Синдром первого курса в белом халате

Меня окутала мгла, Она сгущается в сердце, Она смущает меня, И мне некуда деться. Забери меня, если слышишь, Сделай эту музыку тише. Пальчики дрожат, едет крыша Я выживу, да я выживу.

***

      Антон сегодня проснулся в первом часу дня с чувством странной пустоты. Вчерашний вечер был таким ярким — концерт, выступление, волнение, одобрение одногрупников, шумная дискотека, медленный танец с Лизой, похвала от Арсения Сергеевича в полутьме коридора. А сегодня — его обычное одинокое субботнее утро, хотя по часам уже был обед. А вообще, когда проснулся, тогда и утро. В квартире никого не было, наверняка родители уехали по рабочим делам. В комнате было холодно. Сегодня даже в городе передавали снегопад. Видимо зима уже постепенно начнёт вступать в свои права.       Антон лежал в кровати и глядел в потолок, не торопясь вставать. Он знал, что ему, как обычно, придётся завтракать в одиночестве, а этого не очень хотелось. В последнее время его одиночество среди толпы ощущается острее чем обычно. Наверно одиночество в толпе самое ужасное. Когда тебя вроде как окружает и семья, и друзья, и физически вокруг тебя куча людей, но морально, душевно — никого.       Антон анализировал в голове своё вчерашнее выступление. Ему нравилось вспоминать, с какой радостью в глазах на него смотрели одногрупники. Он почувствовал себя «своим». Как он был горд, что ни разу не сбился и никого не подвёл. Первый раз выступал на такую огромную аудиторию и уже настолько успешно. Подросток с трепетом вспоминал голос литератора в коридоре: «Вы хорошо сыграли». И это была лучшая похвала его вчерашнего успеха. От людей, которые скупы на комплименты и хорошие слова, похвала ощущается как-то по-особенному, с наибольшим удовольствием. Тем более это был Арсений Сергеевич, а не кто-то там другой. И он не съязвил, не занизил способности Антона, как это обычно бывает, а достаточно искренне одобрил. Уже второй раз за неделю — сначала доклад, потом выступление. Немудрено, что сегодня снег обещали.       Студент в очередной раз вспомнил, как Попов смотрел на него во время доклада — пристально, почти гипнотически. Как внимательно слушал. Как задавал вопросы. И задавал их не потому что надо, а потому что ему было интересно и вроде как даже важно узнать ответ. Он заставлял Антона говорить о чём-то личном, когда тот хотел провалиться сквозь землю от стыда. Но он обычно ни кому не рассказывает о своих проблемах, а здесь, несмотря на холодный образ преподавателя, говорить о своëм одиночестве, которое его так сильно беспокоит, оказалось несложно. И зачем же преподаватель так делает, если потом всё равно будет вести себя так, будто ничего не было? А может и не будет. Он, кстати, до сих пор не поставил оценку. Что он там сказал? Приглашает по вторникам и четвергам? Шастун не собирался игнорировать это приглашение, и во вторник настроился идти, заодно и про оценку спросит.       Прервав свои мысли, которые уже унеслись очень далеко, парень встал с кровати и принялся выполнять всю утреннюю рутину. Потом всё же в одиночестве поел, глядя в окно. Хотя всё-таки не в полном одиночестве — его кошка составляла ему неплохую компанию за завтраком.       Шастун договаривался с Егором, чтобы сегодня прийти к нему домой с гитарой и поучить одногруппника на ней играть. Поэтому сейчас Антон оделся, взял гитару и, написав Егору, что выходит из дома, направился в гости.

