Синдром первого курса в белом халате

Время, хотя бы на время.

Сделай меня непреклонным,

Как будто бы камень, пробивший стены,

Чтобы разум мой замер холодный, как сам север.

Чтобы разом со всеми мы стали семья, а не просто соседи.

Я клянусь, я отдам до последнего дни мои, все тебе

Только верни меня, на то самое фото, где все в счастье.

***

Любопытно устроен человеческий разум: он способен ненавидеть и тянуться одновременно. Чем отчаянее пытаешься оттолкнуть чужое влияние, тем крепче оно въедается в мысли. Сначала кажется, что ты просто изучаешь ненавистного врага. Разбираешь его слабые места, готовишь оружие. Но где-то на середине пути ты ловишь себя на том, что уже не отделяешь его голос от собственных мыслей. А потом замечаешь, что ждëшь встречи. Ловишь каждое его движение, вслушиваешься в интонации. И тогда возникает вопрос, на который страшно отвечать: что движет тобой на самом деле? Желание победить противника — или странное, почти болезненное восхищение им и влечение к нему? И есть ли в этом противостоянии место чему-то, кроме войны?

***

      Антон был унижен после очередного урока литературы. Но теперь это чувство переплавилось. Оно стало топливом для холодной, расчëтливой решимости. Война уже объявлена. И Антон больше не собирался отступать. Шастун понял, что принципиальное ничего неделанье не приведëт ни к чему хорошему, от этого ещë и пострадают другие люди. Он решил играть по правилам врага — но играть так, чтобы превзойти его на его же поле. Ему захотелось не просто получить пятёрку. Ему захотелось заставить этого железного человека признать его. Сломать его принципы изнутри, доказав такую глубину знания, против которой не попрёшь. Звучит красиво, но только как всë это осуществить? Над этим ещë требуется тщательно подумать.       Вечером, ворочаясь в кровати, Антон полез на сайт колледжа, чтобы проверить расписание на всю неделю. Посмотрев расписание, он заметил, что литературу на этой неделе им поставили только один раз. Даже не понятно, радовала Шастуна эта новость или огорчала. Вроде никто не будет целую неделю портить ему настроение и спорить с ним, но вроде как Шастуну это даже немного нравится. Задумавшись, парень пролистал страницу сайта до конца и там, внизу, он увидел ссылку: «Дистанционное обучение. Доступ для студентов». Он даже не знал, что у них такое есть. Антон раньше не замечал этой ссылки и сейчас из любопытства кликнул на неë.       Потребовался его логин и пароль от электронного дневника, чтобы зайти на данный сайт. И вот он внутри — в функциональном интерфейсе. Там были вкладки со всеми предметами. Антону такая возможность дополнительно заниматься показалась удобной. Можно посмотреть любую лекцию по любому предмету, если он что-то пропустил, прослушал или не понял. Он решил, что обязательно возьмёт себе на заметку. Потом он наткнулся на вкладку «Литература. Первый курс». Нажал на неë. «Курс лекций: «Русская классическая литература 19 века.» Преподаватель: Попов Арсений Сергеевич.»       Рядом — список тем, разбитый по неделям. Именно те темы, которые они сейчас проходят, а рядом дополнительный материал и ссылка на онлайн книгу, о которой говорится в лекции. Антон, затаив дыхание, кликнул на первую видеолекцию.       На экране появился Арсений Сергеевич, блистая своим идеальным внешним видом и холодным блеском голубых глаз. Но не тот Арсений Сергеевич, которого он знал. Этот человек на экране не был таким холодным и язвительным. Он был… сильно увлечённым. Даже сильнее, чем во время уроков. Шастун надел наушники, чтобы услышать голос учителя. Его голос, обычно такой резкий, звучал ровно, глубоко, с почти музыкальными интонациями. Он не просто пересказывал факты — он строил логические цепочки, проводил неожиданные параллели, его глаза горели тихим, интеллектуальным огнем. Антон заслушался. Он даже не заметил на какую лекцию нажал, позже понял, что это одна из первых тем. Преподаватель говорил о Лермонтове не как о «великом писателе», а как о мятежном юноше, чье одиночество было оборотной стороной гениальности. Это было блестяще. Это было завораживающе. Антон, как любитель литературы, оценил такие лекции и действительно увлëкся.       Шастун смотрел, забыв о времени. Забыв о том, что он вообще-то лежит в кровати и совсем недавно собирался спать, а завтра нужно вставать в шесть утра. Ненависть к язвительности и принципиальности учителя никуда не делась — она бушевала в груди. Но поверх неё нарастало что-то другое — жадный, ненасытный интерес. Адреналин азартной охоты смешивался с чистым интеллектуальным восторгом. «Вот вы каким можете быть, Арсений Сергеевич» — думал Антон, не отрывая глаз от экрана.

