Сожженные

Река Накано никогда не была простым потоком воды. Для тех, кто родился с мечом в кулаке, она была границей между жизнью и небытием, между «своими» и «чужими». В те далекие годы она пахла не только тиной и мокрыми камнями, но и застарелым железом — запахом, который въедался в кожу и не отмывался никаким мылом. Запахом крови. Мадара сидела на большом сером валуне, который за долгие века бесконечного лежания стал обточен течением. Её фигура, тонкая и немного угловатая, казалась частью этого грубого скалистого пейзажа. На ней была простая мужская одежда — широкие штаны и рубаха с высоким воротом, скрывающим шею, — потому что в эпоху воюющих государств женственность была непозволительной роскошью, почти главной уязвимостью. Её волосы, черные и жесткие, как вороново крыло, падали на лицо, скрывая взгляд, в котором уже тогда, в десятилетнем возрасте, жила усталость древнего страдальца. Она подбросила на ладони плоский, идеально гладкий камень. Он был холодным. Таким же холодным, как и её решимость никогда не доверять этому странному мальчишке, который появлялся здесь с пугающей регулярностью. — Ты опоздал на семь минут. За это время можно несколько раз умереть, — не оборачиваясь, произнесла она. Её голос был низким, с едва уловимой хрипотцой, совсем не характерной для девочки, которая позже станет её визитной карточкой. Сзади послышался шорох, а затем — оглушительный, почти неприличный в этой мертвой тишине грохот. Хаширама умудрился споткнуться о ровное место и растянуться на песке звездой. — Ох... Мадара... ты всё таки такая жуткая зануда! — Он поднялся, отряхивая колени, и на его лице расцвела яркая улыбка, которая, казалось, могла бы расплавить всю Страну Огня, если бы та не была так занята личным самоуничтожением и не нуждалась в посторонней помощи. — Я принес кое-что! Смотри! Он протянул ей зажатый в кулаке цветок — лесную лилию, помятую , несчастную и молящую о смерти. Мадара медленно повернула голову. Её глаза — еще не красные, еще не отмеченные легендарным проклятием клана, но уже полные глубокой, иссиня-черной подозрительности — впились в него. — Мы сидим на границе двух территорий, где каждый куст может выпустить в нас по дюжине кунаев, а ты тратишь время на то, чтобы рвать сорняки? Ты либо смельчак, Хаширама, либо клинический дурак. И, мы оба знаем какой диагноз для тебя характерен. — Скорее второе, — легко согласился он, усаживаясь рядом и совершенно игнорируя её саркастичный тон. — Но посмотри на него. Он вырос прямо среди корней старого дуба. Там темно, сыро, и дерево забирает все соки и энергию. Но он всё равно расцвел. Тебе не кажется, что это... ну, поэтично? Красиво? Ты же как девушка должна чувствовать эту… тонкую грань искусства..? — Я смотрю на это как на биологический факт. И не более, — отрезала она, но камень в её руке перестал подпрыгивать. — Поэмы, искусство и метафоры не останавливают кровотечение, Хаширама. И они не возвращают утраченное. Атмосфера мгновенно изменилась. Смешливое лицо Хаширамы словно подернулось пеплом. Он уставился на свои босые ноги, и Мадара увидела, как его пальцы впились в речной песок. У него тоже были потери. Она знала это по тому, как он иногда замирал, глядя в пустоту, — этот взгляд нельзя было спутать ни с чем. Это был взгляд человека, который только что зарыл часть своей души в сырую землю. — Мой отец говорит, что это единственный путь, — тихо произнес Хаширама. — Убивать, пока не останется никого, кто мог бы держать меч. Но это ведь замкнутый круг, верно? Мы убиваем чужих детей, они вырастая убивают наших. Река Накано скоро станет просто красной канавой. Живой могилой. Мадара молчала. Она смотрела на воду, и в её сознании всплывали образы: бледное лицо Изуны, когда тот вернулся с последнего рейда, его дрожащие руки, которые онстарательно пытался скрыть за спиной. Она была старшей. Она должна была защищать. Но как защитить от мира, который сам по себе является одной большой кровоточащей раной с воткнутым глубоко ножом? — Ты спрашивал, о чем я мечтаю, — вдруг задумавшись сказала она, и её голос дрогнул, как натянутая музыкальная струна. — Я мечтаю о том, чтобы мне не нужно было проверять твою чакру каждый раз, когда ты приближаешься. Чтобы я могла просто... просто смотреть на воду и не думать о том, с какой стороны прилетит сенбон. И что бы брат…неважно. Хаширама резко повернулся к ней. Его энергия, обычно разливающаяся вокруг теплым, неконтролируемым озером, вдруг сфокусировалась. Это была мощь великого леса, природная аномалия скрытая в хрупком теле ребенка. — Мы исполним эти мечты, Мадара! — Он вскочил на ноги, воодушевленно размахивая руками. — Прямо здесь, за этими холмами. Это будет... это будет Деревня. Большое поселение, где кланы больше не будут врагами. Мы заключим союзы. Мы создадим систему, где дети будут учиться, а не умирать. Узумаки, Сарутоби, даже... даже наши собственные кланы. Все вместе. Мадара горько усмехнулась, прикрыв глаза. — «Все вместе». Ты слышишь, как это звучит? Наши отцы перегрызут друг другу глотки при одной мысли о том, чтобы сидеть за одним столом. Мой клан... мы сотканы из гордости и пламени. Мы не умеем «вместе». Мы умеем только «над» или «против». — Тогда мы станем первыми, кто научится! — Хаширама подошел к самому краю воды, его силуэт четко выделялся на фоне заходящего солнца. — Мы назовем её... ну, не знаю... Скрытая в Листве? Конохагакуре! Мадара фыркнула, скрывая за насмешкой странное, тягучее чувство в груди, которое было подозрительно похоже на надежду. — У тебя нет таланта к названиям. Это звучит как место, где много клещей и клопов. — Эй! — он театрально обиделся и снова рухнул в свою привычную депрессивную позу, обхватив колени. — Ты всегда такая жестокая. Я тут душу изливаю, строю архитектурные планы в голове, а ты... ты просто колючка. — Я реалистка, Хаширама. — Она встала, поправляя пояс. — В этом мире выживают те, кто видит грязь под ногами, а не звезды в лужах. Твоя деревня — это прекрасный сон. Но сны имеют свойство заканчиваться, когда наступает рассвет и нужно идти на бой. Она сделала шаг прочь, но его голос остановил её. — А что, если этот сон увидим мы оба? — спросил он, и в его тоне не было прежнего ребячества. Это был голос человека, который готов положить жизнь на алтарь своей идеи. — Если мы оба откажемся просыпаться, пока он не станет реальностью? Мадара... я не вижу в тебе врага. Я вижу в тебе... — он замялся, подбирая слово, которое не звучало бы слишком рискованно, — ...своего товарища. Мадара замерла. Её сердце пропустило удар. В культуре Учиха чувства были подобны лесному пожару: их либо гасили в зародыше, либо они вырастали и сжигали всё дотла. Любовь в их клане называли проклятием, потому что она всегда шла рука об руку с потерей. И сейчас, стоя спиной к этому нелепому, сильному и честному мальчишке, она чувствовала, как внутри неё начинает разгораться маленькая искра. Искра что потом уничтожит саму жизнь в ней. Она была девочкой, которая никогда не носила платьев, которая умела убивать раньше, чем научилась готовить рис, и чья нежность была спрятана за семью печатямииз льда и стали. И этот Сенджу — их извечный враг — только что попытался эти печати взломать… одним словом и нелепой своей фантазией. — Ты придурок, Хаширама, — тихо повторила она, не оборачиваясь. Она не хотела, чтобы он видел, как дрожат её губы в попытках не улыбаться, — Полный придурок. — Но я твой лучший друг-придурок! — радостно выкрикнул он, снова впадая в свой привычный оптимизм. — Завтра в то же время? Я попробую придумать название получше! Как насчет «Деревня Скрытой Силы»? — Хуже некуда, — бросила она через плечо, прежде чем исчезнуть в тени деревьев. Она бежала через лес, чувствуя, как холодный ветер сушит влагу в запотевших корнях волос. Её мысли были хаосом. Она представляла себе эту Деревню. Она видела там Изуну — живого, взрослого, смеющегося. Возможно женатого? С семьей и радостной улыбкой на лице. Она видела там себя... но кем? В мире Хаширамы она могла бы быть кем угодно. Не просто инструментом войны. Не просто солдатом в юбке. Но где-то в глубине леса, в стороне земель Сенджу, за ними наблюдали другие глаза. Холодные, расчетливые, лишенные всяких детских иллюзий. Тобирама стоял на ветке древнего кедра, скрыв свою чакру до уровня едва заметного колебания воздуха. Гениальный ум из клана Сенджу. Он видел всё: и цветок, и эти взгляды, и то, как его брат — надежда и сила их клана — смотрел вслед девчонке из рода Учиха. И взгляд этот говорил больше любых слов. Тобирама не чувствовал гнева. Он чувствовал лишь ледяную необходимость. Для него Мадара Учиха не была не другом и не мечтой. Она была аномалией. Существом, чья сила была завязана на эмоциях, которые могли в любой момент превратиться в разрушительный вихрь. Клан который всегда держит смерть за руку. «Хаширама — идеалист, — думал Тобирама, сжимая рукоять танто. — Он строит замки из облаков. Но облака не защищают от стрел и мечей. Если эта девчонка станет его слабостью, я вырву эту слабость с корнем. Ради него самого. Ради нашего будущего». Он исчез в вихре листьев, оставив после себя лишь тихий шорох. А на берегу реки Накано осталась лежать помятая лилия. Её лепестки начали темнеть, прибитые к песку вечерней росой. Она была символом надежды, которой не суждено было сбыться в полной мере, и любви, которая была обречена стать самой великой трагедией этого века.

