Touch Me in the Dark, Burn Me with Your Love

      Живя в условиях комфорта, окруженный уютом, вкусной едой и теплым отношением к себе, Уён почти забыл, что находится не на обычном корабле. Всё же это был пиратский корабль — и вскоре ему об этом напомнили.       Всё начиналось так.       Прошло несколько дней с тех пор, как Сонхва разрешил ему вернуться в свою каюту. Он все еще чувствовал себя неважно: тело ныло, отголоски лихорадки давали о себе знать, но хотя бы больше не кружилась голова. Сил у него по-прежнему не было, поэтому вернуться к своим обязанностям — драить палубу и таскать грузы — он не мог. Вместо этого он помогал на камбузе: чистил фрукты или помешивал суп под бдительным присмотром коков. Его это вполне устраивало.        Дышать стало легче. По крайней мере, когда в поле зрения не было Сана. Уён не видел его с той злополучной стычки, хотя альфа уже давно вышел из карцера. С ним никто не пытался заговорить о том происшествии — и это устраивало его еще больше.        В то самое злосчастное утро он шел вдоль перил, цепляясь за них для равновесия. Солнце ярко светило, море искрилось насыщенными сине-зелёными переливами. Ветер ласково трепал волосы и приносил с собой запах соли, веревок и масла. На мгновение он позволил себе расслабиться и насладиться моментом. Редкое затишье согревало душу и рождало надежду, что в его жизни наконец наступила светлая полоса.       Однако что-то было не так.       Он заметил, что команда ведёт себя иначе. Движения стали резче, голоса звенели сталью. Все суетились и перешёптывались, то и дело поглядывая на горизонт, будто чего-то ожидая. Их обычные будни в море выглядели совсем не так. Воздух был наэлектризован. Каждый чего-то ждал, и лишь Уён оставался в неведении.       Он нахмурился, наблюдая за членами стаи. Сонхва стоял у штурвала рядом с Хонджуном и что-то быстро говорил ему вполголоса. Минги пристёгивал ножи к поясу. Даже Ёсан напряжённо вглядывался в даль, поправляя портупею, которой Уён у него раньше не видел.       И тут он услышал.        Дозорный прокричал с вороньего гнезда:        — Корабль! По левому борту!       Уён инстинктивно поднял голову, а сердце замерло в горле. Но команда, в отличие от него, не занервничала — все пришли в движение с идеальной, отрепетированной слаженностью.       Резкий, чёткий голос Хонджуна прозвучал как выстрел:       — По местам!       И тут Уён вспомнил, где он находится.       Не на торговом судне. Не на рыбацкой шхуне. Даже не на том парадном фрегате, за которым когда-то в детстве наблюдал с причала.       Он был на пиратском корабле. И сейчас ему предстояло узнать, что это значит на деле.       Пираты двигались в слаженном ритме и, в целом, вели себя так, будто всё идёт по плану. Их действия были выверенными, без суеты и паники. Уён, пока ещё не понимая сути происходящего, лишь восхищённо следил за их безупречной слаженностью.       В рулевой рубке Сонхва что-то быстро докладывал Хонджуну. Лицо капитана было каменным, бесстрастным. А команда, что ещё минуту назад суетилась, внезапно расслабилась. Стала почти небрежной. Матросы лениво подтягивали паруса, вяло перебирали снасти, а некоторые и вовсе сгрудились у камбуза, словно собираясь на обед. Со стороны это выглядело обыденно. Совершенно естественно. Но лишь для непосвящённого зрителя.       Уён не отрывал взгляда от команды, чувствуя неладное. Беспокойство медленно завладевало им, но он не мог понять, что не так. Люди вели себя спокойно, но воздух вибрировал от скрытого напряжения, которое ощущалось кожей. Присмотревшись к горизонту, он увидел его — чужой корабль, медленно приближающийся к ним.       