***

      На следующий день в колледже ребята заметили его невыспавшийся вид. Тут трудно не заметить: Антон лëг только в два часа ночи и утром, услышав звонок будильника, даже задумался о том, чтобы не ходить сегодня никуда. Но это в школе он мог остаться дома в любой момент, а потом просто притащить объяснительную записку от мамы и всë. Здесь же в колледже есть некая ответственность, записка не прокатит. Да что уж там, тут даже, кажется, медицинская справка о тяжёлом заболевании не прокатит, всë равно идëшь на отработку, и не факт, что тебе дадут отработать на пятëрку. Так что уважительная причина не прийти на пары — только смерть, как любили говорить некоторые преподаватели. Поэтому Антон после четырëхчасового сна обречённо поплëлся на занятия. — Антон, ты чего такой зомби? — спросил Егор на перемене, разглядывая его синяки под глазами. — В игры до утра рубился?       Антон усмехнулся: — Не, химию учил, — солгал он, отхлебывая кофе из автомата. Кофе был бодрящей грязью, но он стал его верным спутником. И почему-то про литературу он не сказал. Ещё решат, что он какой-то помешанный, и так слишком много акцента он на неё делает. — Брось, ты же её с закрытыми глазами щëлкаешь, — не поверил Серёжа, жуя батончик и тоже попивая кофе. В этом есть своя эстетика, когда ты утром приходишь на занятия и толпишься у этих двух автоматов с кофе и шоколадками, а потом из фирменных стаканчиков, на которых написано наименование колледжа, пьëшь крепкий напиток и поднимаешься на нужный этаж, параллельно обсуждая кто сколько выучил за вечер. — Признавайся, девчонка какая-то? Ты о Лизке всю ночь мечтаешь? — Да оставьте вы его, видите же — человек тайную жизнь ведёт, — с улыбкой сказал Дима, похлопав Антона по плечу. — Может, стихи сочиняет. — Шастун задумался: а ведь и правда, что-то он давно стихов не сочинял, надо бы исправлять это. — Стихи про интегралы, — мрачно пошутил Артëм, листая конспект и вырывая Антона из своих мыслей. — Антон, если ты всё-таки учишься, поделись конспектом по химии, а? Я там в этих названиях углеводородов вообще плаваю.       Антон кивнул, пообещав скинуть фото тетради, но мысли его по-прежнему были далеко, хоть его и забавляли догадки друзей о его ночном времяпрепровождении. Он ловил себя на том, что ищет в шумном потоке студентов стройную, знакомую фигуру в строгом костюме и накинутом сверху халате, с ровно уложенными волосами и, возможно, в очках. И каждый раз, встречаясь взглядом с Арсением Сергеевичем в коридоре (а тот, казалось, теперь попадался ему на глаза чаще), он чувствовал не прежний страх, а короткий, острый укол адреналина. Он лишь слегка кивал, а преподаватель проходил мимо, не изменяя выражения лица.       Это стало одержимостью. Теперь его вечера были расписаны. Вначале он выполнял домашнюю работу, учил и писал то, что им задавали, а потом изучал эти лекции по литературе. Антон даже решил делать конспекты, выписывать цитаты, строить свои аргументы на фундаменте мыслей Арсения Сергеевича, но пропуская их через призму собственного понимания. Он засиживался за полночь, глаза слипались, но внутри горел азартный огонек: «Я узнаю ваши секреты. Я изучу вас, Арсений Сергеевич».

