культура братства

              Продолжай стоять на своём, если это отражает твои мировоззренческие ценности.                     

❀ユース❀

                     Эхо неторопливых шагов расползается по зашарканному полу, останавливаясь у стен. Коридоры непривычно пусты и чисты, даже нет плевков на зацарапанных ключами перилах. Раннее утро выдалось довольно пасмурным и темным из-за туч. Шестеренка в столь сейчас довольно пуста и мрачновата, но она давно уже не пугает Хёнджина своим внешним видом. Такое ощущение, словно он успел застать здесь всё: и чужие взлеты, и свои падения. Юноша по-философски всматривается в затянутую дымкой даль и зажимает сигарету в тонких пальцах. На бумаге написано четыре слова, где только два из них разные: «любит» и «не любит». Существует примета, что последняя сигарета в пачке является счастливой. Чтобы ее выделить, люди переворачивают курево табаком вверх или пишут на ней послания. Курящий человек обычно достает из упаковки любую, кроме выделенной. Он специально ждёт, когда останется лишь последняя, чтобы загадать заветное желание. А Хёнджин из тех, кто царапает буквы или рисунки на каждой сигарете, а после давит мечты подошвой ботинка в землю. Брехня эта всё. На окурке написано «любит». Муха заходит в гаечное здание и сразу поднимается по лестнице в музыкальный класс. Глаза парня заспанные и слегка опухшие, потому что первую половину ночи его мучало вдохновение, а вторую — бессонница. Обильная серость нависла над мрачным шестиугольным зданием, почти сливаясь воедино с наружно-серым фасадом. Видны лишь толстые граффити, неумелые портреты ёкаев и корявые карикатуры. Внутри же школа погружена в темноту, оттого, что большая часть персонала еще не пришла. Учителя, повара, администрация и охранники как можно дольше оттягивают момент возвращения в Мурасаки, ведь работать здесь физически и психологически тяжело. У кого-то из педагогов-предметников сдают нервы, многие после увольнения проходят долгую реабилитацию у психотерапевтов. Преподавать в Мурасаки так же сложно, как с специальных центрах для детей с отклонениями в развитии или нарушениями психики. Школьники здесь неуправляемые, сами учителя ставят на них крест. Хван Хёнджин подходит к двери, за которой уже включен свет. На привычном месте, среди круглых подушек и фантиков, по-турецки сидит Блоха и вышивает надпись на своем рюкзаке. Он в музыкальном классе один, типичный представитель тех, кто дальше всего живет и раньше всех приезжает на занятия. Остальные из Паразитов сейчас спят, завтракают или неспешно плетутся в школу. — Ты че тут делаешь? — удивился Сынмин, взглянув на часы, — время раннее же еще. — Да как-то не спалось, — отмахнулся Хван и сел за рояль, на который переставили аквариум с золотыми рыбками. — Я, кстати, закончил с твоим гакураном, — тихо обмолвился Блоха и протянул целлофановый пакет юноше. После этого китаец вновь уткнулся в вышивание, сделав вид, что реакция друга его совершенно не заботит, хотя на самом безумно интересно увидеть чужие первые впечатления. Каждые две секунды Сынмин с любопытством поглядывает на Хёнджина, но сразу же отворачивается к школьной сумке, чтобы не заметили. Муха лениво достает черный китель из пакета и разворачивает его к окну с целью получше взглянуть на рисунок в естественном свете. На груди гакурана расцвели белые лилии, выгравированные аккуратным, старательном стежком. Аристократичные пальцы прошлись по дорожке из нитей и погладили цветы, через кожу ощущая, насколько работа кропотливая и от того еще более ценная. В Японии они считаются символом гармонии и благородства, а еще они очень нравятся Хёнджину. В груди приятно кольнуло от мысли, что Сынмин специально выбрал для него именно белые лилии. На рукавах изображены китайские иероглифы, в которых Муха не силен, в отличие от Блохи. Юноша может только догадываться, какими лестными словами Ким его обозвал или высмеял. — Красиво, — всего лишь сказал Хван, уставившись в веточку вышитых лилий. Хёнджин не силен в словах. Он привык высказывать мнение через картины и граффити. — Потеряешь или порвешь — придушу, — в своем стиле предупредил Сынмин, распаковывая мятную конфету. На этом и закончили. — Спасибо, мне правда нравится. Муха снял свой запасной китель и надел тот, над которым колдовал Блоха во время каникул. Юноша направил взгляд на окно, где в отражении постепенно собираются муравьи, двигаясь в муравейник в едином направлении. Не столько для того, чтобы учиться, сколько для встречи с товарищами. Можно подумать, в школу действительно ходят, чтобы получить знания. В Мурасаки каждый хочет поскорее получить аттестат, начать взрослую жизнь и перестать слушать наставления глупых взрослых. Мальчишеские