Судно было грузовым — большое, неповоротливое, его паруса лениво наполнялись ветром. Невнимательный наблюдатель прошёл бы мимо, решив, что это всего лишь одно из многих судов в открытом море. Догадка накрыла Уёна вместе с приступом глухого сердцебиения, когда он сообразил, какой спектакль разыгрывается у него на глазах. Команда пиратов искусно изображала мирных моряков, не затевающих никакого зла. Зловещего пиратского флага не было видно, отполированное до блеска оружие скрывалось, пушки были убраны. Никто не заподозрил бы подвох.       Но теперь Уён понимал, что происходит. Неторопливая суета команды была наигранной, притворно беззаботной. Каждый пират играл свою роль, словно вышедший на сцену артист. Они избегали прямых взглядов в сторону чужого судна, обмениваясь лишь быстрыми, едва уловимыми сигналами: коротким взглядом, молчаливо приподнятой бровью, сдержанным движением руки. Всё было постановкой, и Уён оказался в самом её эпицентре.       Снова взглянув на Сонхва, он не смог прочесть его лицо. Бета был собран и решителен, но его лицо украшала маска безмятежности.       Леденящий холод пробежал по спине, когда он понял, что будет дальше. За затишьем всегда следует буря. Предчувствие беды стучало в висках, пробиваясь сквозь притворное спокойствие. Он знал: всё поменяется, как только они окажутся достаточно близко, чтобы нанести удар.       Долго ждать не пришлось. Корабли сближались, расстояние таяло на глазах. Сердце Уёна замерло, а затем вновь забилось в паническом ритме.       Он не увидел, когда взвился флаг. Чёрное пиратское знамя теперь трепетало на ветру. Мгновенно всё переменилось: команда сбросила маски. Пушки выкатились на палубу с угрожающим скрипом, наводясь на цель.       Воздух загудел от напряжения. Мирное с виду судно в один миг превратилось в оскалившегося хищника, готового к прыжку.       Уже никто не скрывал своих истинных намерений.       Хрупкая иллюзия дружелюбия разбилась вдребезги. На грузовом судне началась паника: люди выкрикивали противоречивые приказы, перебивая друг друга, пока капитан бессильно пытался навести порядок. Одни бросали бочки и хватались за оружие — клинки, мушкеты, что попадало под руку. Другие кинулись вниз, к собственным пушкам, запыленным от долгого бездействия.       Уён, прижавшийся к перилам, чувствовал, как меняется воздух — он сгустился, насытившись ужасом и хаосом. В ушах стоял звон — то ли от страха, то ли от выброса адреналина. Сердце колотилось так, что грохот отдавался в висках. Он мог лишь смотреть, как чужая команда в отчаянии пытается хоть как-то обеспечить себе защиту.       У пиратов исчезло прежнее спокойствие. Улыбки слетели. Рутинная расслабленность оказалась сброшена, как ненужный плащ. Они заняли позиции, натягивая снасти и убирая паруса, чтобы притормозить и подойти вплотную. Ядра и порох подавались по цепочке, а канониры ловко заряжали орудия.       Резкий голос Хонджуна рассек гул:       — Приготовиться! Ждать сигнала!       Первый выстрел грянул ослепительной вспышкой и оглушительным рёвом, от которого содрогнулось всё внутри. Палуба дёрнулась под ногами, а клубы дыма и пламени охватили корабль, словно огненное дыхание разъярённого дракона.       Уён инстинктивно пригнулся, забыв, что стреляли их собственные пушки.       Но тут же последовал ответ.       Когда ответный залп прогремел в воздухе, мир погрузился в хаос.       