🌌 Worldwide Yours: Seokjin 🌌

— Не смотри на меня так, — бормочет Джин, как будто говорит сам себе, ощущая себя словно под лупой. Чёрные глаза испепеляют не хуже солнца. — Как? Джин не смотрит, но чувствует, как Чонгук улыбается, и как блестят его глаза, он тоже чувствует. Положеные «три секунды» превратилось в десять, и Джин бы рад был не заметить или сделать вид, что не заметил, но они были не одни. То, как закашлял Намджун, разбавив тишину, говорило о многом. Неловкость сквозила в воздухе, а Джин этим воздухом дышал. Чонгук же дышал Джином — об этом все знали, и Джин знал, и даже как-то жил с этим. — Сам знаешь как. Джин глаз не поднимал — боялся. А вдруг в этот раз сорвётся? Он всё время боялся, хотя давно научился себя контролировать, но с Чонгуком правила не работали: одно неловкое движение — и всё... Сколько раз Джин был на грани, сколько раз держался из последних сил. Чонгуку было легко, Джину — сложно. Джин сначала думал, потом делал (или не делал, потому что много думал), и конечный результат его раздумий — очередное «нельзя». Для Чонгука «нельзя» не существовало. Ему можно. Можно смотреть на Джина так, как будто никого рядом нет, а ведь в большинстве случаев были. Но Чонгуку плевать. Ему можно касаться Джина, обнимать, потому что он хочет. А у Джина мозг кипел и сердце на молекулы распадалось. Как он ни пытался держаться на расстоянии — ничего не получалось. Чонгук просто ждал, когда мышь сама подойдёт к мышеловке, и тогда он сгребал своего хёна в объятия и дышал им, а Джин сопротивляться не мог — силы заканчивались за столько-то лет. — Смотрел, смотрю и буду смотреть, ты мне не запретишь, — сказал как отрезал. Джин в очередной раз вздохнул, признавая поражение. Он мог справиться со всеми, со всеми, кроме Чонгука, которому законы были не писаны — ни жизни, ни тем более сердца. Оно уже давно Джина выбрало, и Джин знал, да только сделать ничего не мог, потому что его собственное сердце давно жило отдельно от него, утопая в карих глазах и озорной улыбке того, кто сейчас стоял напротив и смотрел так, будто остальной мир не существует. — Джин, давай в Лас-Вегас сбежим и поженимся. Там Элвис нам клятвы прочитает, и мы на кабриолете, с жестяными банками на верёвочке, поедем в какой-нибудь дешёвый мотель с номером для новобрачных. Такие номера есть, мне кажется, во всех мотелях. Там будет кровать в виде сердца, и за пару лишних долларов нам розовых лепестков накидают... Только сейчас Джин поднял на Чонгука глаза, полные то ли ужаса, то ли паники, или того и другого сразу. Чонгук усмехнулся: — Не пугайся, хён, шучу я. Джин успел выдохнуть, но напряжение, что сковало тело, так быстро не уйдёт. — Лепестки нам не нужны, — цокнул Чонгук и улыбнулся. Джин закатил глаза: — Когда ты уже повзрослеешь? — Тогда, когда ты перестанешь делать вид, что между нами ничего не происходит. Джин вздрогнул. Звучал Чонгук уж очень убедительно, совсем не шутил и попал точно в цель. Хотелось сбежать, да только куда? Чонгук ждать устал или просто надоело. Он умнее оказался, а Ким Сокджин — трус редкостный. Да только делать ему что? По-честному поговорить, усложнив сложности, или свалить молча? Он право имел, и хрен ему Чонгук что сделает. Хотя не факт... Он может и к стенке припереть, а дальше... дальше Джин даже думать не хотел, да и не смог бы. — Хён, давай поговорим, а? И смотрит так по-настоящему, искренне, с болью и надеждой. И как Джин отказать ему может? Всё равно что ноги об него вытереть, а Джин на такое не способен. Он молчать может, взгляд влюблённый скрывать, не спать ночами от мыслей непристойных, но сказать Чонгуку «нет» сейчас точно не сможет. — А потом что? — вздыхает Джин. — Ну, услышишь ты то, что ждёшь, а дальше? — А мы придумаем, — у Чонгука глаза горят, а Джину на стенку лезть хочется и волком выть. Один он привык справляться, а вдвоём у них не получится. — Нет, Чонгук-а, за нас уже давно всё придумали, и не хочу я так, сил не хватит. Джин глаза до боли жмурит, чтобы слёзы не вырвались. Он плачет редко, но