волосы немного отросли до маллета и выцвели, словно на весеннем солнце. Когда-то за время каникул ярко-красный цвет смылся в нежный розовый. Этот цвет идет Хёнджину, потому что дополняет картину творца целиком, но портит его образ хулигана. Сынмин же помалкивает о том, что ему нравится, как нечаянно обновленная прическа сочетается с изобилием мелких цветастых татуировок. Вдруг у парня заурчал живот. Муха провел оголодавшими глазами по пирамиде из лапши быстрого приготовления и взял себе с курицей, она стояла в самом низу. Пришлось удерживать башню, чтобы она не посыпалась на пол. Пока Хёнджин был дома, завтракать и спать не хотелось. Сейчас же он чувствует себя помятым. Мыслей в последнее время вертится много, и каждая из них странная. Они касаются будущего, братьев Вшей, изобразительного искусства, блохастого и своего предназначения в мире. Если подростковый кризис существует, то Муха его переживает прямо сейчас. — Интересно, где шляется Минхо? — буркнул Хван и поставил электрический чайник кипятиться, — неделю школу прогуливает. Не был на церемонии посвящения, не берет трубку. — Переживаешь? — Уже начинаю, если честно, — Хёнджин открыл картонное ведро с лапшой и высыпал в него специи, — он говорил, что сваливает на свадьбу, но неделя?.. Не знаю, хуйня это всё какая-то. Сынмин откладывает иголку с продетой ниткой в сторону и поднимает глаза на друга. Сегодня на нем нет ни косметики, ни украшений, кроме клипс в виде пуговиц. На теле сидит новый гакуран с тремя кружевными лентами на рукавах. Больше отсылает на спортивный костюм бренда «Adidas», нежели на школьную форму. Наконец-то Блоха чувствует себя в своей шкуре. — Будешь конфету? — не зная, как поддержать Хёнджина, спросил Ким, — мятная. — Буду. А можно две? — Дохуя хочешь, клубничный. И всё равно кидает ему пару леденцов, те со стуком падают на рояль. Совсем скоро подойдут остальные Паразиты, и начнется новая неделя. С утра до сих пор темно, но с каждым днем апрельская ночь понемногу отступает, позволяя детям и взрослым легче просыпаться и подниматься с кроватей. Понедельник вообще мало кто любит, ведь он идет сразу после выходных, во время которых начинаешь наконец-то жить. Небо постепенно окрашивается малиновыми мазками. Возможно, Мурасаки даже удастся встретить красивый рассвет, а не чахнуть в окружении пасмурности и ворон. Блоха молча вышивает в углу кабинета и шелестит фантиками, а Муха завтракает лапшой со вкусом бумаги. Он сидит за обклеенным картинками роялем, пока картонное ведро стоит на крышке клавишей, болтает ногой и размышляет о том, что на косточке у запястья неплохо бы смотрелась веточка лилии. Жаль, что белый пигмент под кожей выглядит совсем не так, как на бумаге, а полностью черные татуировки парень не любит. Они скучные, похожи на черновики. А Блоха любит. Или всё-таки не любит.                     

❀ユース❀

                     Минхо неохотно возвращается в школу. Проходя по оживающим этажам, он зевает и периодически с кем-то здоровается. Далеко не все учащиеся здесь отбитые уголовники, есть и хорошие приятели, с которыми можно поговорить по душам или пропустить парочку анекдотов. Ли явился в новый учебный год спустя неделю, и кажется, за это время здесь многое изменилось. Это чувствуется по ауре, она другая. Ни дня без происшествия. У одного из кабинетов одиннадцатиклассника встречает Муха с вымытым красным маллетом. На груди распустились лилии, заметна приложенная рука Сынмина. — Ну наконец-то, — Хёнджин хватко цепляется за чужую шею и лохматит половинчатые черно-фиолетовые волосы, — красивый цвет, необычно, — коротко смакует Хван, любопытно разглядывая серединный пробор между разноцветными полушариями, — а почему так долго не выходил на связь, радость моя? В другой руке под мышкой Хёнджин держит небольшую разваливающуюся коробку с огромной кучей дисков неонового отлива. Лампочка над ними назойливо моргает, в вытянутых окнах-щербинках виднеются скромные очертания размытого рассвета. — Телефон утопил, — кряхтит Минхо, отчаянно пытаясь вырваться из крепкой хватки высокого и подкаченного тела Мухи. — Молодец какой, — щерится парень и сдавливает тело друга. Хван ведь тоже беспокоился, — щас еще и от Чана пизды получишь. — Он сильно волновался? — Ну… как тебе сказать? Феликс волновался, — хмыкнул Муха и прохрустел забитой цветными партаками шеей. Наконец, он выпустил младшего из захвата и хлопнув его по лбу, — а Чан просто всех подряд пиздил, кто рыпался много и не по делу. Грызунам больше всего досталось, они вообще в последнее время какие-то одичавшие. Динозавров на себя новенький взял, Акул тоже он частично общипал. Вон, проходить будешь мимо 4В, на рожу Атсуко посмотри. И так уродцем был, а сейчас