Ядра врезались в борт, сотрясая корабль до основания. Древесина взрывалась щепками, осколки летели, как смертоносный град. Уёна отбросило ударной волной, и он рухнул на палубу. Сердце рвалось из груди, а едкий дым впивался в лёгкие. Кто-то орал от боли, а кто-то — ведомый паникой. Стало ясно, что кто-то свалился за борт.       Дыхание бесконтрольно участилось, и сознание Уёна сыграло с ним плохую шутку. Волна дереализации накрыла его с головой. Он не верил, что всё это происходит наяву. В этот миг он снова был в трюме того грузового судна — голодный, замёрзший, ищущий укрытие между ящиков со специями, пока удары ядер сотрясали его крошечную темницу. Он сидел на полу, обхватив колени, и тщетно пытался восстановить спокойный ритм дыхания. Запах крови и гари стоял в воздухе. Выстрел, тишина, крики — всё повторялось по кругу.       Уже знакомый ему страх вновь сжал горло, а ледяные пальцы ужаса обвили тело, сковывая грудь. Он попытался подняться, но новый залп сбил его с ног. Уже пережитая однажды паника парализовала его тело снова.       Внезапно пальба из пушек прекратилась. Наступила тишина, тяжёлая и густая от дыма, повисшего между кораблями.       Затем донесся скрежет сбрасываемых трапов — и суда сошлись в оглушительном ударе корпусов. Мостики легли, открыв дорогу лавине людей, хлынувшей на пиратскую палубу с дикими воплями. Их встречали обнажённые клинки, не менее безумные взгляды и та же жажда крови.       Пушки смолкли, но мир зазвучал иначе.       Звон в ушах не проходил, но лязг стали о сталь резал слух до боли. На палубе же разыгрывалась своя симфония насилия: скрежет мечей, хруст ударов, хрипы и проклятья сплетались в жуткую мелодию. Корабль сотрясался не от волн, а от тяжести сражения.       Кто-то оказался рядом с ним.       Юнхо.       Высокий альфа, лицо которого было покрыто сажей и потом, подскочил к нему, тяжело дыша. Он схватил Уёна за руки и рывком поставил на ноги. Его рот кричал что-то, глаза полыхали тревогой, но Уён не различал слов.       Сквозь оглушительный гул пробилось лишь одно:       — Вниз! Беги в трюм! Здесь опасно!       Прежде чем Уён успел всё осознать, их внимание отвлек крик — враг уже летел на Юнхо с перекошенным от ярости лицом и занесённым мечом.       Альфа едва успел отшвырнуть Уёна прочь, прежде чем развернуться навстречу удару. Сталь встретилась со сталью, издавая противный скрежет. Двое альф сошлись в смертельной схватке, от ударов их клинков вспыхивали искры.       Уён отпрянул, ошеломлённо глядя, как альфа, с которым он только что говорил, сражается за жизнь.       Всё ещё оглушённый хаосом, он начал искать путь к спасению. Сердце колотилось в бешеном ритме, пока он крался вдоль перил, стараясь не попадаться никому на глаза. Плотная дымовая завеса скрывала обзор, палуба была скользкой от воды и крови. Крики и звон металла доносились отовсюду, и с каждой секундой Уёну становилось всё страшнее. Взгляд его метался, выискивая хоть какой-то просвет между дерущимися, чтобы проскользнуть в укрытие.       Ему везло оставаться незамеченным, но удача — ресурс исчерпаемый. Особенно для таких, как он.       Сперва он услышал воинственный рёв, и лишь потом увидел его.       Громадный альфа, вдвое шире и выше его, двигался прямо на него тяжёлой поступью, всем своим видом суля смерть. В его руках сверкали длинные мечи, а в зубах был зажат дополнительный клинок. Его рот растянулся в кровожадной гримасе. Он выглядел как живое воплощение безумия, и сердце Уёна рухнуло в бездну.       