Синдром первого курса в белом халате

Не терять равновесие

Мне сложно, мне больно, мне страшно, мне весело,

А ты в себе разберись, и

Каждый от чего-то зависим.

***

      Актовый зал после занятий был особенным местом — пустым, звучным. В колледже он был достаточно большим. Оформлен в красном стиле. Была большая сцена, на которой распологались колонки, диджейская установка, рядом со сценой дверь в гримёрку со всяким реквизитом, а перед сценой простирались ряды красных кресел, которые шли в комплекте с маленькими раскладными столиками, которые нужны на тот случай, когда в актовом зале проходят лекции. Занятость актового зала была расписана по часам, все группы первокурсников готовились к мероприятию, поэтому на эти репетиции в зале надо было записываться заранее. Вот и наконец пришла очередь группы Антона прийти на репетицию, уже второй раз. Перед самим мероприятием их номер нужно будет показать коммисии, чтобы ребят допустили к выступлению, поэтому отрепетировать надо было идеально, потому что они очень хотят выступить. — Так, народ, сосредоточились! — командовал Егор, обладавший неоспоримыми организаторскими способностями и громким командным голосом. — Серëжа, ты опять свою реплику комментируешь! Ты должен просто сказать «Это не латынь, это почерк нашего куратора!» и всё! — Но я же добавляю экспрессии! — возмущался Серëжа, требуя доработки сценки. — Добавляешь к десяти секундам ещё минуту смеха, у нас тайминг! — парировала Лиза, держа в руках распечатанный сценарий. — Дима, твой выход!       Дима, изображавший в сценке «идеального студента», старательно вывел на импровизированной доске анатомическую карикатуру.       Антон наблюдал за ними, прислонившись к стене. Его пальцы нервно перебирали несуществующие струны. Он прокручивал у себя в голове какие аккорды и в каком темпе играть. А песня от бесконечных её повторений уже заела в голове. Хоть они уже и репетировали, а ребята Антона даже похвалили, волнение никуда не уходило. Антон и сейчас нервничал, как в первый раз, и, кажется, перед самим выступлением будет нервничать ещë больше. — Так, а теперь все на сцену петь песню, — скомандовала Лизка по окончании сценки.       Шастун, вздохнув, взял гитару, осторожно расстегнул чехол. Пока студенты выстраивались, Антон взял на пробу первые аккорды. Звук разлился по залу, гулкий и живой. — О, зазвучало! — обернулась на него Соня. —Давай, Антон, не волнуйся! — подбадривал его Егор. — Не впервой уже.       Антон сглотнул и начал играть вступление к песне. Его голос сначала сбивался, но ребята дружно подхватили, и стало легче. Подросток старался играть громче, при этом не теряя ритм. Во второй раз получилось лучше. Шастун начал улыбаться, чувствуя, как волнение понемногу отступает. Он даже позволил себе небольшую импровизацию, и Егор одобрительно присвистнул.       И в этот самый момент, когда голоса ребят более менее начали подстраиваться под игру Антона, и Шастун начал думать, что справится, боковая дверь в зал скрипнула и открылась.       Первым в неë вошёл Арсений Сергеевич. Он был без пиджака и без халата, в темной водолазке, которая подчеркивала его стройную фигуру. В его руках была папка. Его появление для Антона было таким же тихим и неожиданным, как на той остановке. Взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по сцене и тут же нашел Антона с гитарой в руках.       Антон почувствовал, как всё внутри него оборвалось. Ему и так некомфортно находиться рядом с ним, а после того, как учитель узнал о его активности на сайте, Антону вообще хочется провалиться сквозь землю или хотя бы отчислиться из этого колледжа. Аккорд прозвучал фальшиво и сорвался в неприятном шипение задеваемых струн, разносясь по всему залу. — Здравствуйте, Арсений Сергеевич! — хором, с разной степенью бодрости поздоровались ребята, перестав петь.       