вообще лицо от задницы не отличишь. Парни монотонно шаркают по растянутой гусенице этажа, за ними бродят их тени. Раздвижные двери классов изуродаваны решетками — полем для судоку или крестиков-ноликов. Подоконники расцарапаны ругательствами, стихами, нарисованными членами и теоремами по геометрии, а среди нераспутанного комка посланий в будущее отчетливо видна рукопись почти во всю стену: «физик хуйло». Муха получше перехватывает коробку, обнимая ее понизу. Скотч шелестит при ходьбе, диски гремят. Минхо громко и протяжно зевает, широко раскрыв рот. Спать на первых уроках хочется невыносимо. Хёнджин подхватывает его настроение, так и идут до огромного тупого угла, первого из всех шести. — Что за новенький? В последний раз у нас новенькие были в том году. Не помню, где-то в середине года, что ли. — Да хуй его знает. Вылез откуда-то на церемонии посвящения, так и учится неделю. — Вас не доставал? — усмехнулся Ли, стукая друга в плечо. — Ага, — Хёнджин выгнул бровь дугой и плутовато оскалился расшатанной двери перед собой. Она измазана отпечатками рук и пластилином, — я его сам достану. Вперед ногами выпрут отсюда. — Сомневаюсь, — притормаживает Минхо, с вызовом глядя на забитого татуировками Муху. Тот, в свою очередь, останавливается следом и томно анализирует игривость в голосе младшего. Хёнджин прищуривается, диски же перестали шуршать на дне коробки. Муха всегда отличался чуткой проницательностью, зачастую различая истинные мотивы новых приятелей, что в лицо говорят одно, а думают о противоположном. Муха — это живое воплощение искусства, по несчастью оказавшееся не в том месте. Так его однажды назвала учительница информатики, увидев на свой листе портрет вместо контрольной. Не пристало нынче преподавательскому составу как-либо высказывать позицию о том или ином ученике. Непрофессионально. Но как уж тут молчать, когда ребенок рожден писать картины, а не двоичные коды? — Не сомневаешься же ведь, гаденыш. — Сомневаюсь. — Врешь. — Вру. Так и поковыляли дальше. Дремучие тени благоразумно шастают стенам и выдранным полоскам жалюзи, связанных бусинами. В школе холодно из-за продуваемых окон, заклеенных скотчем и картоном. Форточки отцеживают утренний полуморозец и влажность, в небе рождается малиновый рассвет. Мертвенно бледное солнце восстает после долгого, зимнего сна, вознося над облаками тесак в лице обещания согреть весну. Хёнджин косо поглядывает на Минхо, не скрывая любопытного взгляда. Одиннадцатиклассник с разношерстными полушариями волос непривычно застенчив и молчалив, ничего не говорит о свадьбе и своем длительном отсутствии. Минхо поджимает плечи к голове, кутаясь в гакуране от кусающей морозности, и игнорирует внимательный взгляд Хвана. Муха достает из нагрудного кармана школьный формы неровную самокрутку и поднимается по бетонной лестнице с обдолбанными ступенями. Держится чуть впереди Минхо, потому что тот немного стесняется. После каникул у всех школьников такое бывает, нужно время на адаптацию. — Почему ты так долго веселился на свадьбе-то? — поодаль хрипит Хван и поджигает самокрутку, слабо затягиваясь дымом прямо в безлюдном мрачном коридоре, — Феликс на себе волосы рвал. А у него, знаешь ли, из-за краски и без того их мало. — Да у отца какие-то проблемы возникли, он взял людей и уехал. Некому было меня обратно везти. Да и не очень-то хотелось, одной школьной неделей больше, другой меньше. Гадко всё это, сам понимаешь. Вот бы год каникул… Старшеклассник неловко улыбается: обворожительно и как-то даже робко. Мысли же, наоборот, полыхают настойчивостью, смелостью и ярким желанием увидеться с Джисоном. Перед глазами стоит свежее воспоминание, в котором Минхо ложился спать, слушая размеренное сопение Хана в трубке. Казалось, что юноша совсем рядом, на расстоянии согнутой руки. Минхо скучает, и это видно. Глаза никогда не обманывают, даже у самых хладнокровных. Это крошечная подсказка для хрупкой души, что боится оголиться на потеху всем кошмарам. Это трепетный источник связи между чувствами и истинными эмоциями. Хёнджин не дурак и никогда им не был, он замечает уныние, промелькнувшее в чарующем взгляде Ли. Такие люди по своей природе более наблюдательны к мелочам, они зорко проникают внутрь вен и скелетов шкафа. — Так и скажи, что просто рожи наши видеть не хотел, подлец, — фыркает Хёнджин. Он вновь затягивается и выпускает слабый дымок в потолок с трещинами, но взгляд от чужого лица не отводит. Он еще понаблюдает за ним. Минхо тихонько смеется. В холодных неосвещенных коридорах слышится ранимая и едва заметная в сквозняке тоска. Утро лениво проникает через стекла во внутренности Шестеренки, разбрызгивая скудный солнечный свет и цветение весны на стены. Туманное