Его омежья сущность истошно вопила, требуя сдаться, умолять о пощаде. Упасть на колени, подставить горло. Инстинкты выживания орали, приказывая бежать и спрятаться. Но внутри пылало нечто ярче — тот самый внутренний огонь, что разгорался от одной только мысли о покорности. Тот, кто сбежал от жизни в оковах чужих ожиданий, не мог сдаться так просто. Он хотел сопротивляться. Доказать кому-то, кого здесь не было, что-то невысказанное. Но прежде, чем он сделал выбор, альфа решил за него, занося меч для удара.       Глаза Уёна распахнулись от ужаса. Тело рефлекторно уклонилось, опережая мысль. Клинок со страшной силой вонзился в дерево, где он стоял мгновение назад. Удар был сокрушительным — доска разлетелась в щепки.       От гибели его спас только отчаянный прыжок, но приземлился он неуклюже — грохнулся на палубу, задыхаясь, и откатился в сторону, видя, как массивная тень поворачивается к нему, готовясь нанести следующий удар.       Альфа вдруг замер, втягивая воздух носом, ловя запах. Вдыхал он медленно и глубоко, точно зверь, почуявший добычу. По лицу поползла довольная усмешка — он понял, кого нашёл. Уёна моментально затошнило.       — И как такой сладкий омега оказался на этой развалюхе? — протянул альфа, и в голосе его зазвучала неприкрытая похоть.       Предполагаемые последствия сдавили горло. От самого тона по спине пробежали ледяные мурашки. Захотелось содрать с себя кожу, лишь бы стереть этот грязный намёк.       Альфа громогласно расхохотался, усугубляя ужас. Вдруг он швырнул мечи и кинжал — они с оглушительным лязгом упали на палубу.       — С таким омегой и голыми руками справлюсь, — бросил он, похрустывая шеей и пальцами.       И ринулся вперёд.       Испугавшись, Уён забился назад, шаркая руками и ногами по мокрой палубе, но было уже поздно. Альфа мертвой хваткой впился в его лодыжку и рванул на себя, принявшись волочить по доскам. Дерево сдирало кожу. Железные пальцы не ослабевали ни на миг, оставляя на нежной коже тёмные отпечатки, которые наутро наверняка стали бы синяками. Но это было не самое страшное.       — Пусти! — заорал Уён, лягаясь и извиваясь изо всех сил. Он бил ногами по коленям, голеням, куда попало. От этого альфа лишь разъярился и навис над ним. Лицо его исказилось пугающей ухмылкой.       Его свободная ладонь, широкая и грубая, придавила талию Уёна к палубе. Другой он принялся рвать ткань туники, в каждом движении сквозило насилие.       — Жаль, что сейчас не до потех, — прошипел он, склоняясь к самому лицу. Дыхание его воняло кровью и гниением. Альфа мерзко осклабился. — Но выбора нет. Придется убить. Как же жаль.       Уён замер, почувствовав, как на шее смыкается тяжёлая ладонь.       В первые секунды страх возник не от нехватки воздуха — а от лёгкости, с которой этот человек взялся его душить, будто делал это каждый день. Возможно, так и было. Но неужели его жизнь стоила так мало?       Доступ к кислороду был перекрыт за секунды.       Паника захлестнула. Пальцы впились в предплечья злодея, царапая, разрывая кожу до крови. Альфа лишь дико рассмеялся, будто даже в восхищении, когда его собственная кровь начала литься из-под пальцев Уёна.       Пальцы на горле сжались сильнее. Ноги задергались в конвульсиях, тело извивалось, пока легкие пытались урвать хоть глоток воздуха. Мир перед глазами начал плыть. В глазах заплясали чёрные точки, заливая всё, словно разлитые чернила. Сердце колотилось — отчаянно, испуганно, предсмертно.       Нет, нет, нет. Его жизнь не могла закончиться вот так.       Он пережил слишком многое. Сбежал из семейного поместья, избавился от золотой клетки и нелюбимого альфы не для того, чтобы какой-то чужак задушил его в открытом море.       