Преподаватель лишь кивнул в ответ. Вслед за ним в зал зашла их куратор, Анастасия Сергеевна, улыбчивая и молодая женщина. — Репетируйте, репетируйте, не обращайте на нас внимания! Мне надо посмотреть, как продвигается подготовка, и заодно закончить с Арсением Сергеевичем кое-какую работу — сказала она, и преподаватели устроились на двух стульях где-то в среднем ряду, раскладывая свои папки.       Но «не обращать внимания» было невозможно. Особенно для Антона. Он временами чувствовал этот взгляд голубых глаз на себе — тяжелый, неотрывный. Он видел, как Арсений Сергеевич что-то тихо говорил куратору, и та, улыбнувшись, кивала. Они переговаривались, заполняли бумаги, поглядывая на сцену, и каждое такое движение, каждая усмешка от учителя литературы отзывалась в Антоне новым спазмом паники. — Антон, продолжаем? — тихо спросила Лиза, видя его бледность. —Да… да, конечно, — прошептал он, чувствуя как во рту всё пересохло.       Он снова попытался взять аккорд. Но пальцы, только что такие послушные, вдруг стали деревянными и предательски заскользили по грифу. Он сбился. Сделал глубокий вдох, начал сначала — и снова ошибся. Звук был жалким, робким. — Ничего, бывает, — пробормотал кто-то сзади.       Но Антон уже ничего не слышал. Он видел только, как в дальнем ряду Арсений Сергеевич слегка откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди, и на его губах появилась та самая, знакомая, язвительная ненавистная усмешка. Усмешка человека, который наблюдает за провалом и заранее знал, что так оно и будет. «Легкомысленный, — словно говорила эта усмешка. — И на гитаре играть не можешь как следует».       Руки Антона начали мелко и противно дрожать. Он не мог их унять. Он пытался зажать струны сильнее, но от этого только больнее резало пальцы, а звук становился еще ужаснее. Он чувствовал себя наглухо заблокированным, парализованным под этим взглядом. Так ещё и ребята сзади стояли в ожидании и не понимали, почему Антон только что играл хорошо, а теперь даже не может начать. Всë это ужасно давило на студента. — Может, сделаете перерыв? — предложила Анастасия Сергеевна, и в еë голосе слышалась легкая озабоченность.       Антон закрыл глаза на секунду, пытаясь собраться. Но внутри была только пустота и жгучее чувство стыда. Он больше не мог. Он тихо, почти беззвучно, поставил гитару к стене и, не глядя ни на кого, прошептал: — Ребят извините… я не могу.       И прежде чем кто-то успел что-то сказать, он быстро сошёл со сцены и вышел из зала в темный коридор, оставив за собой гулкое, неловкое молчание.       В полутëмном коридоре было тихо и пусто. Давящая тишина после гулкого зала оглушала. Он прислонился лбом к холодному стеклу окна, пытаясь отдышаться, но в груди всё сжималось от унизительного кома стыда. Руки всё еще дрожали. Мысли путались, и единственным ясным, животным желанием было заглушить этот ужас, эту слабость.       Пальцы нащупали в кармане пачку с сигаретами. Он резко выпрямился, уже направляясь к боковому выходу во двор, где обычно курили студенты. — Что, уже за новой порцией вдохновения? — раздался прямо за его спиной тот самый, ненавистный, бархатный голос.       Антон замер, не оборачиваясь. Сердце упало куда-то в пятки. — Или просто привычка брать в рот всякую гадость, когда нервы сдают? — Арсений Сергеевич обошёл его и встал напротив, блокируя путь к выходу. Он смотрел на Антона свысока, и в его глазах светилось холодное презрение. А на губах улыбка-укус, как уже ранее прозвал еë Антон. — Оставьте меня, — просипел Антон, пытаясь обойти его. — Я имею право… — но так и не договорил на что он имеет право, потому что преподаватель его перебил: — Имеешь право на истерику? — Его слова были тихими, но каждый звук впивался, как игла. — На публичный срыв из-за пары зрителей? Это по-твоему по-взрослому? — Это не истерика! — выкрикнул Антон, чувствуя, как слезы бессильной злости подступают к горлу. Его всего затрясло от этого несправедливого нападения. — Вы… вы специально! Вы смотрите так, как будто ждёте, когда я облажаюсь!       