марево постепенно рассеивается наравне с бегством потемок и дымом сымокрутки Мухи. Минхо выхватывает из ладоней Хвана сигарету, разглядывая ее длинные несколько секунд, прежде чем подцепить губами. Ему хочется затянуться, спрятавшись от анализирующей охоты на сокровенное, и притвориться полупрозрачной медузой. Затянуться и забыться еще лучше. Хёнджин хмыкнул, подыграл. — А где остальные, как обычно? — Как всегда, музыкальный разносят, — хрипит Муха со скрываемой нежностью в голосе. — Лодыри. — Да нихера, — пожимает плечами Хёнджин, — малому проект по биологии сдавать в следующий вторник. Вот Чанбин и Ликс сидят, хуйню какую-то клеят. Точнее только начали, они сами недавно пришли. — А остальные? — Моральная поддержка. Минхо понимающе кивает, когда подходит к двери и открывает ее. — …прикиньте, он надел на голову Минору горшок, а тот его снять не смог. Его друзьяшкам пришлось распиливать горшок за школой, — задорный смех невозмутимо кружится по помещению на фоне ругани и отечественных песен по радио. — А я видел, как он скейтом лупил Хару из двенадцатого, — невзначай сказал Сынмин, не отрываясь от глянца страниц девчачьих журналов с уходовыми масками, — они потерянное поколение, их можно. — Лишь бы дурь лишняя выбилась из них, — улыбнулся Чонин, — ой как они меня в девятом классе доставали. Не дай блох, что мы в двенадцатом станем такими же ублюдками. Парни тлёй расселись по поверхностям заброшенного музыкального класса, оживляя его хулиганскими историями и наблюдениями из вне. Это их скромный, маленький мирок сплетен, собранных в сырых кирпичиках андеграундной Йокогамы. На входе в кабинет хрипит пыльный магнитофон с женскими голосами, пожилой рояль заклеен мультяшными пластырями и наклейками крупноглазых девушек из аниме с пышными грудями и структурными волосами. Глист называет это безвкусицей, а Клопу нравится, хотя он бы добавил к роялю вырезку картинок из манги «Нана». Пожалуй, на данный момент это его любимая история. Каждый занят своим делом. Сегодня точно такой же будничный переполох, как и обычно. Вошедших в класс и вовсе не замечают, ведь в странной симфонии беспорядка каждый Паразит принимает участие. Налепленные на оконные стекла ловцы солнца отражают первые лучи, раскрашивая радужными брызгами школьные стены. Мурасаки медленно просыпается, ворочаясь от похабных шуток ползущих в нее учащихся. — А ты хули ржешь? Клей давай, не отвлекайся, — поторапливает Комар и закалывает яркие голубые волосы детским крабиком. — Клею я, клею. Я, блять, сам в этом клею уже. Ты-то че сидишь? — У меня пальцы слиплись. — Тогда зажми эту штуку, пальцы здесь не важны. На одном из трухлявых подоконниках стоит горшок с новым подопытным фикусом. Интересно, сколько он продержится в музыкальном классе. За ходящей ходуном партой сидят двое скрюченных парней: один грызет карамель на палочке, другой — науку из тетради по биологии. Фантики по поверхности сползли в кучку, откроешь окно нараспашку — разлетятся по классу, словно лепестки сакуры. Слабый, невыветренный запах клея доставляет легкое головокружение и аппетит. В электрическом чайнике поспевает быстрорастворимая лапша, кромка пустых кружек окольцована въевшимися чайными пятнами, словно от ржавчины. Нос щекочет едва уловимый аромат духов, исходящий от молодежных журналов. — Эй, блохастый, — громко окликает парня Муха, выдавая их с Минхо присутствие, и незаметно тушит самокрутку об дверь, — у тебя задница не слипнется? — Когда слипнется, я сообщу тебе, Хёнджин, — Сынмин нехотя отрывает взгляд от страниц и скептически выгибает синюю бровь, — привет, Хо. Крутое окрашивание, на тебя не похоже. Но мне нравится. Два Паразита, что всё это время мастерили какое-то бумажное чучело, одновременно подскакивают и радостно вопят, перешагивая через выпотрошенные коробки с цветной бумагой и наспех начирканными рисунками Хёнджина. — Минхо! Ты пришел! — Ну еще бы, — хмыкает парень, принимая в объятья налетевших друзей. — В какой дыре ты высыхал так долго? Пиздец просто, — не сдерживаясь, возмущается Феликс и сдувает длинную челку со лба, — ты видишь? У меня волосы короче стали. Я почти лысый из-за тебя! Почему не отвечал на звонки? Кстати, клевый цвет. — Спасибо, — тихо мямлит Ли, в который раз за сегодня вспоминая об аллергенном парне, которому пришлось поставить всё и сыграть в приставку на желание во имя половинчатой прически парня. У Минхо сердце расплетается на лоскуты, словно длинные косы девчонок в конце каждого дня. Как же чертовски хочется увидеть Неваляшку, скрупулезно расцеловывать его мягкие щеки, бархатный кончик носа, постоянно трескавшиеся от шрама костяшки и гладить жутко сухие, сожженные волосы. — Он брешет, — усмехается Глист и