***

Мадара пришла домой, когда небо уже окрасилось в кроваво-красный — цвет её будущего, пока не пробудившегося шарингана. Она застала отца, Таджиму, чистящим доспехи от пролившейся недавно крови. Чужой. Его взгляд был тяжелым, как могильная плита. — Где ты была, Мадара? — спросил он, не поднимая глаз. — Тренировалась у реки, отец. — Ложь соскользнула с её языка легко, но внутри всё сжалось. — Хорошо. Ты нужна нам здесь. Сенджу начали движение на юге, -- Он обесиленно выдохнул и продолжил полировать доспех с большим упорством, -- Скоро будет большая битва. Не давай воли чувствам, дочь. Чувства — это то, что дает Учихам смысл и надежду, но это же нас вернее всего губит. Мадара кивнула, проходя в свою комнату. Та встретила ее привычной темнотой. Она легла на жесткий футон и уставилась в потолок. Перед глазами стоял Хаширама, размахивающий руками и строящий воображаемые стены их общего дома. Она хотела верить. Боги, как же она хотела ему верить! Это желание было физическим, оно ныло в костях, как старая рана к дождю. Но когда она закрывала глаза, она слышала не его смех, а шёпот реки Накано. Предупреждающий. Предсказывающий. И река шептала ей: «Смерть... предательство...забвение...» В ту ночь Мадара Учиха впервые в полной мере погрузилась в свои фантазии — с головой, сжимая одеяло кулаками и зарываясь лицом в подушку -- чтобы никто не услышал редкие, но наполненные искренней детской радостью смешки. Она радовалась деревне, которой еще не существовало, и любови, которой она никогда не позволит себе признать. Потому что на другом берегу реки Хаширама Сенджу уже начал строить мост, не зная, что фундамент этого моста будет стоять на костях тех, кого они любят больше всего. — Мы построим это, Хаширама... — прошептала она в темноту. — Даже если мне придется сжечь весь этот мир, чтобы оставить тебе место для твоей деревни. Искра давно потухла. Пожар начался.

***

Смерть не пахнет пафосом. Она пахнет медью, распотрошенным нутром и холодным, липким потом, который выступает на лбу, когда жизнь уходит сквозь пальцы, как сухой песок. Мадара сидела в центре своей палатки, окруженная тишиной, которая даавила сильнее любого гула. На её коленях покоилась голова Изуны. Её младший брат, её свет, её единственный смысл возвращаться с поля боя, медленно превращался в восковую фигуру. Его дыхание было прерывистым, похожим на шорох сухих листьев, которые ветер гонит по прогнившим могилам. — Сестра... — прошептал он, и это слово пробило ее глубже, чем когда либо смог клинок Тобирамы. Мадара не плакала. Учихи не плачут, когда их мир рушится — они просто сгорают изнутри, оставляя после себя лишь черную, остекленевшую корку. Она гладила его по спутанным волосам, уже пропитавшимся темной венозной кровью, и её прикосновение к его коже уже не ощущалось. А только чудилось и напоминало о грядущей гибели. — Молчи, Изуна. Сбереги силы. Лекари... — Лекари не залечат дыру в душе, — он слабо улыбнулся, и эта улыбка была самой болезненной вещью, которую она когда-либо видела. — Не доверяй им, Мадара. Не доверяй Сенджу. Их «мир» — это клетка, где мы будем певчими птицами с подрезанными крыльями. Держать рядом страшно, но и избавиться полностью нельзя. -- Кровь наполнила его легкие и Изуна согнулся в кашле, -- Возьми мои глаза. Пусть я увижу будущее с рядом тобой... Когда он затих, Мадара почувствовала, как внутри неё что-то окончательно лопнуло. Это не был звук разбитого стекла; это был звук обрушения целой горной гряды. Мир вокруг перестал существовать. Осталась только эта пустота, холодная и бездонная, и глаза брата, застывшие в вечной немой просьбе. В ту ночь она пересадила его глаза. В ту ночь она окончательно перестала быть женщиной, став воплощением мести. Когда она впервые открыла веки после операции, мир вспыхнул багровым. Вечный Мангекё Шаринган не просто давал силу — он давал ясность. Она видела каждую нить чакры, каждую ложь, каждое движение воздуха. И она видела, что любви больше нет. Было только обязательство перед мертвыми.