Он рванулся было прочь мимо учителя, но Арсений Сергеевич молниеносным движением схватил его за плечо. Хватка была твердой, не позволяющей вырваться, но не болезненной. Прикосновение, даже через ткань толстовки, обожгло Антона странной смесью страха и чего-то ещё. — Стой, — скомандовал преподаватель, и его голос, низкий и бархатный, прозвучал слишком близко к уху подростка. — Я с тобой ещё не закончил. Ты так легко сдаёшься? Убегаешь, когда становится трудно? Мне казалось, в тебе больше… упорства.       Он говорил тихо, почти интимно, и его дыхание, пахнущее кофе и мятой, касалось щеки Антона. Парень замер, не в силах пошевелиться, слыша, как бешено стучит его собственное сердце. — Ты должен учиться работать вопреки. А не устраивать побег с поля боя при первом же… напряжении, — слово «напряжении» он произнёс с едва уловимой, опасной паузой, и его пальцы сжимали плечо Антона властно, уже немного болезненно.       Антон стоял недвижимо, стиснув зубы. Его трясло уже не от волнения или злости, хотя от этого тоже, однако больше от бешенства и этого невыносимого, парализующего касания.       Голос Арсения звучал прямо у его виска, низкий, обволакивающий. Он стоял слишком близко. — Ты убегаешь, как только появляются зрители? Или тебе просто не нравится, когда на тебя слишком пристально смотрят?       Он и сейчас, не отрываясь, внимательно смотрел на студента. Его губы почти касались уха Антона. Дыхание было горячим. Парня бросило в жар, а затем в холод. Антон при такой близости неспособен был спорить с этим мужчиной. —Я… — Антон вновь пытался вырваться, но хватка не позволяла. — Тихо, — прошептал Арсений, и его свободная рука легла Антону на другое плечо. В полумраке коридора синие глаза учителя казались почти черными, но в них горел какой-то странный, не педагогический огонь. — Ты сегодня весь дрожал на сцене. Такой… беззащитный. Это ведь из-за меня, да? Потому что я смотрел? Потому что ты знал, что я смотрю?       Его большой палец непроизвольно провел по косточке ключицы Антона, едва касаясь оголëнной кожи над воротником толстовки. Электрический разряд прошёл по всему телу подростка. — Нет, — прохрипел Антон как можно более уверенно, но это звучало как признание. — Ври лучше, — усмехнулся Арсений, и эта усмешка была опасной, обжигающей. — Я видел, как ты меня искал взглядом. Даже когда боялся. Это интересная комбинация… Страх и интерес. Дрожь и упрямство. — Он слегка наклонил голову, изучая лицо Антона, будто редкий экспонат. — Ты хочешь моего внимания? Ты его получил. Полностью. Но будь готов, что я требую взамен полной отдачи. Во всём. Истерики и бегство — это не выход.       Он медленно, словно нехотя, отпустил его плечи, но продолжал держать в ловушке своего взгляда. А Антон испуганно стоял, сверкая своими зелëными глазищами, но голос того всë равно оставался твëрдым. Арсения вообще забавляли те моменты, когда Антон из стеснительного, пугливого мальчишки превращался в такого уверенного студента, который отвечал даже слегка нагло, но всегда в точку, не говорил ничего лишнего и даже умел поставить на место. Был бы у Арсения слабый характер, Шастун бы давно его поставил на место. Арсению нравилось наблюдать за такими переменами у Антона, давно с ним никто так не общался. Студенты обычно сторонились — боялись из-за слухов, какая-то часть студентов подлизывалась и поддакивала, лишь бы получить хорошие оценки, некоторые девушки даже пытались соблазнять. Но никто никогда не спорил и не пытался поставить на место. — Слушай меня внимательно, — начал Арсений Сергеевич, откашлявшись. Теперь он говорил отстраненно, как констатируя факты, вернув себе тот же ледяной тон и дистанцию, будто и не было этих пяти