отшвыривает конспект в гору сладких оберток, — сам себе тайком подровнять решил, не дождавшись, пока я сделаю домашку и приду. — Мне невтерпеж было, поймите правильно. — Выглядишь, как общипанный павлин, — посмеивается Муха, плюхаясь на турецкие подушки. Под спиной что-то хрустит, и юноша спешит вытащить из-под поясницы альбом, из которого вываливаются исписанные набросками листы. Рядом скучает найденная коробка с дисками. — Уж кто бы говорил, — встревает Чонин, — розовый фламинго. — Слышь, это не розовый, а вымывшийся красный. — Бывший. — Похуй. — Тебе ли как художнику не знать, что вымывшийся красный это прямое попадание в розовый? Я бы назвал тебя клубничным фламинго, — ухмыляется Сынмин, быстро расправляясь с начатой упаковкой мармелада. Смотреть на взбешенное лицо Хвана восхитительно. — От попугая слышу, — распаляясь, тянет Хёнджин и кинжальным взглядом прожигает Кима. — Это стиль, — возразил Ким. — Клоунада. — Что за неуверенность в себе? — внезапно донеслось ровным голосом. Отчего-то слова блохастого укололи. Уголок губы на мгновение дрожит, и Хёнджин безвкусно усмехается, подняв лицо к потолку. Стоит ему увести взгляд обратно, как Хван натыкается на карие глаза рыжего мальчишки, в которых промелькнула вина. Видимо понял, что сболтнул лишнего. Сынмин неуверенно карябает заусенцы на левой руке. Быть может, хочет что-то сказать или извиниться, но в итоге молча отворачивается к окну, за которым раскрывается весенний рассвет. Печальный, розовый и совсем не клубничный. Он скорее малиновый. У Блохи и Мухи действительно странные взаимоотношения. С каких-то пор они построились на взаимном уважении, подколах и болезненных словах, помогающих понять о наступлениях на границы друг друга. Это что-то крайне причудливое и необъяснимое даже для них самих, не говоря уже о друзьях. Наедине они общались без затруднений, но навыки отключаются, как только парни появляются в компании с кем-то помимо. — Пошел ты нахуй, Сынмин. — Че вы устроили? Как дети малые, — неожиданно в класс зашел Чан, хлопнув дверью. Минхо рефлекторно отскакивает от него подальше, вспомнив о недавних словах Мухи, — не цирк, а дурдом. Из Паразитов в тропических птиц? А ты хули убегаешь? — следит Бан за осторожными передвижениями половинчатого парня по кабинету, — пиздюлей боишься огрести? — Ну вообще-то да… Бан Чан скучающе навалился на дверной косяк, скрестив руки, обтянутые венами, на груди. В каждом его крохотном движении, неслышном дыхании, шевелением головы и постукиванием пальцев по локтям ощущается собранность, сосредоточенность и внимательность. Взгляд его цепкий, орлиный, несмотря на то, что понедельник только наступил. Другие Паразиты все еще вареные после выходных. Маленькие белые афрокосички Клеща перевязаны банданой ямайских расцветок. Пальма волос распушилась от старости на затылке, пора бы перевязать на новые. — Живи пока, — хмыкнул парень и вяло отталкнулся от двери, — почему на связь не выходил? И с волосами что? Странно, но прикольно. — Телефон утопил, — неуверенно бубнит Минхо, крайне внимательно следя за движениями старшего, — а могу я поинтересоваться, с чего такая щедрость? — Ну ты и лох, — не оставил ситуацию без своего комментария Чанбин, пытающийся отодрать клей от руки. — Чонин взял удар на себя, — сказал тот, а Глист, услышав собственное имя из уст Чана, заметно напрягся и попытался слиться со стеной. — Мы тут с новичка смеялись, — бодро улыбнулся Феликс. Он посмотрел в осколок зеркала, висящий на стене, и поправил спортивную повязку на лбу для того, чтобы волосы казались чуть более густыми, — он настолько смелый, что отчаянный. Дэндзи в больнице и в нокауте, Чонин с подбитым глазом. Седой Чонин неловко опускает голову вниз: в страницы учебника по биологии, который лежит на костлявых коленях. Он пилит взглядом одно единственное слово «неклеточные», что расплывается в пятнах, как капля пищевого красителя в блюдце воды, и игнорирует движение Ли в его сторону. — Че?.. — Минхо хватается пальцами за щеки младшего, поворачивая его голову к себе и обеспокоенно оглядывая бордовый полумесяц. Фингал нелепо закрашен рыжим тональником, рядом копошится Чан и бухтит, а Глист пересекается с ним взглядом: виновато, но уверенно и смело. Он не отрекается от своих слов, — вы должок вернули? — поинтересовался Ли. — Нет, — вновь раздражается Клещ, разрывая с Чонином электрический контакт. Их глаза похожи на молнии, напитанные заряженным напряжением, — он говорит, что тот неспециально! — Кто говорит? — глупо хлопает глазами Минхо. — Вирус этот, — и тычет пальцем в Глиста. — Да потому что это правда! — взрывается Чонин, подскакивая с места, — мы вообще закорешились с ним. Учебник с грохотом сползает на пол, параграф