И сойдутся дороги

      Накахаре Чуе было пятнадцать, когда ему стали сниться странные сны. Сначала это был непроглядный туман, столь густой и темный, зловещий, что Накахара непроизвольно ежился, передергивал плечами и будто наяву чувствовал, как озябшие пальцы сковывает тонким слоем льда. Когда он просыпался и смотрел на свои руки, заходящиеся в треморе, он все еще чувствовал пронизывающий холод. Эти сны не казались ему кошмарами, потому что его настоящие кошмары были другими: острыми, проматывающими его в мясорубке боли и отчаяния, заставляющими просыпаться в ужасе и судорожно хватать воздух онемевшим ртом под ритм скатывающихся с висков капель пота. Но эти же сны сопровождались лишь зябкостью и холодом.       Непроглядность мглы продолжала ему сниться каждую ночь, и Чуя перестал обращать на сон внимание. Раз не кошмары, то и ладно, жить можно, пусть и становилось столь холодно, будто он замерзал изнутри. Однако он никак не мог ожидать, что спустя время в его густом мареве станет появляться мутное затемненное изображение мелкого паренька с забавной прической лука-порея.       Чуя злился, Чуя негодовал. Он не понимал, почему должен в собственном сне наблюдать за каким-то мальцом, которого он в жизни не видел. Малец был мелким, сильно меньше Чуи, но настолько любознательным и умным, что у Накахары мозг в трубочку сворачивался, слушая его изрекания. Он честно чувствовал себя тупым, из-за чего и бесился неимоверно, вызверяясь на невовремя попавших под руку членов собственной банды. Но от таких снов была и польза, ведь Чуя чувствовал, как саморазвивается и учится, что в помойном Сурибачи по определению было невозможно, следя за этим раздражающим пареньком и начиная хоть немного понимать ту непонятную научную муть, которая раз за разом слетала с чужих уст.       И лишь спустя еще немного времени, после предательства Агнцов, после встречи с Артуром Рембо, после попадания в гребаную мафию под конвоем сволочистого Осаму Дазая, Чуя осознал, что эти сны — единственное, что у него по-настоящему осталось. Малец, живущий в его снах и растущий вместе с ним, стал единственной опорой и поддержкой для его откровенно покореженной души.

      Чуе было двадцать два, когда его мир сновидений схлопнулся во время использования Порчи в сражении с Говардом Лавкрафтом, затянув в непроглядный сумрак.

      Ишигами Сенку было девять, когда яркие звезды ночного неба его снов заволокло плотной завесой серого тумана, оставляющего ощущения промозглости по пробуждении. Эти сны снились часто, слишком часто, и он каждое утро хмурился в некоем раздражении, зарываясь в научную литературу о структуре нейронов головного мозга, выискивая способ управлять своими снами и проводя столь странные расчеты, что даже его приемный отец стал впадать в панику. Благо, все это длилось лишь всего пару часов по утрам, потому что Сенку умел расставлять приоритеты и больше любил физику с химией, чем нейробиологию. Благо, Бьякуя был слишком добродушен и сумасброден, чтобы не отвести сына к психологу.       Со временем Сенку привык к пелене во снах, приняв ее за константу. По крайней мере, он просыпался бодрым и отдохнувшим, что на все десять миллионов процентов повышало его работоспособность в одном занимательном научном проекте. Пока однажды он чуть не предал дорогую сердцу науку на радость оккультным практикам, но обошлось, хоть и было помечено графой «темное прошлое». Ведь даже наука не смогла ему объяснить, почему в своих снах он стал видеть жизнь другого человека, которого никогда не встречал даже мельком. Человек в его снах был слишком рыжим и весьма забавным, Сенку даже не мог сдерживать ехидного смеха, когда этот человек вел себя излишне глупо. Но смех его быстро стих, когда сны показали ему изнанку жизни рыжего. Вид крови никогда не пугал Ишигами, но, наблюдая леденящие душу драки с летальным исходом, кровью и криками, видя поломанную скалящуюся ухмылку и остекленевший взгляд, смеяться больше не хотелось. В то утро Сенку долго сидел перед унитазом, сплевывая желчь и чувствуя, как выворачивает желудок и как сильно саднит горло. В ту ночь он впервые боялся заснуть.       Со временем он привык и к этому, хоть эти сны и продолжали порой его пугать. Его желудок больше не выворачивался наизнанку, а нервы перестали быть натянутыми, словно струны. Иногда он даже замечал за собой с усмешкой, что чувство страха притупилось, заставляя влипать в различные несуразицы или проблемы. Как будто не могло быть ничего хуже и опаснее того, что он видел каждый раз в своих снах. Рыжий парень внушал ему разумные опасения и непомерное уважение, и Сенку чувствовал, что благодаря ему в нем самом формируется внутренний стержень. Подросток, живущий в его снах и растущий вместе с ним, стал точкой опоры его уверенности в себе.

      Сенку было шестнадцать, когда его затянуло во мглу сновидений после окаменения всего человечества.