***

— А вот и мой учитель пришёл, — торжественно объявил Егор, пропуская друга в квартиру, в которую тот заходит уже не в первый раз.       Шастун помнил, как выглядит квартира Егора, и с прошлого раза она никак не изменилась. Парни прошли в гостинную к дивану и уселись на него. Антон достал гитару, а Егор не отводил взгляд от инструмента — уж слишком давно мечтает научиться на нëм играть. — Так, — говорил Антон деловито. Он любил объяснять что-то, в чëм он сам хорошо разбирается. В этом, кстати, он похож на Арсения Сергеевича. Тот ведь тоже обожает свой предмет и прекрасно его преподаëт. Ну что ж такое, опять он о нём думает. — Сначала пальцы. Поставь вот так, — демонстрировал Шастун постановку рук, а Егор, забирая гитару у Антона, пытался повторить. Пальцы Егора при попытке зажать самый простой аккорд путались и зажимали не те струны. — Не туда, — терпеливо поправлял его Антон. — Вот сюда. Чувствуешь? — Ничего не чувствую кроме боли, — пожаловался Егор. — Они у тебя тоже были такие кривые? — Конечно, — усмехнулся Антон. — Я первое время не мог нормально ни один аккорд зажать. Потом мозоли набил и пошло.       Они просидели так несколько часов. Егор зажимал разные аккорды, тренировал бой. С ритмом у него почти не было проблем. Антон поправлял его, ставил правильно его пальцы, иногда брал гитару к себе на колени, чтобы показать как правильно. И спустя два часа парни устали и пошли пить чай.       Сначала они начали обсуждать вчерашний день. — Слушай, — неожиданно спросил Егор. — Вы вчера так круто с Лизой танцевали. А вы что-то обсуждали после танца?       Друг спрашивает о его танце с Лизой, а Шастун в этот момент лишь вспоминает слова Арсения Сергеевича: «В следующий раз смотрите партнёрше в глаза». Он ведь наблюдал за их танцем. Вот только зачем? С той целью, чтобы вновь найти причину придраться к Антону, или есть другие цели? — Нет, а что? — отстранённо ответил парень, потому что мысли уже опять понеслись в другое русло.       Егор замялся, покрутил на пальце одно из своих колец — жест очень знакомый Антону, он сам так постоянно делал. — Она тебе нравится? — спросил парень. — Нет, с чего ты взял? — задумался Антон. Нет, безусловно, с Лизой было интересно. Она прикольная девчонка. Но вроде как, если ты находишься рядом с человеком, который нравится, у тебя внутри должен быть пожар, чувства, а у Антона ничего такого не было. Даже её похвала не приносила какой-то вспышки радости. Она звучала обыденно и не наполняла тело теплом, лишь заставляла слегка улыбнуться. — Просто ты так глубоко задумался, когда я тебя о ней спросил, — пожал плечами Егор.       Знал бы Егор о чëм, вернее о ком, сейчас думал Антон. Но Егор не узнает. Шастун вновь вспомнил, с каким воодушевлением и какой радостью слушал комплименты от Попова относительно его голоса и игры на гитаре. После его слов, кажется, даже появилась мотивация ещё больше совершенствовать свои навыки. Антон невольно улыбнулся, а потом поспешил спрятать улыбку, чтобы Егор не подумал чего-то лишнего. Вдруг опять решит, что он о Лизе так задумался. — Нет, вовсе нет. Я о другом думал, — затараторил Антон. — А почему ты спрашиваешь? — ловко перевёл он стрелки. — Она мне нравится, — тихо проговорил парень. — Только никому.       Антон посмотрел на друга. Тот был серьёзен. Этот вечно улыбающийся парень в цепях, который кажется легкомысленным, на самом деле сейчас очень тушевался и переживал. — Я не скажу.       Егор выдохнул, будто сбросил груз. — Спасибо. Я просто не знаю, как к ней подойти. Она такая серьёзная. А я… ну вообще, я не её типаж. — Почему ты так думаешь? — спросил Антон. — Потому что она смотрит на тебя, — вздохнул парень. — Не на меня. Я вчера её на танец звал, а она отказалась, а с тобой вот пошла. Между вами химия с первых дней, когда ты её ещё перед литератором защищал, — высказался Егор, метаясь взглядом то на Антона, то в сторону.       Антон снова задумался, вспоминая первые дни. И вновь литератор. Ну он ведь тогда не планировал её защищать, он планировал спорить с учителем. Нет, Егор явно ошибается. Это вот у Антона химия больше возникла с Арсением Сергеевичем, а не со старостой. — Ты ошибаешься, — аккуратно сказал Антон. — Я думаю ты можешь попытаться привлечь её внимание и понравиться ей. Я на неё совсем не претендую. — Ладно, посмотрим что делать дальше, — парень пожал плечами. Антону стало жаль Егора. Неужели Лизка действительно как-то по-особенному смотрит на Антона? А если она чего-то ждёт от него? Всё же эта новость волнует Антона. Он учится здесь лишь два месяца, а уже есть девушка, которой он понравился? Это конечно льстило. Но подросток не собирался с кем-то играться. Ему Лиза нравилась как человек, не более, а глядя на Егора можно сказать, что тот реально в неё влюбился. А вот Антон ещё ни разу ни в кого сильно не влюблялся, были лишь мимолётные симпатии, а чтобы прям по-настоящему — он не знает каково это.       Они с Егором провели вместе время ещё примерно час, а потом Антон начал собираться домой. Подросток был рад тому, что он за эти пару часов смог научить Егора зажимать основные аккорды и играть бой. Одногруппник просил оставить гитару у него хотя бы на один день, потому что ему хотелось ещё потренироваться, но Антон не хотел доверять свой родной и любимый инструмент другим людям. Он очень любил свою гитару, и ему было спокойнее, когда она была рядом. Тогда он пообещал прийти к Егору на неделе, когда будет поменьше пар и научить его играть песни. Почему бы и нет, раз он такой хороший учитель? А когда Егор купит себе свою гитару, они смогут учиться играть в дуэте.