закрылся. Ну и нахуй эту вашу биологию. Сынмин, не отвлекаясь от драматичной сцены, раскусывает остатки мармелада и сминает шуршащие упаковки в маленький мусорный пакетик. На зубах хрустит сахар. Взволнованное дыхание Глиста перебивает беззаботное пение через старый магнитофон, за окном выглянула яркая макушка солнца. Совсем скоро уроки начнутся. — Если у него не изуродована рожа, то не считается, — любезно напомнил Хёнджин, вырисовывая незнамо чье лицо кислотно-оранжевым карандашом. — Мы с ним все разрулили. Забей. — Этот урод посмел обидеть моего сладенького, — невпопад хнычет болотный Клоп и зубами надкусывает кожу с застывшим клеем. — Да фу, клей бактерию. За разум в их компании всегда отвечал Чан: железобетонно и безоговорочно. Ни у кого и никогда не возникало возражений, уж слишком сильно в него пигментом въелся авторитет. Чуть реже подавал надежды Сынмин, столь безалаберно отдавая очко в пользу Клеща на перепалках с Хваном. Безрассудство негласно доверили Хёнджину и Минхо, а именно их дуэту вместе. По отдельности юношей еще можно облагоразумить, а противникам раз на раз удается договориться словесно, но вот когда они вдвоем, у самонадеянных возникают сложности со здоровьем, а у Хвана и Ли — новые враги, точащие зубы на всех Паразитов. Как ни странно, но самыми лояльными и не особо впечатлительными всегда были Чонин и Феликс, что до последнего стараются решать проблемы мирным путем. Ну а за сантименты в ответе всегда в их компании оставался громоздкий мальчишка: и на язык, и на телосложение. Невысокий, слегка болезненный и очень ранимый — Со Чанбин по кличке «Клоп». Он покрасил волосы в болотный цвет, по словам многих напоминает шиншиллу и постоянно носит при себе ингалятор. — Это вирус, неуч, — Чан закатывает глаза. — И склею, — уверенно мычит Клоп, — но я вами дорожу, и мне не нравится, что какой-то мудак поднял на тебя руку, Чонин. А сейчас ты защищаешь его. Так ведь нельзя. Голос разума в пользу Чанбина. — Я понимаю это, — надрывно шелестит голос Глиста. Юноша пальцами царапает острую линию челюсти и кусает губы, — но он не специально, правда. Я к нему сам подошел первый, познакомиться хотел. Он мне показался неплохим, да и сейчас кажется. Я со спины окликнул его, а он развернулся и ударил. Может, рефлекторно или спутал с кем. Но потом он ходил за мной, извинялся, клялся, что случайно. Моти угостил. Искренним был короче. — За случайно — пиздят много и отчаянно, — хмыкнул Феликс, разваливаясь на напольных подушках и частично на Хёнджине, — как можно было ударить, не посмотрев, чье рыло чистишь? — Муха рядом усмехнулся, штрихами создавая тень на листе. — Оставьте все ваши штучки при себе. Я на него обид не держу, зла тем более. — Ну, как скажешь… — прохрипел Чан, а после переглянулся со всеми. Они с новичком еще поговорят. И это как минимум… Солнце высоко нависло над облаками, насильно умыв город в красочном рассвете: зябком и весеннем. Из голых окон третьего этажа виднеются черные муравьи в школьной форме, нежно-розовые сакуры, проезжающие мимо машины и торопящиеся на работу взрослые. Лапша в чайнике давно разварилась, но никто из семерых Паразитов нормально не завтракает, разве что Чонин иногда — дома и под присмотром бабушки, когда та остается ночевать во время ночных дежурств матери. Сынмин обычно наедается конфетами, а потом чешется, словно блохастый. Чанбин завтракает кружкой кипятка и булочкой, Хёнджин — тонкими сигаретами, на которых тлеет крылатое выражение, или самокрутками. Паршиво это как-то. — Ладно, что-то я сказать хотел, но забыл, — бурчит Чан и потирает заплетенную в косички голову. Он ждет усмешек со стороны, но натыкается на абсолютную тишину. Лидер вдруг смотрит на Паразитов удивленно, с неким неверием, — а где идиотские шутки про старость? — Мы переросли этот период, — сочувственно сообщает Минхо, на мгновенье прикрывая глаза. — Да, мы уже большие мальчики, — кивает Феликс и укладывает морскую голову на плечо Мухи. — В чем подвох? — Его нет. Ты не веришь в то, что мы могли повзрослеть и стать серьезнее? — глазами стреляет Хёнджин, на устах родилась лукавая улыбка. — Вы? Нет, — совершенно не раздумывая, ответил Клещ. В воздухе, помимо клея, лапши и журналов, ощутимо чувствуется резкий запах подвоха. — А зря. Я в газете прочитал, — заумно начинает Блоха, коротко откашливаясь, — что при людях после сорока нельзя упоминать их возраст, потому что иначе можно спровоцировать кризис средних лет. И вновь тишина… За дверью музыкального класса шепелявит басистый гогот, словно прислонившись к тонким стенам, потолки Мурасаки обвешаны паутиной ветхих трещин. Сынмин перестал раскалывать зубами драже с миндалем и едким красителем, голос в магнитофоне