***

Прошло несколько месяцев. Война вышла на свой пик, превратившись в бессмысленную мясорубку. Поля Страны Огня были вытоптаны, деревни сожжены, а небо, казалось, навсегда затянуло тучами из гари. Мадара стояла на краю обрыва, глядя вниз, на беснующуюся внизу битву. Её доспехи были покрыты слоями старой и новой крови. Она больше не походила на ту девочку с берега Накано. Теперь это была богиня разрушения, чьи волосы развевались на ветру, как черное знамя апокалипсиса. А блеск красных глаз ознамевал только одно -- неминуемую смерть. — Мадара! Останови это! — Голос Хаширамы прорезал лязг стали. Он стоял за ней, в нескольких десятках метров. Он тоже изменился. Мощные плечи, тяжелый взгляд, но в самой глубине его зрачков всё еще теплилось то самое нелепое, раздражающее солнце. Он смотрел на неё не как на врага, а как на тонущего человека, которому он отчаянно пытался протянуть руку. Даже если это означало потерять парочку пальцев. — Остановить? — Мадара обернувшись рассмеялась, и этот звук был похож на хруст костей. — Ты хочешь остановить танец, Хаширама, когда музыка еще играет? Посмотри вокруг. Это то, что мы создали. Твой брат убил моего. Мои люди сжигают детей твоего герба. О каком мире ты шепчешь в этой бойне? — Я всё еще верю в него! — Хаширама сделал шаг вперед, игнорируя предупреждающий рык Мокутона, который непроизвольно вырывался из земли под его ногами. — Изуна... мне ужасно жаль, Мадара. Искренне. Но если мы не остановимся сейчас, завтра не останется никого, кто мог бы помнить его имя! Мадара почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Его «искренность» была самым острым мечом в его арсенале. Она ненавидела его за то, что он всё еще мог чувствовать. Она ненавидела его за то, что он напоминал ей о той Мадаре, которая когда-то хотела верить в цветы среди корней дуба. — Мои чувства к тебе... — Хаширама запнулся, его голос стал неприлично тихим для поля битвы, — они не изменились. Я верю в тебя, Мадара. Не как союзника, не как воина. Как друга, с которым я хотел делить хлеб и кров. С другом с которым у меня была общая мечта и цель. В стороне Тобирама, который только что закончил расправу над группой элитных Учиха, замер. Его лицо исказилось в гримасе отвращения. «Брат, ты безумен», — подумал он, вытирая клинок. Для Тобирамы это признание было актом высшего предательства по отношению к клану Сенджу. Он видел, как Хаширама обнажает свою душу перед той, кто только что вырезала половину их авангарда. Он видел в Мадаре не женщину — он видела в ней черную дыру, которая поглотит его брата целиком, если её не остановить. Цунами которое утопит каждого, просто потому что может это сделать. — Веришь? — Мадара спрыгнула с обрыва, приземляясь перед Хаширамой. Земля под её ногами треснула. — Ты видешь образ, который сам себе придумал. Ты смотришь и строишь образ девчонки, которая бросала камни в реку. Но её больше нет. Тобирама вырезал её сердце вместе с сердцем Изуны. И захоронил их под твоей фантомной деревней. Она сделала шаг вплотную к нему. Их разделяли сантиметры. Хаширама чувствовал жар, исходящий от её тела — жар ярости и скрытой, подавленной боли. Он потянулся рукой к её лицу, но она перехватила его запястье мертвой хваткой. — Ты хочешь союза? Ты хочешь, чтобы Учиха преклонили колено? — Её глаза горели вечным огнем Мангекё, способным выжжечь земли на киллометры. — Тогда покажи мне, что твои слова стоят больше, чем воздух. Убей своего брата... или убей себя прямо здесь, на моих глазах. Мир замер. Даже ветер, казалось, перестал дышать. Тобирама сделал резкий шаг вперед, его рука легла на рукоять меча. — Хаширама, не слушай эту сумасшедшую! Она пытается уничтожить нас изнутри! Они чувствуют что проигрывают и поэтому манипулируют! — Молчи, Тобирама! — рявкнул Хаширама, не сводя глаз с Мадары. В этот момент он был по-настоящему страшен. Вся мощь Бога Шиноби, вся сила жизни, заключенная в его клетках, сконцентрировалась в одном взгляде. Он смотрел на Мадару и видел её насквозь. Он видел, как дрожат её пальцы на его запястье. Он видел, что этот ультиматум — её последний крик о помощи, её попытка доказать самой себе, что мир безнадежен, чтобы со спокойной совестью шагнуть в бездну. Она хотела, чтобы он отказался. Она жаждала этого отказа, чтобы окончательно оправдать свою ненависть. — Ты хочешь увидеть мою внутренность, Мадара? — тихо спросил он. — Ты хочешь знать, насколько глубока моя вера? — Да, — выдохнула она, и в этом «да» было столько отчаяния, что Хашираме захотелось её обнять и никогда не отпускать. Хаширама медленно расстегнул свой красный доспех. Пластины с лязгом упали на землю. Он снял верхнюю одежду, оставаясь с обнаженным торсом. Его кожа была покрыта шрамами, каждый из которых был историей их общей войны. — Хаширама, нет! — вскричал Тобирама, бросаясь к брату, но Мокутон — живые, толстые древесные корни — мгновенно вырвались из земли, оплетая ноги Тобирамы и пригвождая его к месту. — Это моё решение, брат, — отрезал Хаширама. — Следи за тем, чтобы после моей смерти никто не смел тронуть Учиха. Это мой последний приказ как главы клана. Он достал кунай. Обычный, стандартный клинок. Немного ржавым по краям. В его руках он казался маленьким, почти игрушечным по сравнению с теми разрушениями, на которые они оба были способны. Мадара смотрела на него, и её мир начал шататься. «Он этого не сделает. Он блефует. Он слишком любит жизнь, слишком любит своего брата и своих людей». Хаширама посмотрел на неё. В его взгляде не было страха. Было только бесконечное, бездонное прощение. — Спасибо тебе, Мадара. За те дни на реке. Они были самыми счастливыми в моей жизни. Он приставил острие куная к животу. Один рывок — и всё закончится. Деревня, война, боль и любовь. Мадара видела, как напряглись мышцы на его руке. Она видела, как острие коснулось кожи, и появилась первая крохотная капля крови. Красная. Такая же, как у Изуны. Такая же, как у неё самой. В этот момент она поняла: он действительно это сделает. Он умрет за её прощение. Он умрет, чтобы она могла снова верить. И если он умрет, она останется в этом мире одна. Совсем одна. Без него её ненависть станет бессмысленной. Её сила станет прахом. — Хватит! — Она рванулась вперед, перехватывая его руку за долю секунды до того, как сталь вошла в плоть. Кунай звякнул, падая на камни. Мадара тяжело дышала, вцепившись в его предплечья. Её голова была опущена, волосы закрывали лицо. Хаширама чувствовал, как её тело сотрясает крупная дрожь. — Хватит... — повторила она тише. — Ты победил, ты, проклятый мечтатель. Я увидела твою... искренность. Я тебе верю. Она подняла голову, и Хаширама увидел, что её Шаринган погас. На него смотрели черные, полные невыносимой муки глаза той самой девочки. — Я согласна на союз, — прошептала она. — Но не думай, что это конец. Ты просто купил нам немного времени до того, как небо рухнет на землю. Хаширама, не сдержавшись, шагнул вперед и прижал её к себе. Это было грубое, отчаянное объятие. Он зарылся лицом в её жесткие волосы, пахнущие дымом и сталью. Мадара замерла. Её руки висели плетьми, она не обняла его в ответ, но и не оттолкнула. Она просто стояла, позволяя ему держать её, чувствуя, как его тепло просачивается сквозь её ледяной панцирь. Тобирама, освободившись от корней, стоял в десяти шагах. Его лицо было бледным, как у покойника. Он смотрел на брата, обнимающего женщину, которая едва не заставила его вспороть себе живот. «Она сломала его, — думал Тобирама. — Она сделала его рабом своей боли. Этот мир, который они построят... он будет стоять на лжи. На чувствах, которые затуманивают разум. Хаширама думает, что он спас её. Но он просто впустил чуму в наш дом». Его ненависть к Мадаре в этот момент кристаллизовалась, превратившись в нечто вечное и неразрушимое. Если Хаширама был готов умереть за неё, то Тобирама был готов жить ради того, чтобы эта женщина никогда не получила власть над тем, что его брат так бережно созидал. Битва закончилась. Солдаты обоих кланов, ошеломленные, начали опускать оружие. Весть о мире разлеталась по рядам, как лесной пожар. Люди плакали, люди падали на колени, не веря, что этот кошмар закончился. Но среди этого праздника жизни двое людей оставались наедине со своей тьмой. Мадара отстранилась от Хаширамы. Её лицо снова стало маской — непроницаемой и холодной. — Твой брат... — она кивнула в сторону Тобирамы. — Он никогда не простит мне этого дня. И я никогда не прощу ему Изуну. Твой мир, Хаширама, строится на костях братьев. Помни об этом, когда будешь закладывать первый камень своей деревни. — Мы справимся, — уверенно сказал Хаширама, хотя в глубине души его кольнуло предчувствие. — Мы заставим их понять. — Ты — солнце, Хаширама, — Мадара горько усмехнулась, оборачиваясь к нему спиной. — Ты греешь всех. Но солнце не знает, как холодно бывает в тени, которую оно отбрасывает. А я... я всегда буду в этой тени. Она уходила прочь, к своим людям, которые смотрели на неё с недоумением и страхом. Она знала, что с этого дня она потеряла доверие своего клана. Для них она стала той, кто сдался. Для Сенджу она была побежденным монстром под кроватью. Хаширама смотрел ей вслед. Он хотел крикнуть ей, что она не одна. Хотел сказать, что построит для неё самый высокий дом, чтобы она всегда была на свету. Но слова застряли в горле. Он посмотрел на Тобираму. Брат ответил ему холодным, расчетливым взглядом. — Ты совершил ошибку, брат, — тихо сказал Тобирама, проходя мимо. — Но я исправлю её. Ради Конохи. Река Накано всё так же текла вдалеке. Но теперь её шум казался Мадаре не шёпотом, а предсмертным хрипом. Она сжала кулаки так, что когти впились в ладони. «Изуна... — подумала она, глядя на закат. — Твои глаза теперь видят этот мир. Смотри, как он прекрасен. И смотри, как скоро он начнет гнить». Первый камень Конохи еще не был заложен, но трещина в её фундаменте уже была размером с пропасть. И в этой пропасти, невидимая для всех, корчилась от боли любовь, которой не позволили дышать.