***

      Когда Шастун вернулся домой, родителей всё ещё не было. Студент разогрел ужин, поел, глядя телевизор, потом ушёл в свою комнату. Взял гитару, давно он не играл наедине с собой. Начал играть сначала простые аккорды для разминки. Несмотря на то что в последнее время у него совсем не было времени на музыку, пальцы не забыли движения и играли идеально. Потом заиграл мелодию, которую играл на концерте. Пальцы двигались сами, почти без его участия. А мысли крутились всё вокруг одного. Арсений Сергеевич.       Почему он смотрел так пристально на концерте? Хоть Антон и может придумать кучу отговорок: что, мол, он смотрел не на него, а на сцену, и вообще, пришёл туда не по-своему желанию, а потому что преподаватели должны были присутствовать. Однако Антон явно чувствовал на себе этот взгляд голубых глаз, который вселяет тревогу, создаёт ощущение недосказанности и запускает по всему телу мурашки. Почему литератор был в коридоре в тот момент, когда Антон там оказался? Почему сказал, что видел, куда смотрел Антон во время танца с Лизой?       «Чем ты его так привлекаешь? Он же не выделяет учеников?» — задавался вопросами Антон.       «Вы чувствуете себя одиноким?» — спросил он тогда во время доклада, пристально оглядывая. И ведь заставил ответить. Вынудил. Или Антон сам сдался?       «Да» — нехотя отвечал Антон. И это была правда. Он чувствовал себя одиноко даже сейчас, сидя в тёплой постели, в своей комнате. Потому что родители были далеко — заняты своей работой, своими делами. Потому что приятели (друзьями он их пока не торопится называть) — хорошие, но не настолько близкие, чтобы можно было им открыть душу. Потому что теперь, похоже, появился человек, который задавал ему правильные вопросы и умел слушать. Но он был очень строгим, холодным и недосягаемым.       «Это состояние мне знакомо» — вспомнил он слова преподавателя после признания Антона. Значит он действительно был одинок? А может и сейчас одинок? А зачем он так легко в этом признался Антону, которого очень сильно не любит? Это признание немного растопляло сердце Антона и заставляло посмотреть на этого мужчину под другим углом. Антон испытывал невероятную нежность к тем людям, которые имеют схожие с ним проблемы, они казались ему по-настоящему живыми и такими близкими, что даже как-то невольно становилось комфортно рядом с такими людьми. Теперь ведь Шастун будет думать о прошлом Арсения и размышлять о его характере.       «Может он поэтому и признался? Потому что увидел схожесть и ему тоже стало комфортно?»       Он не знал. И это незнание сводило с ума.