минут, когда он шептал Антону на ухо удерживая того за плечи. — Ты волнуешься. Это очевидно. Но демонстрировать эту слабость всем подряд — стыдно. Позорно. Ты подвёл свою группу. Испортил репетицию. И всё потому, что не можешь взять под контроль собственные нервы. — Это из-за вас! — вырвалось у Антона, и голос его предательски дрогнул. В мыслях до сих пор была рука Арсения Сергеевича на его плече и обжигающий шëпот. Антон не успевал перестраиваться под перемену настроения Арсения Сергеевича. — Если бы вы не сидели и не смотрели, как на лабораторную крысу… — А что, думаешь на концерте на тебя смотреть никто не будет? Или на экзамене? На защите диплома? На практике в больнице? — голос преподавателя стал еще жёстче. — Мир полон зрителей, Шастун. И некоторые из них будут смотреть на тебя куда менее дружелюбно, чем я. Ты должен учиться работать вопреки. А не устраивать побег с поля боя.       Они стояли в полумраке коридора, и Антон чувствовал, как жар от стыда и гнева сменяется ледяным ознобом. Он ненавидел каждое слово, но какая-то часть его ума, предательская и рациональная, понимала их правоту. И от этого ненависть становилась только острее. — Я не… я не побег, — пробормотал он, уже без прежней уверенности, ему было очень некомфортно под этим взглядом. — Я просто… не смог. — «Не смог» — это слово для слабаков, — безжалостно парировал Арсений Сергеевич. — Если хочешь что-то доказать — себе, мне, кому угодно — доказывай делом. А не истериками и сигаретами. Понял?       Антон ничего не ответил. Он просто стоял, опустив голову, всë ещё подрагивая мелкой дрожью. Он был уничтожен, растерян и странно пристыжен не только своим провалом, но и этой вспышкой, этой детской слабостью, которую ему так беспощадно выставили на свет. — В следующий раз приходи на репетицию. Играй. Даже если пальцы дрожат, — распорядился Арсений Сергеевич, наконец отрывая свой тяжёлый взгляд от подростка и поправляя свои волосы. — Особенно если дрожат. Мне интересно посмотреть, на что ты способен под давлением.       Больше ничего не сказав, преподаватель развернулся и пошёл обратно к двери в актовый зал, оставив Антона одного в холодном, темнеющем коридоре. Дверь открылась, на мгновение вырвался наружу смех и звук гитары, видимо, кто-то другой попробовал играть, и снова захлопнулась.       Антон глубоко, с судорожным всхлипом, вдохнул. Теперь он точно ещё больше хочет курить. Ещё он хочет, чтобы земля разверзлась и поглотила его. Или чтобы найти в себе силы доказать этому невыносимому, правому во всем человеку, что он — не слабак.       Антон, отдышавшись, зашëл в актовый зал, тихо переговорил с ребятами, извинился за случившееся и сказал, что ему стало плохо. Потом он забрал гитару и договорившись о завтрашней репетиции покинул зал. На литератора он уже не смотрел, хотя был уверен, что тот прожигает его взглядом.       Дверь колледжа захлопнулась за Антоном с глухим, окончательным стуком. Вечерний воздух был холодным и колючим, но Шастун его почти не чувствовал. Внутри всё горело. Горело от стыда, который разъедал изнутри, как кислота.       Он почти бегом свернул в привычный тёмный проулок за учебным корпусом, где никто не ходил. Пальцы по-прежнему дрожали, когда он доставал пачку. Первая затяжка была глубокой, ядовитой, но долгожданной. Дым заполнил лёгкие, и на секунду показалось, что можно задушить этим едким облаком тот комок позора, что застрял в горле.       Слабак. Недостаточно хорошо.       Слово отдавалось в висках тупым, болезненным звоном. Он остановился и прикрыл глаза. В голове снова всплывали те картинки из его школьных лет, когда его отец строго говорил ему, что Антон должен всë доводить до идеала.       Слабак. Не можешь взять под контроль нервы. Побег с поля боя. Истерика.       «Это не истерика!» — кричал внутри себя Антон. Это была паника. Напряжение. Срыв после тяжёлых дней и этого вечного, давящего ощущения, что на тебя смотрят, оценивают, ждут провала. Разве проявление этих чувств и переживаний не естественно? Разве нельзя, в конце концов, быть не железным? Устать? Сломаться? Люди же не роботы.       Но для Арсения Сергеевича — нет. Также как и для отца Антона. Нельзя. В его мире, видимо, слёзы — это постыдная слабость. Дрожащие руки — признак несостоятельности. А выйти, чтобы перевести дух, когда тебя сдавило — это «побег». Трусость.       «Да Арсений Сергеевич вообще когда-нибудь сам что-нибудь чувствовал?» — отчаянно думал Антон.       «Да конечно чувствовал, он же тоже человек. Только почему все свои чувства он прячет за этой ледяной маской и учит этому других?»       Злость, горячая и беспомощная, подкатила к горлу Антона. Он злился на него. Злился за этот бескомпромиссный, ледяной стандарт, до которого невозможно дотянуться. За то, что тот не признаёт права на срыв. За то, что увидел студента в самом уязвимом, самом жалком состоянии — растерянного, дрожащего мальчишки, который не может взять аккорд, — и не просто увидел, а запомнил. И теперь будет и дальше использовать против него.       «Это стыдно», — говорил преподаватель.       А почему, собственно? Почему это должно быть стыдно — быть живым? Чувствовать слишком сильно? Истерика — это неконтролируемый выброс, крик души, которую прижали к стенке. В этом есть своя правда. Своя честность. А что у него? Холодная, безупречная маска, за которой ничего не видно. Разве это — норма? И кто он такой, чтобы решать, что стыдно, а что — нет?!       Антон затянулся снова, пытаясь заглушить внутреннюю бурю. Но мысли, как назойливые осы, возвращались теперь к другому.       К прикосновениям.       К тому, как холодные пальцы впились в его плечо в коридоре. Не просто схватили, а удержали. Властно. Как будто имели на это право. Снова. И этот шёпот… этот низкий, обволакивающий шёпот прямо у уха.       «Ты хочешь моего внимания? Ты его получил. Полностью. Но будь готов, что я требую взамен полной отдачи. Во всём.»       И что это было? Угроза? Провокация? Или… что-то ещё?       Антон чувствовал, как от воспоминаний по спине снова бегут мурашки, но теперь не от страха. От чего-то другого. От стыдного, предательского воспоминания о том, как близко он стоял. Как чувствовалось его дыхание на коже, около уха. Как его голос, обычно такой резкий и строгий, стал тихим, интимным, предназначенным только для него одного. Даже немного льстило такое внимание к его персоне.       Он ненавидел себя за эту реакцию. Ненавидел, что тело помнило не только унижение, но и этот странный, опасный трепет во всём теле. Арсений Сергеевич унизил его, назвал слабаком, отчитал как провинившегося щенка. А какая-то часть Антона почему-то зацепилась за этот шёпот, за этот потемневший взгляд в полумраке коридора, за ощущение, что в этот момент они были не учителем и студентом, а… кем?       Подросток потушил сигарету, раздавив окурок о стену дома с яростью, которую не мог выплеснуть иначе. Он был в замешательстве. Одна часть кричала, что нужно ненавидеть этого человека за его жестокость, за его непринятие чего-то человеческого в нём. Другая — предательски шептала, что, возможно, в этой жестокости есть своя горькая правда. Что нельзя позволять себе роскошь срывов, если хочешь чего-то добиться. Шастуна же этому детства учили. И третья, самая тихая и пугающая, просто повторяла: «Он смотрел на тебя. Не как на студента. Он говорил с тобой. Не как с учеником».       Антон вышел из проулка, чувствуя себя ничуть не лучше. Внутри остался тяжёлый, неразрешённый груз. Ненависть к себе смешалась со злостью на Арсения, а под ними змеилось что-то ещё — жгучее, неудобное, запретное любопытство. Кто этот человек на самом деле? И что он хочет от него? И самое главное — почему Антону так важно не быть в его глазах слабаком?