***

      Через несколько дней Арсений Сергеевич, сидя в своем кабинете с чашкой немного остывшего кофе, зашёл в админ-панель сайта дистанционного обучения. Ему нужно было обновить материалы. Взгляд автоматически скользнул по статистике. И, заинтересовавшись, замер. Один пользователь демонстрировал аномальную активность: 6 часов в воскресенье, 4 в понедельник, 4 во вторник… Имя пользователя: Антон Шастун_116.       Арсений Сергеевич откинулся на спинку кресла, сдвинув очки на лоб. Удивление было настолько сильным, что на мгновение вытеснило привычную скептическую маску. Этот наглый, легкомысленный бунтарь… Этот мальчишка, который постоянно спорит с ним и идëт на принципы… Он проводил ночи, штудируя его лекции? Не просто заходил, а смотрел подряд, по несколько часов. Это было упорство. Фанатичное, почти пугающее.       «Неужели, — подумалось ему с колючей, неприличной иронией, — он проводит со мной по ночам больше времени, чем с кем бы то ни было? Смотрит, слушает, впитывает…». Мысль была настолько неожиданной и двусмысленной, что он резко отодвинулся от стола, будто обжёгшись. Это было наглостью. Вторжением в его профессиональное пространство, превращённым в какое-то теневое, почти… интимное преследование. Его бесило. Но где-то в глубине, в тёмном уголке сознания, который он тщательно игнорировал, это льстило.

***

      А в админ-панели через день Арсений снова увидел активность Антон Шастун_116. Теперь студент углубился в следующую, ещё более сложную тему — символизм в творчестве Достоевского. Он смотрел не только основные лекции, но и дополнительные материалы, которые почти никто из студентов не открывал.       Арсений Сергеевич ловил себя на абсурдной мысли: он ждал. Вечером, садясь за компьютер, первым делом он смотрел статистику. И если активности не было, его охватывало странное, неприятное чувство — смесь разочарования и досады, как будто кто-то отменил важную, хотя и нежеланную встречу. Это превратилось в одностороннюю, безумную игру, правила которой он отказывался понимать.

***

      Антон входил в квартиру после занятий, и его встречала знакомая тишина, нарушаемая лишь мерным гулом компьютера из кабинета отца и приглушенными звуками сериала из гостиной, где мама разбирала бумаги. — Привет, — бросал он, вешая куртку. — Привет, сынок, — раздавался из гостинной голос матери. — Ужин в холодильнике, разогрей. Как дела? — Нормально, — привычный для них ответ. — Как успеваемость? — доносился голос матери, но она не выходила, продолжая что-то помечать в документах. — Да всë хорошо, пятëрку сегодня получил.       На этом диалог, как правило, исчерпывался. Они не спрашивали подробностей, кажется, не замечали его усталости или перемен настроения. Иногда конечно бывали между ними долгие разговоры, но они случались достаточно редко. Родители хоть и были добрыми, но вечно занятыми, погруженными в свои взрослые заботы о кредитах, проектах и отчетах. Часто их отстраненность больно резала Антона, которому хотелось побольше разговоров и нежностей с родителями, но сейчас Шастун был почти благодарен ей. Потому что его ничего не отвлекало от учëбы, и он в одиночестве, поев супа и налив себе чаю, ушëл в свою комнату, чтобы позаниматься.       А потом поздний вечер принадлежал второму, тайному миру. Антон надевал наушники и погружался в голос своего врага. Хах, как громко сказанно. Он периодически ставил видео на паузу, конспектировал, спорил вслух с экраном. — «Сон Раскольникова о забитой лошади — это не просто кошмар, это проекция его собственного насилия над собой», — звучал с экрана ровный, увлеченный голос литератора. Антон останавливал запись. — Но почему над собой? — шептал он, вскакивая и начиная ходить по комнате. — Он ведь над старухой насилие замышляет! А, понял… Он свою человечность убивает. Да, логично. Черт, как же он это выстраивает… — Вообще эта тема его увлекала сильнее остальных, потому что творчество Достоевского ему особенно нравится. Здесь он также открывал дополнительный материал для изучения.       Он не просто слушал. Он анализировал интонации, ловил моменты, когда голос Арсения Сергеевича становился чуть тише, чуть задумчивее на особенно важных, как казалось Антону, мыслях. Он выписывал не только тезисы, но и обороты речи, манеру аргументации. Это была охота. И добычей было знание, которое должно было стать его оружием.