***

      Ни в понедельник ни во вторник литературы не было. Антон себя чувствовал странно: без этих уроков неделя казалось какой-то пустой и неполноценной. Он постоянно искал взглядом стройную фигуру в коридоре. Почти каждый час проверял электронный журнал — вдруг появилась оценка за доклад. Но она не появлялась. Он ждал её с нетерпением. Но в то же время он не очень хотел, чтобы она сейчас появилась, потому что тогда пропадёт повод идти во вторник, то есть сегодня, к Арсению Сергеевичу. Преподаватель хоть и обозначил, что Антон может подойти к нему на двух днях в неделе, но Антон не знал, с какой целью подходить и что говорить, а отсутсвие оценки как будто бы давало повод прийти к Арсению Сергеевичу в кабинет.       Антон отсидел последнюю пару по истории. В одном ухе был наушник, другим ухом парень через раз слушал препода. Историк у них был очень добрый и мягкий, не ругался, когда кто-то на его паре занимается чем-то посторонним, а лишь размеренно читал лекцию, сосредотачиваясь на тех ребятах, которые действительно слушают. Антон предвкушал встречу с литератором и прокручивал у себя в голове, что он ему скажет.       Наконец прозвенел звонок, и Антон как можно быстрее пошёл к двести шестому кабинету. Не раздумывая он постучал. Тишина. Постучал ещё раз. Ничего. Может он уже ушёл? Шастун уже хотел уходить, когда из-за угла показалась знакомая фигура, невольно заставляя сердце подростка биться чаще.       Арсений Сергеевич шёл медленно с папкой в руках и поднятой вверх головой. Сегодня он снова был в пиджаке, рубашке без галстука и с чуть растрепанными волосами. Он выглядел уставшим. И от этого каким-то более комфортным, человечным, доступным — Шастун? — вопросительно произнёс литератор, подходя к студенту. — Вы что-то хотели? — Да… Я хотел узнать насчёт оценки, — неуверенно начал Антон.       Арсений кивнул, открыл дверь ключом, пропустил Антона вперёд. Кабинет был холодным, кондиционер работал на полную. Антон поëжился. — Садитесь, — преподаватель кивнул на первый ряд, а сам сел за свой стол. — Я не буду вас долго мучить. Оценка за доклад — пять, — голос ровный, безразличный, будто речь шла о погоде.       Антон замер. Пять. Пятёрка. Пятёрка от Арсения Сергеевича. Он ждал этого момента так долго, что сейчас, когда он наступил, не мог вымолвить ни слова. — Я… спасибо, — наконец выдавил он, облизав пересохшие от волнения губы. — Не за что благодарить, — Арсений открыл в компьютере электронный журнал и выставил оценку. — Вы заслужили. Если нет вопросов, вы свободны. У меня есть другие дела, — отчеканил он.       Антон молчал. Он хотел сказать что-то ещё. Спросить. Он чувствовал, как внутри всё сжимается. Ему не нравилась такая ледяная отстранённость. Он привык к их перепалкам, спорам и всегда их ожидал. Почему же сейчас литератор его просто отпускает, даже не сказав ничего колкого? Антон понимал, что глупо на это обижаться, однако без таких споров он чувствовал себя каким-то чужим. Студент встал из-за парты, чувствуя как подрагивают ноги. Если Арсений Сергеевич не настроен на диалог, Антон не будет до него докапываться, всё же у него есть свои дела и заботы. А Антон получил свою пятёрку, и надо уходить, пока преподаватель не передумал. — До свидания, Арсений Сергеевич, — тихо произнёс он, следя за эмоциями на лице мужчины. Но тот продолжал безразлично пялиться в монитор, совсем не глядя на студента: — До свидания.       Антон вышел. Дверь за ним закрылась с тихим стуком. Он прислонился к стене в коридоре, закрыл глаза, пытаясь успокоить дрожь в теле. Он ещё не привык к тому, что после каждого его нахождения рядом с учителем литературы, всë тело пробивает дрожь, а мысли начинают путаться.       «Пять, — подумал он. — Пятёрка. Я этого так хотел. Так почему же мне так хреново?»       Он спустился на первый этаж, оделся, вышел на улицу, достал сигарету, закурил. Руки не переставали дрожать. А на улице крупными хлопьями повалил первый снег.       «Он даже не посмотрел на меня, когда я уходил. Будто я — пустое место. Будто ничего не было. Ни доклада, ни разговоров, ни…» А что же действительно между ними было? От этих мыслей стало очень обидно. Он вновь почувствовал себя ненужным. Антон затянулся глубоко, чувствуя, как дым обжигает лёгкие.       «Ничего не было. Это ты всё придумал. Ему не нужны твои разговоры. Ему нужны твои работы. И оценки. Всё».       Он выбросил окурок и побрёл к остановке. Внутри было пусто. Очень пусто. И только где-то глубоко, там, куда он боялся заглядывать, жила глупая, ненужная обида.       «И зачем только я пришёл?» — студент сел в автобус, уткнулся лбом в холодное стекло и закрыл глаза. Пятëрка. Он получил пятёрку. Но почему-то хотелось плакать.       