***

      Антон ворвался в квартиру, хлопнув дверью так, что дрогнула люстра в прихожей. Сделал он это непроизвольно, потому что всë внутри него кипело — стыд, злость, обжигающая несправедливость и этот странный, липкий осадок от того шёпота в полумраке. Парень думал об этом всю дорогу до дома и успел несколько раз разозлиться, потом успокоиться, отвлечься и снова разозлиться. — Антон, это ты? — донёсся из кухни голос матери.       Он промчался мимо, не отвечая и не здороваясь, бросил рюкзак в углу комнаты, туда же поставил и гитару, и повалился на кровать лицом в подушку. Он хотел, чтобы мир исчез. Чтобы исчезло его собственное тело, предавшее его дрожью и ускоренным пульсом. Исчезло лицо Арсения Сергеевича с этой ледяной усмешкой. — Антон, поужинать не хочешь? Готовлю котлеты, — мама заглянула в комнату, вытирая руки полотенцем. — Не хочу! — вырвалось у него из-под подушки, резко, грубо. — Отстань, пожалуйста!       В дверном проёме воцарилась тишина, более громкая, чем любой крик. Он почувствовал, как мама замерла. — Антон… что-то случилось? — её голос стал тише, осторожнее. — Ничего не случилось! Всё нормально! Просто оставь меня в покое!       Он знал, что ведёт себя отвратительно. Но не мог остановиться. Вся ярость, всё унижение, которые он не мог выплеснуть на того, на кого хотел, вырывались наружу на самых близких, на тех, кто не давал сдачи.       Через минуту в дверях появилась тень отца. — Антон, ты как разговариваешь? — спросил он спокойно, но в его тоне зазвучали стальные нотки.       Антон не повернулся. — У меня был тяжёлый день, мне нужно побыть одному! Это так сложно понять? — Тяжёлый день — не повод хамить, — отец сделал шаг в комнату. — Что происходит? Проблемы с учёбой? С кем-то поссорился?       «С кем-то поссорился». Слабая, жалкая формулировка для того ада, который творился у него внутри. Как объяснить, что он чувствует себя уничтоженным, растерзанным, что его изнутри выворачивает от чьего-то взгляда и чьего-то прикосновения, которое он одновременно ненавидит и… Нет. Этому не было объяснений. — Вам всё равно не понять, — пробормотал он в подушку, и его голос неожиданно дрогнул, выдав ту самую слабость, за которую он так себя теперь ненавидел.       Этот сдавленный звук, видимо, подействовал на родителей сильнее, чем грубость. Мама тут же подошла к кровати и села на край, осторожно положив руку ему на спину. — Антоша… Милый. Расскажи. Мы переживаем.       Её ладонь была тёплой и мягкой. Такой разной от тех холодных, цепких пальцев в коридоре. От этого простого, человеческого тепла комок в горле сдавил ещё сильнее. Он сжал веки, чтобы не заплакать. Плакать, тем более перед родителями — это было бы последним, окончательным признанием того, что он — слабак. Тот самый, которым его сегодня назвали.       Он лежал, чувствуя, как её рука на спине, этот жест утешения, не успокаивает, а наоборот — раздражает, как наждак по оголённому нерву. Внезапно Антону в голову ударила навязчивая мысль: они сейчас лезут. Почему? Ведь обычно родители были погружены в свои проекты, звонки, отчёты. Их внезапное, запоздалое внимание казалось фальшивым, ненужным, даже оскорбительным.       Этот комок гнева и боли в груди, который он не мог выплеснуть на Арсения Сергеевича, нашёл наконец цель. Он резко дернулся, сбрасывая её руку, и сел на кровати. Глаза его горели. — Хватит! — его голос сорвался на крик, хриплый и неконтролируемый. — Хватит лезть! Вам что, больше нечем заняться? Обычно вам нет до меня никакого дела! Сидите в своих бумагах, в своих ноутбуках, я вам не нужен! А сейчас, когда я пришёл и нагрубил, решили проявить заботу? Не надо! Не надо вашего внезапного беспокойства!       