаты, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов из гостиной, его мысли начали бесконтрольно соскальзывать в прошлое, анализируя. Он уставился на ровные строчки своего конспекта, но видел не их, он представлял в своих мыслях лицо отца. Суровое, с вечной усталостью в уголках губ.       «Либо идеально, либо не делай вовсе».       Его отец любил так говорить сыну с самой начальной школы. Этот принцип был вбит в него не криком и руганью, как можно было подумать, а молчаливым, давящим ожиданием. Воспоминание врезалось, как осколок стекла: он, восьмилетний, выводит в прописи буквы, а отец, не глядя, проводит пальцем по строке: «Криво. Переделывай». И так — до тех пор, пока страница не стала идеальной. С тех пор слово «криво» было для него страшнее любого ругательства. Отец постоянно наставлял его: «если берешься, делай качественно». Пятёрка в дневнике встречалась коротким «молодец», четвёрка — разочарованным вздохом и фразой «мог бы и лучше». Любовь и одобрение не были данностью. Конечно, Шасту хотелось нежности, любви и в детстве и сейчас, но он считал, что еë нужно было постоянно заслуживать.       И Антон научился. Со временем внешнее давление превратилось во внутренний диктатор. Он уже не помнил, когда в последний раз что-то делал «просто так», не вылизывая каждую деталь до блеска. Чувство, когда что-то получалось неидеально, было сродни физической боли — острое, унизительное, заставляющее сжиматься все внутри. Эти принципы отца переросли в привычку, и Антон теперь делал всë по его наставлениям до идеала, без напоминаний родителя. Окружающие, учителя, друзья — все восхищались его упорством. Их похвала была наркотиком для парня, тем воздухом, которым дышал его уязвимый внутренний мир. Она была доказательством: да, ты существуешь, и ты ценен. И ценен своими достижениями.       За стеной послышался женский голос. Мама. Разговаривала с кем-то по телефону. Её образ всплывал в мыслях парня мягче, но не менее отстранённо. Она не была строгой. Она просто… отсутствовала, даже находясь в соседней комнате. Её любовь была тихой, ненавязчивой, но и не тёплой. Они никогда не ссорились, но никогда и не разговаривали по-настоящему, душой к душе. Антон даже думал иногда, что лучше бы они поссорились, поспорили, выплеснув свои эмоции, высказав всë то, что на душе, но их отношения были дипломатическим соглашением о ненападении, где главным условием было его безупречное поведение. Лишь это стабильное: «Как дела на учëбе?»       «Нормально». Этого было достаточно. Для неё. Но не для него. Но он не хотел навязываться. Поэтому ограничивался неразвëрнутыми ответами.       Антон оттянул пальцами прядь своих волос и тяжело вздохнул. Он вновь оглядел свою комнату. Этот дом, такой знакомый до каждой трещинки на обоях, сейчас казался ему чужим. Хотя в этом доме всегда было всë стабильно: никаких истерик, ссор, криков, но порой это было бы необходимо, потому что вечно жить в такой стабильности и безэмоциональности невозможно. Если Шастун делал что-то не так, родители разочарованно вздыхали и начинали свои речи о том, какой он безответственный и должен стараться лучше. Если он делал что-то отлично, то тоже никто не эмоционировал, родители говорили о том, что он молодец, и сдержано улыбались. А хотелось объятий, шуток, слëз, да хоть чего-то, что выражало бы сильные чувства.       Но эта мысль, обычно бодрящая, сегодня вызвала лишь новую волну тоски. Потому что за ней пришло ещë одно воспоминание. Лучший друг. Нет, бывший лучший друг.       Перед глазами поплыли картинки, яркие, как незабытый сон. Школа, смех до слëз над какой-то глупостью, сидя за партой с другом. Данил был его лучшим другом с седьмого класса. Он пришëл новеньким в их класс. Поначалу Шастун не собирался заводить с ним дружбу, но интерес взял вверх, и он подошëл к новенькому. Их дружба завязалась. Они всегда находили о чëм поговорить. Антон знал все мелочи о Даниле, и тот знал об Антоне также много. Они друг другу доверяли свои проблемы, разделяли радости, поддерживали во всëм. А сколько всего они пережили за три года дружбы. Очень много времени проводили вместе. В школе всë время сидели за одной партой, ходили вместе, помогали друг другу, смеялись: у них было столько своих шуток и приколов, которые понимали только они сами. Вечерами гуляли, потом переписывались или созванивались. Когда наступало лето, они всегда находили чем заняться и весело проводили время. У них даже было тайное место в старом заброшенном доме, который когда-то собирались сносить, но так и не завершили это действие. Антон вспомнил, как всего год назад они строили планы о том, как поступят в колледж, а потом в универ, будут снимать вместе квартиру, каждый вечер будут друг другу рассказывать о своих колледжах. Даня хочет пойти в вуз международных отношений, поэтому он остался в десятом классе.       