затих, оставив напоследок крохотный обрывок инструментальной музыки. Феликс не выдерживает первым: заливисто смеется на плече у Хвана и цепляется пальцами за его плечи. Общипанные яркие волосы подрагивают вместе с плечами, довольная улыбка спряталась в смольном гакуране старшего. Цепная реакция борзо перешла к Мухе и Чанбину, свалив и их наповал от заразительного хохота Комара. Чонин до последнего натянуто улыбался, но и его прорвало с пустого, но одновременно многогранного выражения лица Клеща. Минхо злорадно усмехается, шалость удалась. — Паразиты, — устало вздыхает Чан, но теплая улыбка сама по себе цепляется на лицо. Как же хорошо, когда все в сборе, — с возвращением, Таракан, — с теплотой на сердце произносит парень и несильно дает подошедшему Минхо по хребту, — о, а что в коробке? Твоя, Хёнджин? — Диски. — С чем? — в миг заинтересовался Феликс, подлезая к коробке ближе. — С хентаем. — Порнуха, что ли? — будто бы разочарованно протянул Комар, — я думал, фильмы. А нахуя тебе столько? — Это бизнес, детка, — подмигнул Муха, толкая коробку к парням поближе, — на мусорке на днях нашел, решил прихватить и не прогадал — Грызуны берут за дорого. Первую стопку втюхал уже шайке Иошинори. Походу, лапу сосут вместо девушек. — Лучше лапу, чем…. — Чанбин аккуратно отпускает руки от макета. Он не заканчивает фразу, потому что неожиданно ругается, — да блять! И я приклеился. — Будто ты, Муха, сосешь что-то кроме лапы, — насмешливо ухмыляется Минхо, лукаво стреляя глазами в поднявшего бровь Хёнджина. — Ну да, из нас только Феликс остепенился, — почти неслышно прокомментировал Блоха. — А Минхо? У него же ведь тоже девушка имеется, — с интересом добавил Чонин. — Если еще имеется… — ощерился Сынмин, сворачивая фантик в гармошку, — это пока под вопросом. Может, нас всех наебывают. — Ага, а засос ему кто поставил тогда? Пылесос? — подтянулся в спор Клещ. Парень задумчиво расчесывает через ямайскую бандану лоб и иногда поглядывает на половинчатого мальчишку. — Ну, может, совсем слепая была. — Да она вас, идиотов, боится, — зевнул Феликс, — Томоко тоже первое время шугалась, и я ее очень понимаю. Я бы вообще ваши рожи не видел. — Правильно, так и надо, — кивнул Чан, — но своих мы не пугаем. — Самый наглый пиздеж, который я когда-либо слышал. Таракан хмыкает и улыбчиво растекается на полу рядом с Сынмином и Чонином, ловя на впалых щеках и запястьях сочные полосы рассвета. Утро осоловело проморгалось слезящимися ото сна веками, стены напротив окон окрасились нежно-розовым отблеском неба и радужными пятнами ловцов солнца. В воздухе хлопьями кружится пыль: садится на крышку пожилого рояля, подоконники, темную школьную форму ребят и пустые чашки, окольцованные чайными кольцами. Минхо тянет руку ввысь, пропуская блестящее солнце сквозь тонкие пальцы. — А вдруг у Феликса так же, как и у Минхо? — хихикнул Чанбин, скрипя табуреткой — школьным стулом без спинки. Если бы в Мурасаки учились девчонки, то они бы постоянно рвали свои колготки, — ну, с пылесосом. — Э-э, — одновременно гаркают Таракан и Комар. — Вы мою Томоко не трогайте, — Феликс возмущенно сдул длинную челку с глаз, — молча завидуем и не порочим нашу любовь, шакалы. — Да ладно, неужели у вас ничего дальше поцелуев не заходило? — любопытно хлопает глазами Чонин, наконец, подняв с пола учебник. — Нет, мы пообещали друг другу, что сделаем все остальное после ее совершеннолетия. — Чему завидовать тогда? Скукота, — фыркнул Чанбин. — Вот поэтому у тебя и девушки ни одной не было, — закатил глаза Чан, — а Ликс все правильно говорит. — С твоим музыкальным вкусом к тебе тоже ни одна не подойдет познакомиться, — не остался без ответа Чанбин. Где-то погребенный в стульях и фантиках Минхо подложил под себя две желтые подушки и присвистнул. На таком полу лежат упавшие дольки мармелада старые кроссовки Чонина, которые он забывает забрать домой. — Не понял, ты подраться хочешь? Тупак легенда. Ле-ген-да. — Ну началось, — хнычет Сынмин, откидываясь на спинку стула. — Запоминай малой, целовашки важны, — кивает головой Минхо и ухватывает со стола тетрадки Глиста. — Любовь — это светлое чувство, вселяющее энергию и множество эндорфина, — сообщает Хёнджин, недовольно сминая импульсивный рисунок на скорую руку. Это его метод терапии и способ отвлечься. Получившееся на бумаге рыжее лицо поджимает структурные губы, наброски головы теряются в завитках волос. Фигурные глаза наделены глубоким дном неправильного оранжевого цвета, треугольные брови яркого синего оттенка. Как вообще так получилось, что карандаш своенравно вывел на листе Блоху? — Вот это ты загнул, конечно, — усмехнулся Феликс, — но в целом… — ой, а зачем ты смял? Могу я взглянуть? — тихо прошептал Ли, опаляя