Он видел, как лица родителей исказились от шока. Мама отшатнулась, как от удара. Отец побледнел, губы его сжались. — Антон, что ты несёшь? Мы всегда… — Всегда что? — перебил он, и в горле встал горький ком. — Всегда спрашиваете «как дела» из другой комнаты? Всегда «ужин в холодильнике»? Это ваша забота? Мне не нужна еда в холодильнике! Мне нужно… — он задохнулся, поняв, что не может сформулировать, чего же ему нужно. Не их же вина, что единственный, чьё внимание его теперь пьянило и жгло, был тот, кто презирал его слабости. — Нам нужно поговорить, — тихо, но твёрдо сказал отец. — Ты не в себе. — Я в себе! — выкрикнул Антон, вскакивая с кровати. — Я просто устал от этой вашей… выборочной любви! Оставьте меня!       Он выбежал из комнаты, прошмыгнул мимо них в ванную и щёлкнул замком. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он обхватил голову руками, прислонившись лбом к холодной плитке. Сейчас. Сейчас он вновь сделал то, за что его отчитал сегодня Арсения Сергеевич — устроил истерику. Срыв. Показал свою самую неприглядную, слабую, отвратительную сторону. Только не тому человеку, а тем, кто меньше всего этого заслуживал, и сейчас Антону было противно от самого себя за допущенную слабость.       Волна самоотвращения накрыла его с такой силой, что он чуть не застонал. Он неконтролируемо накричал на родителей и нагрубил им, а они ведь хотели просто его обнять и поддержать. Он — слабак. Не только на сцене под пристальным взглядом голубых глаз. Он слабак здесь, дома. Не может справиться с собственными эмоциями, выливает дерьмо на самых близких.       «Истерика», — снова прозвучало в памяти холодное слово Арсения. Оно было правдой. Он — истеричка. Жалкий, неконтролируемый.       Он просидел в ванной, кажется, целую вечность, пока пульс не успокоился, и дрожь в руках не прекратилась. Осталась только тяжёлая, давящая пустота и леденящее чувство стыда. Он смотрел на своё отражение в зеркале — осунувшееся лицо, красные глаза. Отвратительно.       Когда он наконец вышел, в квартире была гробовая тишина. На кухне горел свет, но родителей там не было. Видимо, ушли к себе. Его ужин — те самые котлеты — стоял на столе, накрытый тарелкой. Простой, молчаливый жест, который ранил сильнее любых упрёков.       Он прошёл в свою комнату, не притронувшись к еде. Лёг на кровать и уставился в потолок. Ненависть к себе была всепоглощающей. Он ненавидел себя за слабость перед Арсением. Ненавидел за этот домашний срыв. Ненавидел за то, что не мог управлять ничем — ни своими чувствами, ни своей жизнью. Он был хаосом в человеческом обличье.       И где-то в глубине этого хаоса, как ядовитый цветок, пробивалась ещё одна мысль: а что, если Арсений Сергеевич был прав в своей холодной, бескомпромиссной жестокости? Что если срывы и слёзы и правда — лишь отговорки для тех, у кого не хватает силы воли? Может, ему и вправду нужно стать железным? Чтобы ничего не чувствовать? Ни страха, ни стыда, ни этой дурацкой, непонятной тоски, которая сводила с ума?       Но он чувствовал. И от этого не было спасения. Только эта тихая, беспросветная ночь и гулкое эхо собственного крика, которое теперь будет звучать в его голове вместе с ледяным шёпотом учителя.