А в кабинете Арсений Сергеевич сидел, глядя на закрытую дверь. Сразу было ясно, что он поставит Антону положительную оценку. Но он не выставлял её специально. Ждал. Знал, что Антон придёт. Знал, что будет искать разговора — по его глазам, по его дрожащим рукам.       А ещё преподаватель боялся выставлять эту пятёрку. Он боялся не оценки, а того, что после неё изменится. Что Антон перестанет стараться, получив эту награду. Что перестанет вступать с ним в споры. Что эта странная опасная игра закончится.       «Кажется, ты уже зависишь от этого мальчишки», — сказал он себе. Он знал, но ничего не мог с собой поделать. Он вспомнил их последний разговор в коридоре после концерта. Как Антон смотрел на него испуганно, но с вызовом. Как утверждал: «Вы смотрели на меня. Весь номер». И после этих его слов Арсений осмелился себе признаться в том, что он выделяет этого студента. И это большая проблема. Этот парень заставляет его забыть о своих принципах. Но, кажется, он начал выделять его намного раньше.       У Арсения Сергеевича на мгновение защемило сердце, когда он услышал от Антона о его одиночестве. Мальчишку стало искренне жаль, даже захотелось признаться, что Арсений тоже знает каково это, чтобы подросток не чувствовал себя одиноким в этом состоянии. Но мужчина тут же себя одëрнул, не позволяя лишнего ни себе, ни ему. Это была лишь минутная слабость. Он не собирался ни к кому привязываться.       «Ты правильно сделал, — сказал он себе. — Не дал ему надежды. Не позволил думать, что между вами может быть что-то личное, что он что-то может значить для тебя».       Он взял ручку, сжал её так сильно, что костяшки побелели.       Вот только не поздно ли он дал это понять? Уже после всего того, что между ними было до этого?       Он продолжил заполнять бумаги. Но строчки расплывались перед глазами. Перед ним — растерянное лицо Антона, опущенные плечи, привычка кусать губы, когда он волнуется, и крутить кольца на пальцах. А ещё он замечал, как подросток в моменты сильного напряжения растëгивает и застëгивает верхнюю пуговицу на своëм халате, который, кстати, очень ему шëл. А этот запах — дождь, табак и молодость. Слишком живой. Слишком настоящий. И глаза. Зелёные, с золотистыми крапинками, которые в полумраке кабинета казались тëмными, как сосновый лес после дождя, а при дневном свете — яркими и сочными, как майская трава на солнечном лугу. В этих глазах хотелось найти успокоение. Ведь зелёный цвет успокаивает. Или сводит с ума — он уже не понимал.       Арсений отложил ручку. Потёр переносицу, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, тягучая усталость. Не физическая — та, что копится годами. Которая не проходит ни после сна, ни после отпуска. Которая живёт где-то в груди и напоминает о себе каждый раз, когда он смотрит на пустую неуютную квартиру, на свой отработанный до автоматизма распорядок дня.       «Ты слабак, — сказал он себе. — Ты боишься. Боишься привязаться. Боишься повторить ошибки прошлого. Поэтому хочешь оттолкнуть его. Сделать больно сейчас, чтобы потом не было больнее».       Он знал эту логику. Она была железной. «Лучше не начинать», «лучше не приближаться», «лучше быть одному, чем с кем-то, а потом потерять». Он сотни раз повторял эти истины себе и другим. На лекциях. В разговорах с людьми. В ночных монологах перед пустотой.       Но сейчас, глядя на закрытую дверь, за которой только что скрылся этот мальчишка с дрожащими руками и обиженными глазами, он чувствовал, как его железная конструкция трещит по швам.       «Он ведь забудет, — с надеждой повторил он, хотя внутри уже знал, что это ложь. — Перебесится и забудет. А я останусь при своих принципах. Один. Как и всегда».       Он надел очки, снова взял ручку. Но строчки по-прежнему расплывались.       «Вы — преподаватель и студент. — снова сказал он себе, но голос звучал неуверенно, будто он пытался убедить не столько себя, сколько кого-то другого. — Между вами не может быть ничего другого. Не должно».       Он чувствовал, как под глазами залегла привычная тяжесть. Бессонница последних дней давала о себе знать. Но не из-за работы.       Из-за него. Из-за этого мальчишки, который в последнее время заполнил собой все его мысли. Который уже несколько раз приснился — то краснеющий на сцене, то сжимающий гитару, то смотрящий на него из-под кудрявой чёлки этим своим невозможным взглядом.       «Не думай о нём, — приказал он себе. — Выставил оценку и всë. Забудь. Двигайся дальше. Всё. Точка».       Но он знал, что это не точка. Что это многоточие, растянувшееся в бесконечность.