Это не мог быть конец.       Собрав последние силы, Уён вскинул дрожащие руки к лицу альфы и резко, со всей яростью, вдавил большие пальцы во влажные глазные яблоки.       Раздался нечеловеческий вопль.       Уён не терял ни секунды, даже не пытаясь увидеть, какой ущерб нанес. Он задыхался, мозг отказывался работать. В миг, когда хватка ослабла, он судорожно вырвался, с хрипом втягивая воздух. Сперва пополз, спотыкаясь, а затем поднялся и побежал, поскальзываясь на мокрых досках.       За его спиной альфа поднялся и взревел:       — Чертов ублюдок! А ну иди сюда!       Уён бежал, не оглядываясь.       Он толком ничего не видел, словно в дымке, еще не пришедший в себя. Он хватал ртом воздух, грудная клетка хаотично вздымалась, пока он несся босиком в спасительную неизвестность. Мир кружился, но остановиться он не мог.       Пока не врезался во что-то твёрдое. В кого-то. Крепкое тело, горячее, будто охваченное жаром, встало на его пути. Чьи-то руки обхватили его талию, спасая от падения, и Уён закричал:       — Нет! Пусти!       Он забился в чужой хватке, захлёбываясь страхом, и вдруг почувствовал, как воздух густеет от феромонов.       То был не кислый, гнилостный смрад альфы, напавшего на него ранее.       Этот запах…       Табак. Черный перец.       Сан.       Аромат накрыл его плотной, тяжёлой волной. В нём не было утешения, но он был ему знаком. До боли знаком. И слепой, животный ужас отпустил — присутствие знакомого альфы стало якорем, заброшенным в бушующее море.       Ноги подкосились, и он рухнул на колени, отдаваясь дрожи, позволяя себе эту единственную слабость. Пережитый ужас и схватка со смертью навалились неподъёмной тяжестью. Силы кончились.       Сан опустился вместе с ним, не отпуская. Одна рука лежала на его спине, другая — аккуратно придерживала затылок. Уён поднял на него глаза, полные слёз, всё ещё ловя ртом воздух. Сан смотрел на него сверху, внимательно, но выражение его лица оставалось непроницаемым.       Впрочем, времени на раздумья не было. Не сейчас. Он отчётливо слышал, как к ним приближаются тяжёлые шаги.       Тело Сана напряглось в тот же миг, когда он увидел альфу, несущегося в их сторону. Тот был в ярости: кровь струилась из глазниц, руки иссечены царапинами, лицо искажено маниакальной решимостью. Он и раньше казался опасным, но сейчас… Сейчас он выглядел воплощением кошмара.       Взгляд Сана заострился. Он стремительно поднялся, не говоря ни слова. Сделав несколько шагов вперёд, он встал между обезумевшим альфой и дрожащим Уёном. Стоял, как стена. Его широкие плечи, кулаки, сжатые по швам, всё его тело… Он изучал безмолвную угрозу.       Чужак разразился нечеловеческим хохотом, и смех его был подобен скрежету когтей по металлу, режущим слух и нервы. Он был на грани безумия, если уже не переступил её. Кровь лилась по лицу, а он ухмылялся, чему-то радуясь.       За спиной Сана запах страха сгустился.       Уён даже не заметил, как выпустил феромоны, окрашенные тяжестью его паники. Некогда сладкие ноты фиалки и рисового молока стали горькими, испорченными. Контролировать это он не мог. Слишком опустошённый, переживший очень многое: нападение, грязные намёки, кровь, тяжесть чужих рук, дыхание смерти, почти настигнувшей его. Он прерывисто дышал, все еще плохо видящий, все еще дрожащий.       Подняв взгляд, увидел только спину Сана. Не хаос вокруг. Не безумца, жаждущего расправы. Лишь широкую спину, заслоняющую его от всего остального мира.       