***

Конохагакуре росла не из камня и дерева — она прорастала из надежд Хаширамы, питаясь его неукротимой жизненной силой. Но для Мадары эта деревня с каждым днем всё больше походила на изящную стеклянную клетку. Стены были прозрачными, вид был прекрасным, но воздуха внутри становилось всё меньше. Дыхание замедлялось, а кровь не циркулировала. Деревня обожала своего Первого Хокаге. Когда Хаширама шел по главной улице, само солнце, казалось, светило ярче, отражаясь в его широкой, искренней улыбке. Он останавливался у каждой лавки, трепал по головам сопливых мальчишек, смеялся над шутками торговцев рыбой. Он был их богом, который спустился с небес, чтобы построить им дома. Его смех был фундаментом, на котором держался покой мирных жителей. Но когда следом за ним, на расстоянии нескольких шагов, шла Мадара, улицы мертвели. - Она чувствовала этот холод кожей. Стоило её тени упасть на порог дома, как разговоры обрывались на полуслове. Матери судорожно прижимали к себе детей, закрывая им глаза ладонями, словно один взгляд на «женщину-демона» мог проклясть их до третьего колена. Мадара видела, как дрожат руки у старого ремесленника, когда она просто проходила мимо, как перешептываются за её спиной, называя её «Сумашедшей красноглазой дьяволицей». Её броня — алые пластины, которые когда-то внушали трепет врагам — теперь казались неуместными в этом мире мирных кимоно и чистых улиц. Она была шрамом на лице новой утопии. Шрам который не скроет ни один пластырь. — Смотри, Мадара! — Хаширама обернулся к ней, сияя. Он держал в руках корзину спелой хурмы, которую ему только что навязал восторженный лавочник. — Люди счастливы! Ты видишь? Они больше не боятся завтрашнего дня. Мы сделали это! Мадара посмотрела на него — на его светлые, полные детского восторга глаза. Её сердце болезненно сжалось. Он не видел того, что видела она. Или не хотел видеть. — Они счастливы, Хаширама, потому что ты стоишь между ними и реальностью. Но они ненавидят меня за то, что я напоминаю им о цене этого счастья. — Это не так! — Его голос на мгновение стал серьезным. Он подошел ближе, и запах свежего леса, вечно исходивший от него, на мгновение перебил запах городской пыли. — Дай им время. Они просто... они еще не знают тебя так, как я. Ты — душа этой деревни, Мадара. Без тебя здесь всё будет просто декорацией. Она хотела рассмеяться ему в лицо. Горько, до хрипа. «Душа»? Скорее — гниющий, не вынесенный из храма гроб с червивым телом перед алтарем богов".