***

      Арсений Сергеевич, наконец закончив всю необходимую на сегодня работу, вышел из кабинета, чтобы спуститься в учительскую. Коридоры были пусты — студенты сидели по аудиториям, многие группы уже ушли домой. Но за углом, у запасного выхода, он услышал голоса. Знакомые голоса. Он замедлил шаг, остановился за поворотом, сам не зная зачем. — И что же тебя не устраивает в Антоне? — говорил кто-то. Голос был негромким, но в пустом коридоре разносился эхом. Арсений прислушался, услышав знакомое имя. Мало ли о каком Антоне идëт речь. — Не знаю, — ответил второй. — Он просто какой-то не такой. Меня бесит его вечное нытьё. «Меня не видят, меня не понимают». Как будто он один такой, и всë крутится вокруг него.       Арсений замер. Он узнал голоса. Это говорили парни из сто шестнадцатой группы. Первый принадлежал Егору. Второй — Диме. Тому самому тихому, послушному, умному мальчишке в очках, который часто был рядом с Антоном. Теперь сомнений не оставалось, что речь идëт о Шастуне. — А на каждой литературе… — продолжал Дима. — Ты видел, как он с Арсением Сергеевичем разговаривает? Весь красный, жалостливый такой. Я думаю, он специально. Чтобы оценку получше получить. Это так жалко выглядит. — Да ладно, — миролюбиво говорил Егор, видимо не желая обсуждать одногруппника. — Он просто старается. — Честно, я не понимаю, почему он так старается, — говорил Дима. В его тоне было что-то такое, чего Арсений раньше не слышал от этого застенчивого мальчишки. Какая-то непривычная резкость, даже злость. — Вечно лезет, вечно хочет быть в центре внимания. Создаётся впечатление, что он реально специально… ну, как бы… — Что — специально? — голос Егора теперь уже звучал холоднее. Арсений знал этот тон — так говорят, когда пытаются сдержать раздражение. — Ну, добивается расположения, — Дима понизил голос, но в пустом коридоре каждое слово было слышно. — Подлизывается, короче. Да, он почти на всех предметах подлизывается.       Арсений замер. Внутри что-то кольнуло — не за себя. За Антона.       «Так вот что ты говоришь о том, кто считает тебя хорошим приятелем», — подумал он. Пальцы сжали папку с бумагами. — Слушай, — теперь голос Егора окончательно стал жёстким. — Ты говоришь о моём друге. И мне это не нравится. Я не собираюсь обсуждать Антона за его спиной. — Я ничего плохого не сказал, — Дима, казалось, испугался такой реакции. — Просто заметил. — Заметил он, — передразнил Егор. — Если тебя что-то в нëм не устраивает, скажи ему в лицо. А не обсуждай за спиной. И вообще, если он тебя так бесит, зачем ты с ним общаешься? — Я не… — Я спросил: зачем?       Дима замолчал. Помолчал несколько секунд, потом ответил тихо, почти неразборчиво: — Не знаю. Привык, наверное. — Привык? — в голосе Егора прозвучало недоумение. — Дим, ты серьёзно? Ты общаешься с человеком, потому что привык?       Арсений услышал, как Егор выдохнул — тяжело, сдавленно.       Повисла тишина. Позов ничего не отвечал.       Арсений стоял за углом, не двигаясь. Эта тихая злоба в голосе Димы, это обсуждение за спиной — оно ранит не меньше, чем открытое предательство.       «Антон ведь не знает, — подумал Арсений. — Он даже не подозревает».       Он вспомнил, как Антон смотрел на Диму на переменах доверчиво, открыто. Как делился конспектами, как смеялся над его шутками. И этот тихий мальчишка в очках отвечал улыбкой, а за спиной…       Арсений почувствовал, как внутри поднимается холодная, тяжёлая злоба. Не на Егора — тот поступил как настоящий друг. На Диму. И на себя — за то, что не может вмешаться. Не имеет права. Он ведь всего лишь преподаватель и не может лезть в разборки студентов.       Парни больше ничего не сказали. Арсений услышал, как их шаги стихли в конце коридора.       Литератор остался стоять за углом, чувствуя, как внутри всё кипит. Папка в руках дрожала — он сжимал её так сильно, что побелели костяшки.       «Но ты ведь можешь защитить его, — подумал он. — Можешь проследить, чтобы Дима держался подальше. Можешь…»       Он не закончил мысль. Потому что понял: его желание защитить Антона — это уже не педагогическая этика. Это что-то другое. Личное.       «Ты привязался, — сказал он себе. — Ты привязался к этому мальчишке, и теперь хочешь защитить его».       Он выдохнул, заставил себя успокоиться, и пошёл в учительскую. Но в голове всё ещё звучал голос Димы: «Выглядит жалко».       «Посмотрим, кто из вас будет выглядеть жалко, когда я начну ставить вам оценки», — подумал Арсений. И сам ужаснулся своей мысли.