Он ничего не понимал, уставившись в неё. Не слышал шагов, не различал голосов, не видел больше преследователей. Только увидел, как кровь — свежая, алая — окрасила руки и сапоги Сана.       Пугающего альфы больше не было. Багровая кровь на руках Сана подсказывала: беспокоиться больше не о чем.       Понадобилась секунда, чтобы это осознать. Еще одна — чтобы понять, что Сан что-то говорит ему.       Он почти ничего не слышал, голос альфы доносился будто из-под воды, глухой и искажённый. Прислушавшись, он уловил в нём резкость, странную ярость и что-то ещё, чего не мог понять. Тревогу? Или нет...       — …Где они? — прозвучало вдруг чётче. — Где, блядь, Ёсан и Сонхва? Разве они не велели тебе сидеть в трюме?       Уён раскрыл рот, но слов в ответ не нашлось. Он лишь судорожно вдохнул, дрожа, раздавленный случившимся и чувствуя, как подступает волна слёз. Лавина пережитого навалилась, оставив силы только на эмоции, которые уже не сдержать.       Он зарыдал.       Глухие, раздирающие рыдания сотрясали его тело. Он чувствовал всё сразу: страх, ужас, стыд, унижение, полную беспомощность — просвета не было. Звуки, что выходили из него, были жалкими, сиплыми, неприглядными. Хуже всего было то, что он не мог остановиться. Не мог перевести дух.       А вокруг всё ещё бушевал хаос: битва продолжалась, звенела сталь, слышались крики, а Уён мог лишь рассыпаться на части посреди этого кошмара.       Взгляд Сана метнулся по сторонам, выискивая кого-то. Он явно искал подмогу, но быстро отбросил эту мысль, и в глазах его вспыхнула решимость. Он резко, раздражённо выдохнул, наклонился и взял Уёна за предплечье. Не больно, но мертвой хваткой.       — Пошли, — бросил он, увлекая за собой.       Уён едва мог идти, слезы заливали глаза.       Сан привёл его к дальнему краю палубы, где громоздились деревянные ящики. Молча сдвинув несколько, он освободил пространство и подтолкнул Уёна в укрытие. Там было тесно, темно, но самое главное — безопасно.       Присев на корточки, он выровнялся с Уёном и окинул взглядом его залитое слезами лицо.       — Сиди тут, — проговорил он низким тоном, не терпящим возражений. — Не шевелись. За тобой придут. Понял?       Уён послушно кивнул, всё ещё дрожа, не в силах вымолвить ни слова.       Сан тут же поднялся и сдвинул ящики обратно, спрятав Уёна от всех. Вне досягаемости. Вне поля зрения.       Его удаляющиеся шаги звучали резко и быстро, унося обратно в пекло боя.       Уён остался в темноте, свернувшись клубком и пытаясь прийти в себя. Слёзы не останавливались.

— • —

      Казалось, прошли часы.       Он потерял счёт времени, запертый в темноте между ящиков. Дерево царапало кожу, пол затвердел под ним. Он сосредотачивался на бешеном стуке сердца, чтобы не сдаться панике, но не мог понять, что колотит его сильнее — страх или истощение. Всё, что он мог, — сидеть сжавшись, тихо, не дыша громко.       Наконец, битва завершилась.       Оглушительный лязг и крики сначала затихли, а потом исчезли вовсе. Тишина наступила слишком резко, и от этого стало ещё тревожнее.       А потом…       Он услышал голос Хонджуна — резкий, властный, раздающий приказы. Они разлетались по всей палубе, достигая, казалось, и верхушек мачт.       Послышались шаги. Много шагов. Тяжелых, быстрых, спешно сновавших по палубе. Он слышал глухие удары, будто что-то тащили, ворчание из-за тяжести. Но за ним всё никто не шёл.       Никто не звал его по имени. Не двигал ящики. Не искал.       Корабль слегка наклонился под ним, издав глубокий стон, и он понял — паруса вновь наполнились ветром, унося их прочь. Уён почувствовал, как судно тронулось, накренилось, заскрипело на повороте.       