***

Выборы Первого Хокаге прошли так, как и предсказывал Тобирама. Это не было голосованием — это было массовым поклонением. Имя Хаширамы Сенджу выкрикивали тысячи голосов, как заклинание против смерти. В то время как имя Мадара Учиха не прозвучало ни разу. Даже её собственный клан, уставший от десятилетий крови, в страхе за свое новое хрупкое благополучие, предпочел невысовываться и мирно принять реальность. В кабинете Хокаге пахло свежими чернилами и новой бумагой. Хаширама стоял у окна, глядя на деревню. Его лицо, обычно подвижное и живое, сейчас казалось высеченным из камня. — Я не хочу этого, Тобирама, — тихо сказал он. — Это должно было быть её место. Мы так договаривались у реки. Если я займу этот пост, Учиха почувствуют себя преданными и второстепенными. Она почувствует себя преданной. Так нельзя. Тобирама стоял в тени, скрестив руки на груди. Его лицо было бледным, как у призрака, а взгляд — холодным и острым, как скальпель хирурга. — Твои желания здесь не имеют значения, брат. Это выбор народа. Демократия — это не когда ты отдаешь власть своей... слабости из жалости. Это когда люди выбирают того, кому доверяют свои жизни. Они не доверяют Мадаре. Она — пороховая бочка с горящим фитилем. Ты хочешь взорвать всё, что мы построили, ради её гордости? — Она не слабость которой я иди на подачки! Я люблю ее! — Хаширама резко обернулся, его чакра на мгновение всколыхнула воздух в комнате. — Она сильнее любого из нас. Она умнее. Она видит дальше! — Она видит только свою боль, Хаширама, — отрезал Тобирама. — И ты ослеплен своей привязанностью. Но у меня есть новости, которые заставят тебя очнуться. Клан Узумаки прислал ответ на наше предложение о союзе. Они согласны присоединиться к деревне и поделиться своими техниками запечатывания. Хаширама облегченно вздохнул. — Это прекрасно. С их силой мы сможем... — У этого союза есть цена, — перебил его Тобирама, делая шаг из тени. — Мито Узумаки. Дочь главы клана. Она уже в пути. Это не просто политический жест, Хаширама. Это брак. Деревне нужен символ стабильности. Нам нужен наследник, в чьих жилах будет течь кровь двух величайших кланов-союзников. Мито — идеальная партия. Она спокойна, она мудра, она не несет в себе хаоса... и бедствий. Хаширама застыл. Мир вокруг него словно начал медленно осыпаться серой пылью. — Нет. Я... я не могу. Ты знаешь, что я чувствую к Мадаре. Я не предам её еще и в этом. — Ты уже предал её, когда народ избрал тебя Хокаге, — голос Тобирамы был лишен сочувствия. — Ты выбрал деревню. А деревне нужна Мито Узумаки. Если ты откажешься, союз распадется. Узумаки не прощают таких оскорблений. Ты готов пожертвовать безопасностью Конохи ради женщины, которая всё равно никогда не станет твоей? Которая всегда будет смотреть на тебя сквозь призму смерти своего брата? Ее незаботит ничто кроме себя. Хаширама не ответил. Он вылетел из кабинета, не разбирая дороги. Его сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Ему нужно было увидеть её. Ему нужно было, чтобы она сказала, что всё это — ложь, что они справятся, что они уйдут отсюда, если потребуется.

***

Он нашел её на окраине, на скале, с которой открывался вид на всю долину. Мадара сидела на самом краю, свесив ноги в бездну. Ветер трепал её длинные черные волосы, которые теперь казались ему не знаменем войны, а траурной вуалью. — Мадара... — он остановился в десяти шагах, боясь подойти ближе. Она не обернулась. Её голос, холодный и отстраненный, прорезал тишину: — Поздравляю с должностью, Хокаге-сама. Говорят, на площади люди плакали от счастья. Ты стал их мессией. — Мадара, послушай меня... — Хаширама подошел и опустился на колени рядом с ней. Он попытался взять её за руку, но она отдернула её, словно его касание было ядовитым. — Я не хотел этого. Я пытался отдать право тебе... — Отдать? — Она наконец повернулась к нему. В её глазах не было Шарингана — только бездонная, черная пустота, которая была страшнее любого гендзюцу. — Ты думаешь, мне нужна твоя жалость? Ты думаешь, я хочу сидеть в этом кресле, зная, что меня туда посадила твоя рука, а не сила и вера? Я не декорация в твоих мечтах, Хаширама. — Всё может измениться! — в отчаянии воскликнул он. — Мы построим этот мир вместе. Тобирама говорит о политике, об Узумаки... они хотят, чтобы я женился на Мито ради союза. Но я... я не хочу никого, кроме тебя! Мадара замерла. На мгновение её маска треснула. В глубине её зрачков вспыхнула такая нежность и такая боль, что Хашираме показалось, будто его ударили под дых. Она смотрела на него — на этого нелепого, доброго гиганта, который готов был разрушить весь мир ради её улыбки. И именно поэтому она должна была его уничтожить. Потому что она знала Тобираму. Она знала народ. Она видела нити судьбы, которые стягивались на их шеях. Если он выберет её, деревня сгорит. Его мечта превратится в пепел. А она любила его слишком сильно, чтобы позволить ему стать изгоем ради неё. — Женись на ней, — сказала она, и каждое слово падало между ними, как раскаленный свинец. Хаширама отпрянул, словно его ударили. — Что ты такое говоришь? Ты хоть понимаешь... — Я понимаю всё, — она встала, возвышаясь над ним. Её лицо снова стало непроницаемым, как лед на вершинах гор. — Ты — Хокаге. Тебе нужна королева, Хаширама. Настоящая, благородная, та, которую люди будут любить так же, как тебя. Тебе нужна Мито Узумаки. Она даст тебе стабильность. Она даст тебе детей, которые не будут просыпаться в крике от того, что в их глазах горит проклятие сжигающее слизистую и убивающее окружающих. — Мадара, прекрати! — он схватил её за плечи и сильно встряхнул. Она не могла говорить так! Это не то что он видел каждый раз, когда смотрел на нее. — Посмотри на меня! Скажи мне в глаза, что ты меня не любишь. Скажи, что тебе всё равно, с кем я буду делить постель и жизнь! Мадара смотрела прямо в его искренние, полные слез глаза. Её собственная душа в этот момент кричала, разрываясь на части. Ей хотелось прижаться к нему, зарыться лицом в его грудь и умолять его бросить всё и сбежать. Но перед её глазами стоял окровавленный Изуна. Перед её глазами стояли лица Учиха, которые отворачивались от неё на улице. Она была Мадарой Учихой. Она была разрушением. А он был жизнью. Жизнь не может существовать внутри вечного пламени. — Ты мне не нужен, Хаширама, — произнесла она ровным, безжизненным голосом. — Ты был интересным соперником. Ты был забавным другом по играм у реки. Но ты никогда не был мужчиной, ради которого я бы предала свою гордость. Твоя деревня — это скучная песочница. Твоя любовь — это обуза. Она увидела, как его лицо побледнело. Как его руки, сжимавшие её плечи, медленно опустились. Она видела, как в его глазах гаснет тот самый свет, который она так любила. Это была самая страшная победа в её жизни. — Ясно, — прошептал он. Его голос звучал так, словно он внезапно постарел на сто лет. — Я... я думал, что мы... — Ты слишком много думал, — перебила она, отворачиваясь к закату. — Иди к своей невесте, Хокаге. Учись быть правителем. А я... я найду свой путь. В этом мире нет места для двоих богов на одном троне. Хаширама долго стоял за её спиной. Тишина между ними была такой тяжелой, что, казалось, она может раздавить камни под ногами. Затем он развернулся и медленно пошел прочь. Его шаги были тяжелыми, лишенными прежней легкости. Мадара не шевелилась до тех пор, пока звук его шагов не затих совсем. И только тогда она упала на колени, закрыв лицо руками. Из её груди вырвался звук, который не был похож на человеческий плач — это был вой раненого зверя, который сам себе отгрыз лапу, чтобы выбраться из капкана. — Прости меня... — шептала она в пустоту, и ветер уносил её слова прочь от Конохи. — Прости меня за то, что я люблю тебя настолько, что не дам тебе сгореть рядом со мной.