сейчас рыдать хочется. Он «нет» себе говорит, не Чонгуку. Он ради него на всё пойдёт, да только цена высока, и платить им обоим придётся, не только Джину. Но Чонгук окрылён, он сейчас ничего не видит и не слышит. Джин тоже так хочет, да только не получится, иначе оба утонут, а он за своего малыша даже через себя переступит. — У меня силы есть, хён. Мне только знать надо. Даже нет, я знаю — услышать хочу. Ты просто скажи... — и опять эта мольба в глазах, тягучая как мёд и сладкая. Джин уже в ней тонет, и послать хочется к чёрту весь мир ради него. — Хён, я поцеловать тебя хочу. Очень. Давно... Чонгук не спрашивает, он просто говорит и напирает: шаг, второй, третий... А Джину бежать некуда, да и не хочет он. Ему страшно очень, да только не важно это — он сам к нему тянется, хватает за затылок и в губы впивается. Железка эта на губе не мешает даже. Ему сейчас только разум здравый помешать может, да только сердце ему рот зажало и говорить не даёт. Он ещё дёргается, разум этот, да только сердце сильнее будет. Оно страдать и мучиться устало и смелее стало, когда взаимность почувствовало через полы кожаной куртки Чонгуковской, за которыми такое же измученное из груди кричало. Два сердца — это уже сила, с ними никто не справится. Что им какой-то разум, который способность говорить утратил и только шептать мог. Джину дышать стало тяжело, он только сейчас понял, что они одни в комнате остались. — А где Намджун? У Чонгука дыхание горячее, он почти огнём дышит, как дракон из легенд. Джин на коже жар ощущает, на губах, что открылись навстречу. Чонгук на них смотрит и улыбается. — А он вообще был?.. И Джин гореть начинает, изнутри гореть, да только огонь этот такой нужный. Потом выжженное поле останется, да только плевать уже, когда губы его губ касаются и пальцы сплетаются. И разве важно что-то сейчас? Стон срывающийся, который Чонгук слизывает, удваивая. Замок дверной щёлкает — это Чонгук огонь их запечатывает. Гореть им вместе здесь и сейчас. Кожа под руками горит. Сначала та, из которой одежда их сделана. Пряжки об пол клацают, звенят. Джин ногтями в спину Чонгука врезается, хочется борозды оставить, да только не получится, но красные полосы всё равно будут. От этого у Джина дыхание учащается, или от губ горячих, что уже под рёбрами жаром клеймят. — Чонгуки, пожалуйста... не здесь, — шепчет Джин с придыханием, выпуская из губ очередной стон. Да только знает, что Чонгуку все его «нельзя» до одного места. Ему можно здесь и сейчас. Он хёна своего наконец-то получил и даже на минуту не оставит, пока до конца не выпьет. И Джин под ним выгибается, что-то говорить пытается в ладошку, которой Чонгук ему рот закрывает, да только бесполезно всё. Чонгук только стоны его слышать хочет, обменивая на свои, настолько звучные, что Джин только от них кончить может. А Чонгуку только этого и надо: впервые на вкус хёна пробует и скалится от удовольствия, как зверь, но только не хищный, а как тигрёнок маленький. Но только это чтобы Джин бояться перестал — он потом себя ещё покажет, ведь черту они переступили, больше Джин уже не сбежит, даже если захочет. Да только оба они знают, что не будет этого: запретный плод в райском саду сладок, и его до конца съесть хочется. Чонгук тяжело дышит, гладит пальцами любимое тело, впервые осознавая, что теперь его это по праву. Он отныне всегда его трогать хочет и будет. Только он и никто больше. Никому больше не позволит до хёна своего прикоснуться. — Хён, ты меня любишь? — говорит тихо, сильнее прижимаясь. А Джин вздыхает и глаза закрывает — всё, набегался. Целует его в макушку и улыбается. — Ага. — Вот так просто. Никаких тебе «нельзя» и «сложно». Чонгук просто спросил, а Джин ответил. Это важнее всего, а главное — честнее. — И я тебя, — выдыхает Чонгук и глаза закрывает, а ведь Джин даже не спрашивал. — Только не смотри на меня так больше, хорошо? Чонгук усмехается: — Прости, но обещать не могу. — Почему? — искренне удивляется Джин. — Потому что ты мой мир , а на мир с закрытыми глазами не смотрят...