И вдруг — одинокий пушечный выстрел. Последний.       Он вздрогнул, звук пробрал до костей.       «Всё кончено», — промелькнуло в мыслях.       Торговое судно теперь было лишь обломками в спокойном море.       Он представил дым, вьющийся от тлеющих останков. Треск огня перед тем, как вода зальёт его. Тела. Кровь. Он должен был скорбеть. Плакать. Сопереживать.       Но внутри была пустота.       Его охватил паралич. Не телесный — чувственный.       Его омежья сущность, его человеческая часть — всё спряталось глубоко внутри, там, где было безопасно.       Он не знал, как долго сидел среди ящиков, потерянный и оцепеневший. Не двигался, не звал, не пытался издать звук. Ноги дрожали при попытке пошевелиться, поэтому он замер. Оставался неподвижным. Тихим.       Ему уже было всё равно, кто придёт.       Даже если бы это был Сан. Даже если бы тому пришлось за ним вернуться. Он ждал уже хоть кого-то. Кого-то с тёплыми руками и голосом без угрозы. Кого-то, кто вытащит его отсюда. Вытащит из тесной темноты, обратно к свету, к жизни.       Он просто хотел снова почувствовать себя в безопасности.       Кажется, боги его услышали. Скрип сдвигаемых ящиков и кряхтение прервали оцепенение. Он боялся поднять глаза, увидеть новую угрозу. Но затем свет, мягкий и золотой, пробился сквозь щели, а с ним пришло ощущение тепла. Безопасности.       Он моргнул, привыкая к свету, которого не видел, казалось, вечность.       А потом… увидел их.       Юнхо. Ёсан.       Их лица, раскрасневшиеся от усилий, сияли добротой. В глазах Ёсана мелькнуло облегчение, когда их взгляды встретились. Он словно не верил, что Уён цел, пока не убедился в этом сам. Вместе они отодвинули ящики ещё дальше, расчищая путь.       Он не медлил. Как только пространства стало достаточно, он рванул вперёд, бросившись в распахнутые объятия. Сначала уткнулся лицом в грудь Ёсана, вдыхая успокаивающий запах шалфея и хлопка, а затем руки Юнхо обняли их обоих, окутав ароматом бергамота и кожи, как тёплое одеяло.       Он не плакал.       Уже не мог.       Он выплакал все слёзы, но облегчение не приходило. Поэтому он обнял их крепче, изо всех сил, пытаясь найти опору в их прикосновениях, чтобы не рассыпаться.       Чья-то рука медленно гладила его по спине, шепча успокаивающие слова. Хоть слёз и не было, тело всё ещё била дрожь.       — Прости, — виновато шептал Ёсан. — Мне нужно было предупредить тебя, велеть сидеть внизу, прийти за тобой…       Уён решительно покачал головой. Ёсан не должен был чувствовать себя виноватым. Это была не его вина. Ничья, по правде говоря. Никто не знал, как всё обернётся, а даже если бы и знал… Жар боя слишком отвлекал. Он и за собой-то не уследил, чего уж ждать от других.       Он осторожно приоткрыл глаза и выглянул из-за плеча Ёсана. Увидел его.       Сан стоял поодаль, скрестив руки на груди, стиснув челюсти. Его взгляд был прикован к ним. К нему. Он смотрел тяжело, но… без вражды.       Уён смотрел в ответ. Обида ещё не отпустила, но он не отвёл глаз. Сегодня Сан помог. То, что было раньше, он не простит и не забудет, но и этот день останется в памяти, вызывая благодарность.       С этим осознанием он снова закрыл глаза, почувствовав, как усталость валит с ног. Друзья обняли его за плечи и повели по палубе, ведущей в знакомые коридоры. Они шли в каюту Чонхо и Ёсана — уже второй раз за несколько дней.       Он позволил им позаботиться о себе.       Потому что теперь он наконец был в безопасности.       