***

Поздней ночью Хаширама вошел в резиденцию. Тобирама всё еще был там, разбирая свитки. Он поднял голову и всё понял без слов. — Я согласен, — сказал Хаширама, не глядя на брата. Он прошел к своему столу и тяжело опустился в кресло. — Готовься к церемонии. Мито Узумаки станет моей женой. Тобирама едва заметно кивнул. В его груди шевельнулось что-то похожее на жалость, но он быстро подавил это чувство. — Ты принял верное решение, брат. Для деревни. Для истории. — Для деревни... — эхом отозвался Хаширама. Он посмотрел на свои руки — те самые руки, которыми он хотел держать Мадару, но которыми теперь будет подписывать указы и обнимать женщину, которую никогда не сможет полюбить. — Надеюсь, деревня стоит того, Тобирама. Потому что сегодня я убил в себе всё, что делало меня живым. За окном Коноха сияла огнями. Люди праздновали назначение Хокаге, пили за мир и процветание. Никто из них не знал, что этот мир был куплен ценой двух разбитых сердец, зарытых глубоко под фундаментом самого высокого здания. Тобирама вышел из кабинета, чувствуя холодное удовлетворение. Мадара Учиха была нейтрализована. Хаширама был на привязи долга. Коноха была в безопасности. Он не знал, что из этого семени боли вырастет дерево, чьи плоды через десятилетия заставят весь мир захлебнуться кровью. Он считал это победой разума над хаосом. А Мадара в ту ночь сидела в своем пустом доме, глядя на доспехи Изуны. Она больше не плакала. Её глаза горели багровым светом вечного Мангекё. «Ты выбрал их, Хаширама, — думала она, и её мысли были холодными, как межзвездное пространство. — Ты часть этого стеклянного мира. Что ж... я подожду. Я подожду, пока стекло начнет трескаться. И тогда я буду убеждена. Убеждена в том что любовь в этом мире -- это полное, абсолютное разрушение». Метафора закончилась. Начался долгий, ледяной сон.

***

Она прибыла на рассвете, когда туман еще цеплялся за крыши Конохи, как королева по праву рождения. Мито Узумаки не вошла в деревню — она взошла на её горизонт. Её волосы были цвета застывшей лавы, а походка — поступью женщины, которая с первой мысли знала, что её жизнь принадлежит не ей, а истории. Хаширама стоял у ворот, облаченный в парадное кимоно. Он смотрел на неё и чувствовал тошнотворный ужас от того, насколько она была... правильной. Мито была совершенным отражением его собственного долга. В её глазах — глубоких, как водовороты Узушио — читались мудрость и спокойствие океана, который способен поглотить любой шторм. — Для меня честь стать опорой Хокаге, — произнесла она, склоняясь в идеальном поклоне. Её голос был подобен звону дорогого фарфора — чистый, холодный и безупречный. Хаширама подал ей руку. Его пальцы коснулись её кожи, и внутри него всё закричало. Эта кожа была слишком гладкой, слишком чужой. Она не пахла гарью, сталью и диким лесом. Она пахла морской солью и дорогими благовониями. В этот момент он понял: перед ним — идеальная королева. Женщина, которая спасет Коноху, но окончательно убьет в нём Хашираму-человека. — Добро пожаловать домой, Мито-сама, — ответил он, и его улыбка, та самая знаменитая улыбка Хокаге, впервые за годы не достигла глаз. Она застыла на его лице, как посмертная маска. Тобирама, стоявший чуть позади, едва заметно выдохнул. В его груди разлилось холодное, колючее удовлетворение. «Наконец-то», — подумал он. Мито была тем самым недостающим элементом в его чертежах. Она была якорем. Глядя на своего брата, чьи плечи казались опущенными под невидимым весом, Тобирама почувствовал мгновенный укол вины — острый, как игла. Он знал, что делает Хашираму несчастным. Но он верил, что счастье одного человека — слишком мелкая монета, когда на кону стоит выживание тысяч. Даже если это его собственный брат. День свадьбы стал для Конохи национальным экстазом. Улицы были выстланы лепестками сакуры, смешанными с красными лентами клана Узумаки. Воздух дрожал от смеха, музыки и запаха праздничной еды. Люди плакали от восторга, глядя на своего Хокаге. Для них это был триумф мира, окончательное завершение эпохи крови. Хаширама шел сквозь толпу, чувствуя себя утопленником. Гул голосов доносился до него как сквозь толщу воды. Он смотрел на лица людей и видел в них только жадное требование его счастья. Они хотели, чтобы он был счастлив, потому что их собственное благополучие зависело от этой иллюзии. «Где ты?» — кричало всё его существо. Он обыскивал толпу взглядом, надеясь увидеть среди ярких нарядов и радостных лиц ту единственную тень, которая была ему дороже всего мира. Он искал иссиня-черные волосы, угрюмый взгляд, гордый разворот плеч. Но Мадары не было. Её отсутствие было громче, чем все барабаны свадьбы. Оно выло в его ушах, напоминая о предательстве, которое он совершал с каждым шагом к алтарю. Церемония была величественной. Мито в белом шелке казалась фарфоровой статуей божества. Она была безупречна в каждом жесте, в каждом слове клятвы. Когда пришло время скрепить союз, Хаширама посмотрел на неё и на мгновение увидел в её глазах сочувствие. Мито была умна — она знала, за кого выходит замуж. Она видела призрака, стоящего между ними, но приняла этот брак как свою высшую технику запечатывания. Она запечатывала не только демонов, но и разбитое сердце своего мужа ради общего блага. — Поздравляю, брат, — Тобирама подошел к ним после завершения обрядов. Его голос дрогнул лишь на мгновение. — Теперь Коноха едина. И еще более сильна. Хаширама кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он чувствовал, как внутри него что-то умирает — медленно, с хрустом, как дерево, которое подтачивает мороз изнутри.