***

      А тем временем, до первой репетиции оставался вечер, и Антон понял, что паникует. Не то чтобы он не умел играть — гитара для него была чем-то тёплым, своим. Он играл на ней уже несколько лет и играл достаточно неплохо. Но играть при всех, да ещё и петь, когда на тебя смотрят… это было совсем другое.       Вечером вторника он закрылся в своей комнате, достал гитару и начал репетировать.       Антон репетировал до полуночи. Сначала просто аккорды, потом начал напевать вполголоса, боясь, что родители услышат. К одиннадцати он уже пел почти в полную силу, потому что мама с папой смотрели телевизор в гостиной и всё равно ничего не слышали. Пальцы немного болели от струн, но внутри разливалось приятное тепло — когда получалось, когда голос и гитара сливались в одно, он чувствовал себя почти счастливым и представлял, как завтра удивит своей игрой ребят.       «Завтра всё будет хорошо», — убеждал он себя, ложась спать. — «Просто не думать, просто играть».       Но утром среды, когда он нёс гитару в колледж, уверенность куда-то улетучилась. Чехол казался тяжелее обычного, пальцы предательски потели, а в животе поселился холодный комок. — Ты чего такой кислый? — спросил Егор, когда они встретились в холле. — Волнуюсь, — честно признался Антон. — Я вообще первый раз при людях играю. Ну, кроме семьи и близких друзей. — О, так это у тебя дебют! — обрадовался Егор непонятно чему. — Не парься, мы теперь свои. — Спасибо, — буркнул Антон и улыбнулся.       В актовый зал после занятий они зашли всей гурьбой. Там уже было пусто и звонко, пахло пылью и старыми кулисами. Софиты не горели, только дневной свет пробивался сквозь высокие окна, создавая полумрак и странное, почти театральное настроение. — Красота, — выдохнул Артём, оглядываясь.       Лиза деловито тащила к сцене папку с нотами и сценарием: — Так, народ, давайте организуемся. Сначала прогоняем сценку, потом поём. Антон, ты пока настройся, не слушай этот балаган.       Антон кивнул и сел в первом ряду, положив гитару на колени. Наблюдать за ребятами было забавно. Света, которая играла строгого преподавателя, пыталась говорить супер серьëзно и постоянно сбивалась на смех. Дима, изображавший замученного студента, надел огромные очки, которые постоянно падали с носа. Артём с ещë парой девчонок обсуждали реквизит идекорации. Егор, игравший хулигана, так вошёл в роль, что начал реально спорить со Светой, и они чуть не подрались понарошку. — Это провал, — констатировала Лиза, закрывая лицо руками. — Мы не выступим, мы умрём, нас засмеют. — Не умрём, — успокоил её Дима, поправляя очки. — Смеяться будут — это точно. Но нам же и надо, чтобы смеялись. Это же юмористическая сценка. — Логично, — согласилась Лиза и махнула рукой. — Ладно, чёрт с ним. Давайте петь.       Все повернулись к Антону. Он почувствовал, как внутри всё сжалось. — Давай, Антох, — подбодрил Егор. — Выдай жару.       Антон с подкашивающимися коленками вышел на сцену, сел на стул, который ему придвинули, и положил гитару на колено. Пальцы дрожали. Он глубоко вздохнул и начал играть вступление.       Сначала звук был робким, но потом гитара зазвучала громче, увереннее. Он поднял глаза и увидел, что ребята смотрят на него — не осуждающе, а поддерживающе. Лиза кивнула, мол, начинаем все вместе петь.       И ребята запели.       «Звук поставим на всю…»       Голос сначала срывался, но ребята тут же подхватывали. Это было кривовато, нестройно, иногда кто-то забывал слова и просто мычал мотив, но в этом было что-то такое настоящее, живое, что Антон вдруг перестал бояться.       Серёжа ржал так, что пропускал свои вокальные партии. Дима старательно выводил мелодию, глядя в потолок. Артём отбивал ритм ногой. Лиза пыталась всех перекричать и держать строй.       Это был полный хаос. Но для первого раза это было прекрасно.       Когда песня закончилась, все замолчали, а потом дружно заржали. — Это пиздец, — выдохнул Егор, вытирая слёзы. — Мы не споём, мы просто умрём от смеха на сцене. — Зато весело, — заметила Юля. — А публика любит, когда весело. — Публика любит, когда не фальшивят, — простонала Лиза. — Но ладно, будем работать. Антон, ты молодец. Серьёзно. Хорошо сыграл.       Антон расплылся в довольной улыбке. Комок в животе рассосался, пальцы больше не дрожали. — Давайте ещё раз? — предложил он. — Только теперь медленнее, чтобы все успевали за словами. — Давай, — согласились ребята.       Они пели ещё раза три, и с каждым разом получалось всё лучше. Голоса сливались, слова запоминались, даже Серëжа перестал ржать и начал серьёзно подпевать. Антон чувствовал, как внутри разливается тепло — от музыки, от компании, от того, что он делает что-то важное вместе с ними и чувствует себя частью этого коллектива. — Всё, народ, — объявила Лиза, когда часы показали почти семь. — В конце недели ещё порепетируем. Сегодня молодцы. Антон, ты вообще красавчик. — Спасибо, — смутился Антон, убирая гитару в чехол. — Слушай, — Егор подошёл к нему и хлопнул по плечу. — А давай как-нибудь вдвоём поиграем, ты меня поучишь? Я уже давно хотел научиться. — Давай, — удивился Антон. — Я не против. — Отлично! — обрадовался Егор. — Тогда в выходные спишемся.       Они вышли из колледжа уже в сумерках. Антон нёс гитару и чувствовал странную лёгкость. Первая репетиция прошла. Он не опозорился. Ребята были свои.

