Переплетение

      На часах 4:30 утра.       Она снова не спит. Нет, она не боится снов — она вообще почти их не видит. Просто именно в полпятого утра её тело начинает зудеть изнутри. Как будто кто-то завёл маленькую динамо-машину прямо под рёбрами, и она гудит, гудит, гудит: «Беги. Двигайся. Не стой на месте».       Николь сидит на краю своей кровати, смотрит на потолок и считает вдохи. Раз. Два. Три. Это должно помогать. Сейдж сказала: «Дыши глубже, Тала. Твой страх перед перегрузкой — это просто адреналин. Контролируешь дыхание — контролируешь свою силу».       Линь хороший человек. Она не знает, каково это — просыпаться и проверять, не прожгла ли ты простыню во сне. Сейдж не чувствует, как вены поют, когда рядом гроза за окном.       На стене напротив кровати висит плакат — родители прислали с Филиппин. На нём написано: «Kaya mo 'yan». «Ты справишься». Мама пришила к краю маленькую тканевую молнию. Глупо, по-детски, но она не снимает его уже три года. Потому что если она его снимет, то признает, что не справляется. А она обязана справляться. Она самый быстрый агент в протоколе. Её скорость — это оружие, щит, надежда. Она нужна команде. Бримстоун подписал её личное дело, когда девушке едва исполнилось 18. Она должна оправдать их ожидания. Но кто нужен ей?       Телефон мигает. 4:42. Ни одного сообщения.       Раньше Филиппины постоянно писали — время не совпадало, и Мама присылала голосовые в 3 ночи: «Kislap, ты ела? Не перегружайся, дочка» (Kislap – искорка). Неон успокаивали эти сообщения. Но потом она перестала отвечать. Не потому, что не хотела. Просто после той миссии в Стамбуле она иногда забывает, как говорить слова вслух. Или — хуже — боится, что из её рта вместо слов вылетят искры. Николь подходит к окну и смотрит куда-то вдаль. Прямо слева от её комнаты – комната Фейд.       Она всегда напрягается, если слышит какой-то грохот со стороны общей стены. Аж пальцы покалывает от разрядов. Но что замечала Неон, когда проходила с противоположной стороны корпуса? Там темно. Всегда темно. Фейд никогда не включает свет, даже днём. Тала слышала, как Киллджой шутила однажды: «У Фейд, наверное, кошачьи глаза — видит в темноте». Никто не засмеялся. Потому что все знают: Фейд не спит. Или спит, но так, что лучше бы не спала.       Неон помнит ту ночь на складе. Она помнит каждую деталь. Спринтерский бег по ржавым балкам, треск её собственного электричества, отдающийся в ушах, как фальшивая нота. А потом — чернота. Не та чернота, когда выключают свет. А та, когда мир сжимается в точку, и ты не понимаешь, где пол, а где потолок, и почему твои ноги не слушаются — такого с ней не было никогда. И вот под ногами уже не металл, а песок. Затягивающий в себя медленно и мучительно. Ноги будто приклеились, а с рук полетели неконтролируемы искры электричества. Треск наполнял уши, от чего в глазах двоилось. И шёпот. Чёткий и холодный женский голос, звучащий словно где-то прямо внутри головы. Хазал тогда ничего ей не сделала. Ничего физически: не пырнула, не ударила, и даже не дотронулась. Фейд просто показала ей её самую страшную правду.       «Ты не управляешь собой. Ты — бомба замедленного действия. Мощный генератор под напряжением в тысячи вольт. Твоя мама когда-нибудь держала тебя за руку и боялась, что её ударит током? Вот-вот».       Неон сжимает подоконник так, что на металле остаются полосы от пальцев — маленькие бирюзовые искры осыпаются на пол.       — Я не должна злиться на неё, — шепчет она в стекло. — Она просто делала свою работу. Она не знала, что я… что это останется.       Она не договаривает. Что это останется навсегда. Что теперь каждую ночь, когда она закрывает глаза, она слышит не мамин голос, а тот шёпот. «Kararsız». Нестабильная. И хуже всего — самое страшное, что она никому не расскажет — иногда Николь ловит себя на мысли, что понимает Хазал. Не как союзник. Не как жертва. Как человек, который тоже никогда не может выключить голову. У которого внутри вместо сердца — генератор, который гудит и гудит, и единственное, что его заглушает — бег. Бег без остановки. Бег до хрипа, до пота, до момента, когда легкие кричат «хватит», горло выжигает потоком воздуха, а ноги всё равно бегут.       Она выходила на полигон в 5 утра и стреляла по мишеням, пока пальцы не начинали дрожать. Только тогда электричество внутри затихало. Только тогда она могла сесть на холодный бетон, обхватить колени и просто… молчать. Однажды она застала Фейд в тренажёрном зале в 5 утра. Та смотрела в одну точку, сжимая в руках назар. Её амулет в форме глаза, Николь слышала, что он хранит от сглаза. Взгляды девушек встретились на секунду — и Неон отвела глаза первой. Не потому, что боится. А потому что увидела в глазах Фейд то же самое, что чувствует сама. Бездну, в которую затягивает, когда никто не смотрит. И испугалась не Фейд, а того, что если она подойдёт ближе, если заговорит — эта бездна соединится с её бездной, и тогда они обе не выберутся.       Легче ненавидеть. Легче вспоминать тот склад и злиться. Легче держать дистанцию и говорить себе: «Она — та, кто меня чуть не сломала. Я имею право не прощать». Но в 4:50 утра, когда мир за окном сереет, а у неё внутри всё ещё гудит этот чёртов мотор — ложь становится слишком тяжелой. Неон зажимает уши руками.       — Я тебя не боюсь, — шепчет она. Непонятно, кому: Фейд за стеной, себе или тому голосу в голове, который с каждым днём становится всё громче. — И я не злюсь. Я просто… я не знаю, как быть рядом с тем, кто видел меня настоящую. Самую слабую. Самую сломанную.       В коридоре тишина. Никто не придёт. Никто не постучит. Никто не скажет: «Тала, ты не одна». У девушки есть друзья, но Неон носит маску. Для всех она позитивная, активная и заводная Николь, на которую всегда можно положиться. Разве что Сейдж, Джетт и ещё некоторые агенты догадываются о театре Неон. Но лишь догадываются.       Она садится на пол, прислоняется спиной к стене, и закрывает глаза. Всего на пять минут. Просто чтобы отключить генератор. В 5 утра она почувствует запах кофе из комнаты Фейд. И в сотый раз не постучит в дверь. Не потому, что не хочет. А потому что боится, что однажды Фейд откроет, посмотрит на неё своими чёрными глазами и скажет: «Я же говорила. Ты нестабильна. Держись от меня подальше».       И она поймёт — и уйдёт. И останется одна. Снова. С мотором внутри, который не выключается. С плакатом на стене. И с тишиной, которая громче любых слов.