***

Брачная ночь была не таинством любви, а актом государственного значения. В комнате пахло ладаном и тишиной. Мито сидела на футоне, распуская свои огненные волосы. В лунном свете она была ослепительно красива — зрелая, благородная женщина, готовая стать матерью будущих легенд. Хаширама стоял у окна. Он смотрел на луну и ненавидел её за то, что она светит так же ярко, как в те ночи на реке Накано. — Хаширама-сама, — тихо позвала Мито. — Я знаю, что ваша душа сейчас не здесь. Я не прошу вас забыть. Я прошу вас позволить мне быть вашей опорой. Мы оба — слуги этой деревни. Он обернулся. Его лицо было бледным, глаза — сухими и воспаленными. — Прости меня, Мито. Ты заслуживаешь того, кто будет смотреть на тебя так, как смотрят на чудо. А я... я никогда не смогу дать тебе этого. Я наполнен пустотой. — Пустоту можно заполнить долгом, — ответила она с печальной улыбкой. — Идите ко мне. Нам нужно дать этой деревне надежду. Он подошел к ней. Каждое прикосновение было пыткой. Когда он обнимал её, он чувствовал не её тепло, а холодное отсутствие Мадары. Это было механическое исполнение долга, танец теней, в котором плоть подчинялась воле, а душа отворачивалась, чтобы не видеть собственного позора. Он закрывал глаза, и в его воображении были другие руки — мозолистые, сильные, руки воина. Но под ним была мягкость шелка и покорность долга. В ту ночь Хаширама Сенджу, величайший шиноби своего времени, чувствовал себя самым жалким из людей. Едва забрезжил рассвет, Хаширама покинул постель. Он не мог больше находиться в этом доме, пропахшем миром и стабильностью. Он бежал — не как Хокаге, а как затравленный зверь. Его чакра сама вела его к ней, туда, где реальность всегда была честнее политических союзов. Он нашел её на старом полигоне Учиха, у самого края обрыва. Мадара сидела на камне, и Хаширама замер, едва не вскрикнув от боли. Она выглядела так, словно сама смерть прикоснулась к ней и передумала забирать, оставив гнить заживо. Её волосы, когда-то густые и живые, потускнели и свалялись. Кожа приобрела сероватый, пергаментный оттенок. Под глазами залегли такие глубокие тени, что казалось, её глаза провалились в череп. Она была похожа на увядший цветок, который забыли полить в разгар засухи. — Что ты здесь делаешь, Хокаге? — её голос был сухим, как треск ломающихся веток. Она не обернулась. — Твоя постель еще не остыла. Твоя жена ждет тебя. Иди, вкушай плоды своего «мира». Хаширама упал перед ней на колени, не заботясь о чистоте своих свадебных одежд. — Мадара... Боги, посмотри на себя! Что ты с собой сделала? Он попытался коснуться её лица, но она резко дернулась, и в её глазах на мгновение вспыхнул багровый огонь Шарингана — слабый, мерцающий, как догорающая свеча. — Не смей. Ты больше не имеешь права прикасаться ко мне. Ты выбрал свой путь. Ты надел корону, Хаширама. Ты заклеймил нашу мечту печатями Узумаки. — Я всё брошу! — выкрикнул он, и слезы наконец брызнули из его глаз. — Прямо сейчас! К черту деревню, к черту Тобираму, к черту этот титул! Мадара, пойдем со мной. Мы уйдем далеко, туда, где никто не знает наших имен. Я отдам трон кому угодно, только не говори так... не исчезай из моей жизни! Мадара посмотрела на него, и в этом взгляде было столько горького презрения и бесконечной любви, что Хаширама почувствовал, как его сердце окончательно разлетается в пыль. — Ты ничтожество, Хаширама, если думаешь, что можешь так легко отказаться от того, ради чего мы проливали кровь братьев. Она поднялась, пошатываясь от слабости, но в её осанке всё еще была видна стать королевы пепла. — Ты выбрал деревню. Ты выбрал свою супругу. Ты выбрал брата. Если ты сейчас бросишь всё, то смерть Изуны и твоих братьев будут напрасны. Я не позволю тебе стать предателем собственной мечты. — Но я люблю тебя! — его голос сорвался на крик. — Твоя любовь — это яд, — отрезала она. — Будь идеальным правителем. Будь тем богом, которого они в тебе видят. Строй свои школы, расти свои леса. Но знай: если ты хоть раз проявишь слабость, если ты попытаешься снова найти меня, чтобы поплакаться в плечо — я вернусь. И я разрушу всё, что ты построил. Я сожгу Коноху дотла, чтобы ты помнил, какую цену я заплатила за то, чтобы ты сидел на этом троне. Она подошла к нему вплотную. Её лицо, осунувшееся и больное, было в сантиметре от его. — Ты женился на Мито. Теперь сделай её счастливой. Дай этой деревне наследников. И никогда... слышишь, никогда больше не смей искать меня. Для тебя Мадара Учиха умерла в ту ночь, когда слова Тобирамы стали иметь больший вес, чем моя честь и репутация. Она развернулась и пошла прочь, в густую тень леса. Хаширама остался сидеть на коленях, глядя на свои пустые ладони. Он был Хокаге. Он был самым сильным человеком в мире. И он был абсолютно, безнадежно сломлен. Он вернулся в деревню, когда солнце уже стояло высоко. Он вошел в резиденцию, прошел мимо сияющего Тобирамы, мимо почтительных советников. Он сел за свой стол и начал подписывать указы. Его рука была твердой, лицо — спокойным. Он исполнял свой долг. В глубине души он знал: он проживет долгую жизнь. Он станет легендой. Он воспитает поколения. Но каждый раз, закрывая глаза, он будет видеть серую кожу и потухшие глаза женщины, которую он убил своим стремлением к миру. Коноха росла. Коноха процветала. Но в самом сердце самого высокого дерева в лесу Листвы поселилась гниль. И имя этой гнили было — неразделенная боль и преданная любовь.