***

      На следующий день должна была быть литература. Антон шëл на неë с уверенностью. Тема сегодняшней лекции: творчество Тургенева. Её Антон изучил ещё на прошлой неделе, поэтому готов был отвечать на каверзные вопросы преподавателя.       Арсений Сергеевич появился в классе, как обычно вызвав волнение и страх у всех студентов. Антон теперь не спускал с него взгляда, анализируя его движения и речь и сравнивая с тем Арсением Сергеевичем, лекции которого он слушает каждый вечер. Шастуну подумалось, что в его голове в последнее время стало слишком много Арсения Сергеевича.       Речь зашла о «слабом протесте» героев Тургенева. В процессе рассказа учителя Антон не выдержал. Он поднял руку. — Я не совсем согласен с такой трактовкой, — начал он, и его голос, к его собственному удивлению, звучал уверенно. — Их протест не в действии, а в отказе от действия. Это пассивное сопротивление системе, которая… — и он пошёл дальше, развивая мысль, которую уловил в дополнительном материале на сайте в лекции Арсения Сергеевича.       В классе повисла тишина, одногруппники смотрели на него, затаив дыхание, и, кажется, поражались тому, откуда Антон всë это знает. Лиза смотрела на него с открытым ртом. Дима перестал что-то писать.       Арсений Сергеевич медленно поднял на него глаза. И в этих голубых, ледяных глазах Антон увидел не ярость, не насмешку, а что-то новое — мгновенную, острую вспышку заинтересованности, которая сменилась непроницаемой, каменной маской. — Любопытная интерпретация, Шастун, — произнес он наконец, и его голос был ровным, как лезвие. — Не лишенная оснований. Однако, вы упускаете из виду социальный контекст, который…       И он начал парировать. Но это был не разгром, как раньше. Это был диспут, поединок равных — ученика, вооруженного углублëнными знаниями учителя, и самого учителя, вынужденного играть на поле, которое он же и расчистил. Антон парировал, опираясь на другие лекции. Арсений Сергеевич парировал снова.       В конце спора он кивнул, ничего не сказав, и поставил в журнал очередную его «любимую» четвёрку за работу на уроке. Но когда Антон садился, он почувствовал на себе его взгляд — долгий, пристальный, оценивающий. В нём не было одобрения. Но было внимание. И для Антона, засыпавшего под его голос ночами напролёт, это было важнее любой оценки.

