Sic itur ad astra

Юля поймала Игоря у кофейни через дорогу от участка, очевидно, их дряхлая кофемашина в очередной раз испустила дух, а дозаправляться кофеином хоть в каком-нибудь виде было надо. Гром стоял у стойки, задумчиво покачивая стаканчик навынос, и выглядел так, будто снова не спал несколько дней. В украшенной розовым и белым кофейне он выглядел чужим и совсем измученным. — Ты опять живёшь на кофе и упрямстве, — сказала Юля вместо приветствия, подходя ближе. Игорь обернулся, усмехнулся криво и почесал мизинцем под левой бровью. — А ты всё ещё начинаешь разговор так, будто сейчас будет что-то неприятное. — Потому что будет, — спокойно ответила она и кивнула на свободный столик. — Присядем? Он секунду поколебался, но всё же пошёл за ней. Сел, положил локти на стол, посмотрел внимательно — не отстраннённо, не настороженно, а так, как смотрят на человека, которого знают слишком давно, и которому доверяют. — Говори, Юль. Я ж вижу, что ты не просто так пришла. Пчёлкина вздохнула, три секунды собираясь с мыслями, и не стала начинать с Сергея, о нет. Это было бы ошибкой. — Вот скажи мне честно, Угорёк, — начала она, глядя на его руки, а не в глаза, — ты когда читаешь письма, заметки, любые вещдоки по делу, ты их чувствуешь или просто проверяешь по списку? Игорь нахмурился. — Чё эт значит «чувствую»? — Ну вот именно это и значит, — она подняла взгляд. — Ты же не первый год ментом батрачишь, ты ничего такой психолог, ты ж видишь, когда человек пишет в панике, когда врёт, когда оправдывается. Или когда старается быть кем-то другим. Игорь не ответил сразу. — К чему ты ведёшь? Юля сделала глоток кофе из кружки, отобранной у Грома, поморщилась (слишком горький), дала себе секунду. — Ты думаешь, что Разумовский мог продать проект? Игорь вздохнул. — Я верю материалам дела. — Да не о вере же я сейчас, оболтус, — мягко сказала она. — Я про тебя. Про твоё ощущение. Он отвёл взгляд, сжал стакан. — Мне нельзя опираться на ощущения. — Но ведь это то, что ты всегда делаешь, — тихо сказала Юля. — Просто не признаёшься. Он посмотрел на неё резко, но в этом взгляде не было злости — только напряжение. — У тебя есть что-то конкретное? — Нет, пока нет, — честно ответила она. — Но есть вопросы. И они меня не отпускают. Она наклонилась чуть ближе. — Ты видел черновики писем? — Черновиков нет, — ответил Гром автоматически… и тут же замолчал. Юля заметила это и не стала добивать. — Странно, да? — сказала она почти между делом. — Люди редко пишут такие подробные инструкции с первого раза идеально. Особенно если в деле замешаны дела государственной важности. Вес какой-никакой вины чувствуется в любом случае. Игорь молчал. — Сергей всё-таки живой человек, учёный, судя по характеру тот ещё хиккан, — продолжила Пчёлкина. — Он бы злился, сомневался, отчаивался. переписывал бы. Это не мои догадки, я это знаю, как журналистка, которая таких хикканов миллион повидала. А в деле — идеально вылизанный текст. — Ты хочешь сказать, что письмо подделали? — спросил Гром наконец. — Я ничего не хочу сказать, — спокойно ответила она, но её палец коснулся сначала её виска, а затем переносицы. Игорь долго смотрел на неё, взгляд рассредоточенный, обращённый куда-то внутрь, а потом гулко вздохнул и откинулся на спинку стула. — Ты понимаешь, что если ты ошибаешься… — Понимаю, — перебила она. — А ты понимаешь, что если нет — ты сломаешь жизнь абсолютно невиновному человеку? Сироте, к тому же? Ты ведь лучше других понимаешь, что это такое, Угорёк. Только у тебя были Прокопенко и тетя Лена, а у него — детдом и отсутствие каких-либо перспектив. Но он не сдался, он продолжал искать свой путь к звёздам, и в итоге нашёл, выбился в люди, стал самым молодым главой отдела, стал отцом «Резонанса», лицом российской космической отрасли. Не позволяй каким-то уродам сделать это всё напрасным. Это не прозвучало как упрёк, скорее, как усталая просьба. Игорь медленно выдохнул. — Мне нужны основания, чтобы выпустить его. — Они будут, — сказала Юля и встала. — Я просто хочу, чтобы ты не закрывал глаза и не зарывал голову в песок, когда они выплывут наружу. Юля ушла, оставляя держащегося за виски Грома позади и чувствуя, как внутри всё дрожит. Это ещё не была победа, но сомнения в громовском разуме она посеяла. А иногда и этого достаточно, чтобы дело начало разваливаться изнутри.