      Мрачно, пасмурно, предельно тихо. Серая вязь клубится в воздухе, едва ли давая увидеть дорогу. Ничего. Никого. Лишь туман и пронизывающий до костей холод. Чуя моргает и передергивает плечами, зябко поежившись. Место крайне напоминает его начальные сны, только теперь он явно — действующий персонаж. Рыжие брови хмурятся, когда он с неудовольствием чувствует, как по коже течет вязкая жидкость, намачивая одежду и заставляя волосы неприятно липнуть к щекам и шее. Опуская глаза на свои руки с закатанными рукавами рубашки, он обреченно вздыхает, прослеживая взглядом стекающие капли из красных узоров на коже. Кажется, он истекает кровью. Впрочем, если последнее его воспоминание — активация Порчи, то это и не удивительно. Возможно, поэтому он и попал в свой сон? Чуя делает несмелый шаг вперед, потом еще один, и еще. Он медленно бредет, ощущая, как его окутывает дымка.       Сенку задумчиво кусает губы, продолжая отсчитывать секунды в своей голове. Идет четыреста сорок четвертая с момента его окаменения. Если разум решил защитить себя переносом в знакомый сон, то он дает все двести очков своему организму за неплохую идею. Сенку шагает размеренно и спокойно, прищуриваясь от клубящейся мари и на всякий случай вытягивая вперед руку, чтобы неожиданно не врезаться во что-то. Мысли судорожным роем пытаются найти логическое объяснение всему происходящему, и он признается сам себе, что ему страшно. Зеленый луч, обративший в камень все человечество, страшит. Вероятность никогда не проснуться ужасает. Он не замечает, в какой момент рассеивается туман и его ноги ступают на перекресток, но видит, как ему навстречу выходит слишком знакомый человек.       Они застывают лишь на минуту, но только ради того, чтобы воскликнуть в один голос, указывая друг на друга пальцами:       — Какого черта ты здесь забыл, безумный лук-порей?!       — Ты опять в крови, рыжий идиот?!       Морок поглощает их крики, снова погружая в тишину. Сенку расширившимися глазами осматривает знакомого незнакомца, и в его взгляде, прослеживающем окровавленные подтеки на лице и руках Чуи, мелькает болезненное беспокойство. Чуя дергается от этого взгляда и стыдливо отворачивается, отчего-то чувствуя себя провинившимся. Но вот в его голове мелькает осознание, и он, резко повернув голову обратно, удивленно смотрит прямо в чужие глаза.       — Погоди, ты тоже…       — …видел сон про тебя? Сто тысяч очков тебе. — Сенку усмехается и чуть ускоренным шагом подходит к Чуе, резво отрывая лоскуты от подола своего лабораторного халата. Треск ткани в могильной тишине неприятно режет по ушам, заставляя их обоих морщиться. Дернув подбородком, Чуя с подозрением смотрит за действиями своего визави.       — Ты…       — …хочу перевязать тебя.       — Какого х…       — …рена я это делаю? Ты совсем идиот? — Сенку смотрит на него как на полоумного, а потом так естественно и бесстрашно берет его за руку и начинает счищать с нее кровь, что Чуя давится вдохом, а после смеется от нелепости ситуации, чувствуя тепло и уходящее в груди напряжение, поселившееся в нем давным давно. Сенку, пытающийся держаться, подхватывает его смех.       — Не так я себе это представлял. — Накахара смаргивает слезы и растягивает губы в совершенно добродушной усмешке. Этот лучок-порей был совершенно таким же невозможным, каким он видел его во снах. — Накахара Чуя.       — Я уверен, что ты это не представлял в принципе. — Ишигами поднимает уголки губ в ехидной улыбке, чуть туже завязывая перевязь на чужой руке. Рыжий ведет себя с ним расслабленно, а значит, его считают одним из своих, насколько мог судить Сенку согласно изученному характеру. Почему-то это невероятно греет душу. — Ишигами Сенку.       Они стоят посреди перекрестка, улыбаясь друг другу, и оба чувствуют себя умиротворенно, наконец познакомившись лично. Шесть непрерывных лет они наблюдали друг за другом, с каждым новым днем привязываясь все сильнее. Это был долгий путь, но встреча все еще казалась нереальной.       Сенку с осторожностью продолжает перевязывать чужие раны, начиная ощущать неловкость от пристального взгляда синих глаз.       — С научной точки зрения, это не должно быть реально, — он тихо бормочет себе под нос, наконец задумываясь над происходящем. Его руки неумело перевязали чужие раны, но он упорно затягивает узелки на чужих кистях. Чуя не сдерживается и щелкает его по носу.       — С научной точки зрения, много чего не должно было существовать в принципе. — Смотря в глаза ойкнувшего Ишигами, смешно прикрывшего нос от неожиданности, Накахара чувствует, как в его похороненной обломками душе просыпается подростковое ребячество и что-то необъяснимо нежное и теплое.       — Верно. По крайней мере, в моем мире эсперов не водилось. — Сенку трет нос и забавно фыркает, кидая в лицо Чуи чистый лоскут ткани и снимая с себя остатки некогда лабораторного халата. Чуя кривится и подхватывает кинутый лоскут, начиная оттирать шею и щеки от крови. И с удивлением охает, когда большой кусок ткани падает ему на голову, а чужие руки начинают вытирать ему волосы. Над ухом слышится удивленный хмык. — Ты довольно низкий.       — Заткнись, — тут же слышится рычание, и Сенку опасливо дергается, но Чуя остается стоять на месте, не принимая каких-либо действий. Его рост был, конечно, болезненной темой, но он уже не в том возрасте, чтобы так остро реагировать. Кстати, о птичках. — И с каких пор школьники так быстро растут? — он неразборчиво бурчит, но покладисто наклоняет голову еще ниже под заботой чужих рук.       Сенку усмехается, качая головой. С губ хочет сорваться научное объяснение о генотипе и химически активных веществах организма, но он прикусывает язык. Идет четыре тысячи восемьсот шестая секунда после окаменения, и он нутром чувствует, что не должен сбиваться. Поэтому он не отвечает, принимая вопрос за риторический.       — Расскажешь, куда ты вляпался на этот раз? — Сенку заканчивает вытирать чужие волосы настолько, насколько это возможно, и чувствует, как у него затекли ноги. Недолго думая, он потягивается, и с сомнением садится на землю. Земля не кажется сырой, не чувствуется холод, но туман все еще клубится над их перекрестком, а это, честно сказать, нервирует. Сенку хлопает ладонью рядом с собой, приглашая Чую сесть рядом.       — Если потом скажешь, в какую задницу угодил ты. — Чуя кивает, садясь на землю к Сенку плечом к плечу.       Они сидят долго, слишком долго, рассказывая друг другу то, что с ними приключилось, в ответ получая поддержку. Они заново знакомятся друг с другом, не как с гостями во снах, а как живыми, настоящими людьми. С каждым смехом, с каждой понимающей улыбкой, в их душах расцветает сверхновая, согревая своим теплом привязанности. Они не замечают, что, чем больше они проникаются друг другом, тем меньше тумана остается, пока тот не растаивает окончательно, очищая последнюю дорогу перекрестка. Время близится к расставанию.       — Прошло сто семнадцать миллиардов секунд со дня окаменения, — тихо шепчет Сенку, взглядом сверля открывшуюся дорогу. Чуя невесомо ерошит ему волосы и улыбается такой понимающей улыбкой, что Ишигами не скрывает своих дрожащих пальцев, когда цепляется за подол чужой рубашки, но в сторону Накахары он все же старается не смотреть. Они обнажили души, пробыв в этом месте более трех тысяч лет, но чувствовать неловкость в моментах это им не мешает.       — Думаешь, я тоже вернусь спустя хрен знает сколько? — Чуя задумчиво чешет щеку свободной рукой. Цифры его не смущают, в конце концов, в собственном мире у него давно не было чего-то такого, куда бы он точно жаждал вернуться. Однако есть кое-что сейчас. Он скашивает глаза на явно нервничающего Сенку и перехватывает чужую руку, переплетая пальцы.       — Согласно подсчетам вероятностей, с учетом погрешности переменных факторов, я не думаю, что в твоем мире время сдвинулось. — Сенку сжимает чуть сильнее чужие пальцы и расслабляется, откидывая голову на плечо Чуи. — Мне бы хотелось, чтобы ты пошел со мной, — на грани шепота произносит он.       — Дорога одна. Может, нам повезет. — Чуя наклоняет голову набок и щекой утыкается в чужую макушку, с надеждой вздыхая. А потом решительно встает на ноги, потянув за собой Сенку. — Не попробуем — не узнаем.       — Я на сто миллионов процентов уверен, что ничего не выйдет. — Ишигами саркастично хмыкает, усталым и немного злым взглядом смотря себе под ноги.       — Тогда мне остается просто найти Книгу и заставить ее переместить меня. — Чуя с уверенностью расправляет плечи. Придется сильно постараться, но у него есть, ради кого это делать. Сенку удивленно моргает, поднимая взгляд.       — Это безумие, рыжий кот-идиот. — Сенку широко усмехается, прекрасно понимая, что теперь Накахара сдохнет, но сделает это.       — Просто подожди, сумасшедший лук-порей. — Чуя ему подмигивает, дерзко улыбаясь и ведя к центральной дороге перекрестка.       Когда они делают синхронный шаг на тропу, их пальцы все еще переплетены, а в сердцах горит вспыхнувший огонь надежды. Они идут вперед вместе вплоть до момента, пока их тела не начинают потихоньку исчезать, растворяясь туманом.

      Идет пять тысяч семьсот тридцать восьмой год, когда Ишигами Сенку открывает глаза, высвобождаясь из камня. Накахары Чуи рядом не наблюдается.

      Идет тридцать восьмая минута, когда Накахара Чуя открывает глаза после аннулирования действия Порчи. Ишигами Сенку рядом не наблюдается.