теплым дыханием чужое подкаченное плечо. — Не стоит, я запорол все. Перестарался. Феликс немногословно поджал сухие губы, но приставать с вопросами не стал. Вдруг поднялся с турецких подушек и поковылял к аквариуму, чтобы посмотреть золотых рыбок. — Кто-нибудь покемонов сегодня кормил? — поинтересовался Комар, не потрудившись перечислить имена всех трех рыбок. Почему-то всем всегда было лень это делать. — Да, как только пришел, — отозвался Чан, — жрут как кони. — Забавно, ты больше всех был против того, чтобы я их притащил сюда. — Любо-овь, — фальшиво пропел Муха, чиркая от скуки колесиком зажигалки. — Да похуй на вашу любовь. Че там по макету? — нетерпеливо постукивает Чонин по столу, — репетиция на четвертом уроке. — Успеем. — Не, — шепчет Минхо Блохе, — он девушку тоже нескоро найдет. — Согласен. В классе светло, Мурасаки ожила буквально на глазах, впустив в таинственную Шестеренку сотни учеников. Крики, отборный мат, новые каракули на исписанных стенах — это привычная суета, похожая на общажное соседство с людьми в коммунальном клоповнике. Здесь всюду драки, беготня по этажам, шум, скромное воровство, грязь и нежелание идти на перемирие с поднявшими белый флаг. В потайных щелях и потемках торгуют колесами: дисками экстази и снятой с машин резиной. Мурасаки напоминает рынок-барахолку с кучей всячины, где каждый будет торговаться на снижение цены до «бесплатно». Это необычная школа, где фраза: «договор или выбитые зубы?» решает многое. Почти всё. Сиплый звонок, который все никак не получается снести, вот-вот должен прозвенеть, отрезвляя какую-то часть учащихся. Глист отвлекся от повторения биологии и теперь усердно трет страницу журнала с фотографией флакона духов. Лист бумаги нагрелся, и Ян принюхался к женскому аромату. Пахнет приятно. Феликс заинтересованно ворует конфеты у Сынмина под предлогом того, что еще не пробовал такие. Хёнджин долго смотрит на скомканный рисунок, а после кидает его в мусорную корзину. Батареи не греют, но вечно работающий электрический чайник не дает замерзнуть. Чан жует чью-то разваренную лапшу — стало жалко выбрасывать. Чанбин старательно украшает макет вируса, царапая его сухими карандашами, которые почему-то не рисуют. Минхо же задумчиво щелкает телефоном-слайдером, ожидая ответ Неваляшки на сообщение. — О, я вспомнил, — воскликнул Чан, выплевывая половину лапши обратно в чайник, — Завтра сосунки из Хуэдомирана хотят встретиться. Чувствую, просто разговоры их не устроят. Эти крысы привыкли бить со спины, надо бы им преподать урок, чтоб не рыпались больше на Мурасаки. Наскучили. — Ну хоть что-то интересное за последнее время, — довольно потянулся Муха. — Только идем без Чонина. «…и без Чанбина» — безумно хочется сказать, но совесть скребется, не позволяет. Его всегда расстраивает, когда к нему относятся, как к хрустальному. — Это еще почему? — неприятно изумился Ян. — Мы рано пойдем, а у тебя завтра проверочный тест по геометрии, не зря же ты зубрил всю эту хуйню. — Да плевать на этот тест, я лучше вам помогу. — Нет, учись. Без тебя справимся. — Но… — Чонин, — устало вздыхает Чан, потирая затекшую шею, — учебный год только начался. Не скатывайся в оценках из-за дурацких разборок, которые впереди будут поджидать буквально всегда. Это мелочи. Учись, пока это получается, и влезай в стычки между школами в любое время, но не во время контрольных. — Ладно, я услышал тебя, — с печалью в голове ответил Глист. — Спасибо, — облегченно выдыхает Клещ. Молчание затянулось, никто не смеет перебивать, потому что каждый согласен со словами Клеща. Чонин расстроен, что его выделяют таким образом. Пытаются уберечь от проблем, ведь он младше всех. Яну не нравится получать к своей персоне повышенное внимание, особенно, если оно касается методов воспитания. Наконец, хрипит звонок, оповещая о начале первого урока понедельника. — Вперед учиться, черти, — хмыкнул Муха, разбавляя гнетущую атмосферу, и пошел на выход. Все остальные идут следом за ним. Сынмин подходит к мусорке и незаметно вытаскивает скомканный лист бумаги, убирая его на дно своей сумки. Посмотрит потом. — Ты идешь? — Да, сейчас, — бурчит Глист, понуро уткнувшийся в журнал с духами. Он сильно растирает фотографию рукавом. Повеяло чем-то неприятно кислым и вяжущим, — невкусно, — тихо пробормотал он. — женские лучше. И все-таки весенние рассветы прекрасны, хотя они не такие насыщенные, как летние. Розовое небо плавно и рассеивается над серым зданием гаечной школы, ложась на пустующую крышу, и с любопытством заглядывает в окна-щербинки через шелестящие жалюзи. Утреннее солнце опаляет муравьиные профили и разрисованные коридоры желанно алым, и это ощущается так хорошо, как никогда не было раньше.