***

Мир любит легенды, но он ненавидит тех, кто в них не вписывается. Прошло пять лет с тех пор, как над Конохой воссияло солнце Первого Хокаге — пять лет тишины, купленной ценой, которую никто не решился бы озвучить вслух. Мадара Учиха исчезла. Она не ушла с громом или пламенем; она просто истаяла, как туман над рекой Накано в холодный рассвет. Старейшины её клана, погрязшие в сытости и покое, быстро научились не произносить её имя. Им было удобнее считать её предательницей или сумасшедшей, чем признать, что они бросили свою госпожу на растерзание ради их благополучия. Памятник ей, установленный когда-то в порыве уважения, теперь стоял на окраине деревни, заросший колючим терновником и забытый всеми, кроме ветра. Хаширама Сенджу сидел в своем кабинете, глядя на цветущую Коноху через панорамное окно. Деревня была великолепна. Она была именно такой, какой он её воображал в детстве: безопасной, шумной, полной детского смеха. Но для него она стала кладбищем. Каждый новый дом, каждый счастливый крик ребенка на улице был гвоздем в крышку его собственного гроба. Официальные хроники позже напишут, что великий Хаширама погиб от истощения жизненных сил. Тобирама, с его ледяным рационализмом, придумает красивую ложь: «Чрезмерное использование регенерации сократило срок жизни Хокаге». Это была ложь, достойная гения. Тобирама не мог позволить миру узнать позор, что его брат — бог среди людей, основатель эры — просто перестал хотеть дышать. На самом деле Хаширама умирал не от техник. Он умирал от тишины. Каждую ночь он закрывал глаза и видел её — серую, сломленную, отвергающую его на том проклятом полигоне. Он выполнил её приказ: он стал идеальным правителем. Он дал Мито троих детей, в чьих глазах плескалась сила Узумаки и мощь Сенджу. Мито была святой — она видела, как он угасает, она знала, что его душа никогда не принадлежала ей, и всё же она берегла его до последнего вздоха, даря ему тепло, которое он принимал с вежливой благодарностью мертвеца. В ту последнюю ночь Хаширама не оставил записок. Он просто перестал бороться. Его сердце, изношенное не битвами, а невысказанной любовью, сделало последний удар. Он ушел в мир, где, как он надеялся, не было кланов, политики и стеклянных городов. Где его ждет только она одна и бесконечный поток реки. Тобирама Сенджу взошел на трон под плач всей деревни. Он был гением порядка. Он создал Академию, создал Полицию, создал законы, которые сделают Коноху бессмертной. Он заставил деревню расцвести так, как Хаширама и не мечтал. Но каждый вечер, когда сумерки сгущались над резиденцией, Тобирама выходил на балкон и смотрел в сторону заброшенного памятника Мадаре. Он победил. Он получил всё, чего хотел: его брат стал легендой, Учиха были под присмотром, союз с Узумаки был крепок. Но почему тогда вкус этой победы был похож на вкус дорожной пыли? Тобирама знал правду. Он видел, как Хаширама смотрел на Мито — как на прекрасную картину, в то время как Мадара была для него самим воздухом. Он видел, как пустел взгляд брата с каждым годом. Тобирама совершил величайшее благо для Конохи и величайшее преступление против единственного человека, которого он по-настоящему любил. Он спас тело брата, но выжег его сердце. Оставил душу метаться в воздвигнутой колючей клетке одиночества. Иногда ему казалось, что он слышит в коридорах шёпот Мадары: «Ты доволен, Тобирама?» И он не знал, что ответить призраку.

***

На могилу Хаширамы приносили сотни цветов. Там всегда пахло лилиями и свежей землей. А в это же время на другом конце деревни, у потемневшего камня с гербом веера, не было ни души. Никто не знал, что Мадара Учиха не погибла в забвении. Она просто ушла в пустоту. Она провела многие годы в тени, наблюдая, как человек, которого она любила больше жизни, превращается в памятник самому себе. Она видела его похороны из глубины леса, скрытая плащом и своей собственной угасшей чакрой. Она не плакала. Её слезы кончились еще на прошлом прощении с Хаширамой. Она чувствовала его смерть каждой клеткой своего тела. В ту секунду, когда сердце Хаширамы остановилось, Мадара поняла: нить оборвалась. Её больше ничто не связывало с этим миром. Она была последним свидетелем их общей мечты, и теперь эта мечта окончательно превратилась в пепел. Спустя десятилетия легенда о Мадаре Учихе станет пугалкой для детей, а имя Хаширамы — священным гимном. Но правда останется зарытой глубоко в корнях великого древа Конохи. Древа под котором растут самые стойкие цветы. Под этим древом через несколько лет обьявится новый цветок, носящий имя и герб Обито Учихи. Никто не будет знать его родителей, но самые пожилые старейшены уловят блики в его глазах. Блики которые раньше сверкали в шарингане сильнейшей из Учих. Но это уже другая история. Души, подобные их душам, не могут просто исчезнуть. Они слишком тяжелы для забвения. Они — как два полюса, обреченные вечно искать друг друга в бесконечном цикле перерождений. Возможно, пройдут сотни лет. Деревни будут разрушены, новые империи восстанут из праха, а власть заменит магию. И однажды, где-нибудь на берегу всё той же вечной реки Накано, встретятся двое. Один будет неуклюжим идеалистом с улыбкой, способной остановить войну. Другой будет гордым и одиноким существом с глазами, в которых спрятана вся скорбь мира. Они не узнают друг друга. Они не будут помнить о кланах Сенджу и Учиха, о Тобираме или Мито. Но когда их руки случайно соприкоснутся, они почувствуют странный, пугающий и прекрасный ток — как будто два берега реки наконец-то сошлись. Это будет не прощение и не искупление. Это будет просто шанс. Шанс прожить жизнь, где любовь не требует принесения в жертву братьев. Шанс построить дом, который не станет тюрьмой. Шанс просто быть рядом, не спрашивая у истории разрешения на счастье. А пока... пока только шёпот текущей воды разносит по долине вечное, неразличимое имя. — Мадара... — шепчет ветер в кронах деревьев. — Хаширама... — отвечает ему эхо от скал. И в этой тишине, на границе миров, они наконец-то вместе. Там, где нет долга. Там, где нет боли. Там, где только они двое и бесконечный, вечный закат.