Тогда эти планы, что после окончания школы они не прекратят дружбу, казались такими возможными, реальными и очевидными, а сейчас кажутся такими далёкими и неосуществимыми. Антон был уверен, что эта дружба — нерушимая скала, данность. И сейчас он не верил в то, что они больше не общаются.       А всë потому что начался девятый класс. Давление выбора будущего, требования родителей, переживания насчёт экзаменов и подготовки— всё это сдавило Антона стальным обручем. Он стал нервным, взвинченным, мог сорваться на пустом месте, даже слëзы появлялись иногда в периоды сильного напряжения. Он не жаловался, не говорил о своих переживаниях — ведь жаловаться было признаком слабости, а слабость не входила в его образ «идеального» ученика. Он просто носил это напряжение в себе, и оно невольно выплëскивалось в поведении. Он стал замечать, что друг начал отдаляться. Сначала едва заметно — отменялись совместные прогулки, потом он всё чаще стал появляться в компании других ребят. Антон видел их смех со стороны и чувствовал себя брошенным щенком. Он не понимал, что сделал не так, винил себя в своëм неконтролируемом поведении. Он ненавидел, когда проблемы замалчиваются. Подросток придерживался принципа: проблемы нужно решать по мере возникновения, в лоб, а не умалчивать их, чтобы высказать, когда уже накипит.       Шастун тогда набрался духу и подошёл к нему после уроков. «В чем дело? Мы же друзья?» — парень вспоминал, как он тогда задавал этот вопрос, пытаясь скрыть нервную дрожь в голосе. А в ответ прозвучал шквал гадостей, которые он не ожидал услышать никогда. Сначала скромные, а после более откровенные. Что Антон утомительный, что он душит своей требовательностью, что с ним стало скучно, что он вечно ноет, при этом толком ничего не рассказывая о своих существующих на тот момент проблемах.       Антон вспоминал, как он стоял и слушал все эти комментарии от друга и не верил, что это действительно происходит с ним. Он не ожидал такое услышать. Мир рухнул. Не из-за гадостей. А из-за осознания: всё это время он, сам того не ведая, был плохим другом. Недостаточно хорошим. Неидельным. И самое страшное — его предали. Тот, кому он доверял без остатка, с кем делил самые сокровенные мысли, просто взял и перечеркнул все одной фразой: «Я наверно больше не хочу с тобой дружить» — сказал ему тогда Данил и, извинившись, ушëл.       «Как?» — билось тогда в висках Антона.       Подросток даже сейчас, спустя некоторое время, недоумевает: как можно быть настолько близкими, знать друг о друге всё, до самых потаённых мелочей, вас столько всего связывает, и в один миг стать чужими? Разве такая связь может просто порваться, как гнилая нитка?       Эта дружба осталась лишь воспоминанием. Воспоминание детской дружбы, которую они, к сожалению, не пронесут через года как мечтали. Такое наверно нередко бывает, и это нормально. В подростковом возрасте ты взрослеешь, меняешься, меняются твои интересы, мировоззрение, соответственно и меняется твой круг общения. Те люди, которые тебе нравились раньше, могут надоесть тебе, ты не будешь больше получать удовольствие от общение с этим человеком, и это нормально. Важно просто правильно объясниться и идти дальше, ведь ничего не стоит на месте, и жизнь меняется, особенно в юном возрасте. Тут уже тебе надо сделать выбор: либо ты через силу продолжаешь поддерживать дружбу, которую тебе уже не хочется водить, и этим мучать себя и друга, либо стоит правильно объяснится с другом, и оставить эту дружбу приятным воспоминанием в своëм сердце.       Но для Антона это тогда было сильным ударом. Он понял тогда простую и жестокую истину: полагаться можно только на себя. Другие всегда могут предать или бросить. Любовь, дружба, доверие — всё это условно и непостоянно. Всё это нужно ежедневно заслуживать и поддерживать, чтоб не рухнуло. Безупречностью. Результатом. Неоспоримым превосходством. Поэтому он решил для себя, что будет доверять только себе.       Подросток закрыл свои тетради, подошёл к окну и распахнул створку. Холодный ночной воздух обжёг легкие. Где-то в городе горели огни, жили своей жизнью тысячи людей, но он чувствовал себя абсолютно одиноким в этой вселенной, запертым в своей идеальной, но такой бездушной комнате.       «Я должен быть идеальным, чтобы меня любили. Я должен быть идеальным, чтобы меня вновь не бросили. Я должен быть идеальным, потому что только так я могу доказать себе, что чего-то стою. Что я имею право на существование и на чьё-то внимание.» — думал парень, прислонившись лбом к прохладному стеклу.