***

Игорь остался в кабинете один, впрочем, как обычно. Все коллеги разбежались по домам, и только он один всё цедил давным-давно остывший кофе из той самой кофейни напротив и до рези в глазах вчитывался в очередное ничего не значащее дело, но усталость всё-таки взяла своё. Неплохо бы и в койку. Он собирался уйти, уже взял потёртую кожанку и нацепил любимую кепку, уже погасил верхний свет, но что-то, какой-то неприсущий ему порыв, заставил его вернуться к столу и снова сесть. Не мысль даже — ощущение, как бывает, когда ты выходишь из дома и вдруг понимаешь, что забыл ключи, хотя ещё даже не проверял карманы. Папка с делом Разумовского лежала там же, где он её и оставил. Он видел её каждый день и уже привык относиться к ней как к чему-то завершённому. Почти закрытое дело. Почти приговорённый человек. Игорь протянул руку, провёл пальцем по обложке, открыл её без особой цели. Просто пролистать. Просто убедиться, что всё на месте. Он читал письма от имени Разумовского медленно, без спешки, позволяя глазам цепляться не за смысл, а за форму. За то, как это написано. Он сам не сразу понял, что именно его смущает. Сначала это было просто чувство — неприятное, покалывающее, такое, как возникает, когда надавливаешь на плохо заживший синяк. Всё слишком ровно и вылизано. Он отложил лист, взял другой. Потом третий. Везде одно и то же: аккуратные абзацы, логично выстроенные фразы, ни одной запинки, ни одного места, где человек будто бы сомневается или торопится. Гром хмыкнул и потер переносицу. Он вспомнил другое дело. Старое, которое к нему попало, когда он только из кадетки пришёл в отделение. Там человек действительно сливал информацию, рангу, правда, поменьше чем Разумовский, но… Но он хорошо помнил эти письма — нервные, обрывистые, с ошибками, с дурацкими просторечиями вроде «если что» и «ну, ты понял». Люди, которые предают, они редко пишут красиво. Игорь снова посмотрел на письмо Сергея. Нет. Здесь никто не спешил. Здесь… старались? В голове вдруг всплыл голос Юли, даже не какие-то конкретные слова, а интонация, спокойная, будничная. «А ты часто так пишешь, Угорёк?» Гром раздражённо фыркнул, но ощущение подлянки не ушло, а наоборот стало даже больше. Игорь пролистал материалы дальше. Отчёты. Заключения. Пометки. Черновиков всё-так же не было. Он выдохнул сквозь зубы, раздражённый, потому что это само по себе ничего не значило, но… Если человек пишет такое письмо сам, он почти всегда оставляет следы: где-то сохраняет черновик, где-то правит, где-то стирает и начинает заново. А здесь сразу чистовик, как будто кто-то долго готовился, прежде чем запечатать конверт и отправить по одному только этому человеку известному адресу. Игорь устал. Игорь хотел, чтобы это дурацкое дело просто исчезло. Игорю вдруг вспомнился его отец. Он редко вспоминал Константина Грома на работе, слишком уж часто эти воспоминания мешали. Отец тоже был ментом, той, старой школы. Упрямый, прямолинейный, часто очень неудобный для начальства. Он всегда говорил Игорю одно и то же: — Закон — это инструмент, но не цель, Игорёш. Мент обязан этот закон соблюдать, а хороший мент — помнить, зачем он вообще здесь. Не для галочек и закрытых дел, а для людей. Гром закрыл глаза на секунду, а потом снова посмотрел на папку. Доказательств всё ещё не было, но было желание распутать эту чертовщину и посадить настоящего виновника, а этого уже было достаточно, чтобы не закрывать дело с чистой совестью. Игорь медленно взял ручку и сделал пометку на полях документов, неофициальную, для себя. Потом ещё одну. Потом третью. Даже если он ошибается, это ничего страшного. Потеряет пару дней, пару ночей сна, что, первый раз что ли? Но если нет… Он слишком хорошо знал, как легко сломать чью-то жизнь, Спустя несколько часов, когда за окном стало светать, Игорь со стоном потянулся, зевнул, закрыл папку, но убирать её не стал, оставил на столе прямо перед креслом. На виду. Конечно, он всё ещё будет действовать по правилам… Пока сможет. Но если правила вдруг окажутся против правды, тогда он найдёт другой путь. Потому что именно так его учил отец.