***

      Антон с одногруппниками после пар вышли из колледжа и направились по улице до перекрёстка, на котором они обычно расходятся. — Всё, с меня хватит на сегодня мозговой активности, — объявил Димка. — Кто на пиццу? Давайте зайдëм в пиццерию? — Я пас, — автоматически сказал Антон. — Мне надо… — Антон, если ты скажешь «учиться», я лично приду к тебе домой и отключу интернет и свет, — перебил его Егор, надевая на свои отросшие волосы шапку. — Ты уже несколько дней как призрак. Устал уже. Иди с нами. На часик-полтора.       Шастун хотел отказаться, но увидел в их глазах не просто поддразнивание, а легкую озабоченность его состоянием. — Ладно, — сдался он. — На часик. — Антон, что это было на литературе? Ты где таких мыслей понабрался? — удивлялась Лиза, пока они шли до пиццерии. — Да я ж люблю читать, вот читаю в свободное время… — размыто отвечал Антон. Он не собирался рассказывать о своëм просмотре лекций учителя. Это был их личный секрет, в который Антон не хотел ещë кого-то посвящать. — Он же тебе сегодня опять влепил четвёрку, будто специально, — недоумевал Серëжа. Шастун вновь вспомнил взгляд Арсения, полный внимания и заинтересованности, и усмехнулся. Его ответ сто процентов достоин пятëрки, но из-за принципа учитель ставит четвёрку, хотя мог бы и поставить тройку, если всё настолько плохо, но и тройку он не ставит. — Да ладно, — вздохнул Антон. — Тут уже видимо по-другому никак, — отмахнулся Антон. Но он продолжит воевать. Это был только первый шаг.       В пиццерии ароматно пахло колбаской и сыром и травяным чаем. Ребята уселись за столик у окна и заказали себе ужин. Они болтали и смеялись, поедая такую вкусную пиццу. Но даже здесь, в центре этого теплого хаоса, на задворках сознания у Антона тикал метроном: «Лекция по символизму. Вторая часть. Еще три часа материала». Да сколько можно о нём думать то? Хотя бы здесь среди друзей и вкусной еды можно же забыть об этом? Антон разозлился на себя и положил голову на стол, закрыв её руками. — Антон всё нормально? — испугалась Лиза, притрагиваясь к его плечу. — Да, просто голова болит, — проговорил Антон, понимая, что голубоглазый преподаватель и его размеренный выразительный голос не выходят из головы.

***

      В тот вечер статистика на сайте дистанционного обучения показала рекордную активность пользователя Антон Шастун_116. Он штудировал всё, что было связано с Тургеневым. А Арсений Сергеевич, проверяя статистику перед сном, смотрел на эти цифры, и его пальцы замерли над клавиатурой. Он понимал, что это уже не просто вызов. Это стало чем-то личным, странным и необъяснимым. Игра зашла слишком далеко, но остановить её он теперь не мог. И, что пугало его больше всего, — не хотел.