— • —

             Солнце еще было высоко, отбрасывая золотистый блеск на беспокойные волны, в то время как палуба полнилась людьми. Все были при деле, включая Уёна, который по несчастью нес травы для Сонхва, когда его нагнал Сан.       — Осторожней, принцесса, — бросил он, когда Уён едва не споткнулся о канат. — А то опять ногу подвернёшь и станешь бесполезным ещё на неделю.       Уён недовольно скривился, поправляя ношу.       — Вау, какой ты остроумный. Чувство юмора, правда, как у ребенка.       Сан усмехнулся, откинувшись на перила и явно наслаждаясь перепалкой.       — Кто виноват, что ты даешь столько поводов? Вчера ночью ты так орал, увидев крысу, что я думал, ты в обморок грохнешься.       — Почти грохнулся! И знаешь почему? Потому что кто-то счел забавным швырнуть в меня эту чертову тварь! — отрезал Уён.       Сан фыркнул:       — Да брось, она уже дохлая была. А ты завелся, будто я труп швырнул.       — Это и есть труп! — закипел Уён, пытаясь сразить его взглядом.       — Преувеличиваешь, — махнул тот рукой. — Скажи спасибо. Я делаю твою жизнь ярче.       — Ярче? — Уён громко выдохнул, усмехнувшись и крепче сжимая свёртки. — Ты делаешь её невыносимой!       Короткое молчание — тяжёлое, многозначительное, но не враждебное — повисло между ними, прежде чем Сан склонил голову набок и произнёс тихо, но ядовито:       — Смелое заявление для того, чью жизнь я спас. Или уже забыл?       Уён замер. Пульс участился, глаза воинственно сузились.       — О, началось! — прошипел он, делая шаг вперёд. — Теперь вечно будешь припоминать?       — Просто констатирую факт, — ответил Сан со спокойной, нескрываемой горделивостью. — Ненавидь сколько влезет, но ты мне обязан…       — Я ничем тебе не обязан! — взорвался Уён, сделав ещё шаг. — Особенно когда за несколько дней до этого ты, блядь, сам пытался меня убить!       Сан невозмутимо пожал плечами, ничуть не смущённый.       — Ты меня вывел. И сейчас выводишь, кстати. Неотъемлемая черта твоей личности.       — А ты всё тот же придурок, — парировал Уён, скрестив руки и стоя к Сану вплотную. — Тоже неотъемлемая черта твоей личности.       — Тц, — цокнул Сан раздраженно, проводя рукой по волосам. — Без понятия, почему мне не пофиг.       — Я, блядь, тоже не в курсе! — огрызнулся Уён, собираясь обойти его. — Ненавижу тебя!       — Да? — кинул Сан вслед. — Тогда я ненавижу тебя сильнее.       — Ну и отлично!       — Потрясающе!        Уён не обернулся, метеором пересекая палубу и бормоча проклятья, едва сдерживая желание швырнуть травы за борт. Где-то позади Сан то ли коротко усмехнулся, то ли раздражённо вздохнул — кто его разберёт.              На другом конце корабля Ёсан и Юнхо переглянулись. Взгляд их говорил: "Всё по-старому". Но… Возможно, кое-что всё-таки изменилось.       

— • —

      Каюта Ёсана и Чонхо была для Уёна самым надёжным убежищем на всём корабле — тихим, укромным и безопасным. Каждый раз, переступая её порог, он погружался в безмолвный уют, который обволакивал его, словно тёплый шёлк. В углу всё так же располагалось гнездо, старательно собранное Чонхо из одеял и подушек. Оно хранило его собственный запах — нежную смесь фиалок и рисового молока, — от которого на сердце становилось спокойно. Этот аромат переплетался со сладким, медово-миндальным шлейфом Чонхо, создавая невыразимо нежную ауру дома, тепла и безоговорочной близости. А разбросанные по кругу рубашки и пледы Ёсана и Сонхва добавляли гнезду ощущение крепости: их запахи, словно незримые стражи, стояли на защите его покоя.       Лёжа в этом мягком коконе, Уён растворялся в полумраке. Мерная качка корабля успокаивала, а смешанные феромоны друзей глушили тревоги, усыпляя сознание. Дверь каюты была тонкой гранью, отделявшей его островок безмятежности от внешнего мира — шумного, хаотичного и непредсказуемого.       Покой длился недолго. Внезапный скрип креплений, резкий звук открывающейся двери — и комфортная тишина исчезла. Уён вздрогнул, инстинктивно натянув одеяло до подбородка, и замер.       В каюту вошёл капитан. Хонджун.       В тот миг, когда их взгляды скрестились, время будто замерло. Капитан, как и всегда, был воплощением власти, его доминирующая аура ощущалась почти физически. Он был настоящим альфой — в этом не могло быть сомнений. В воздухе мгновенно расплылся густой, насыщенный шлейф сандала и влажного мха — его феромоны. Запах был настолько густой и насыщенный, что он начал влиять на Уёна. Ему мгновенно стало некомфортно. По отношению к Хонджуну он чувствовал уважение, но не мог его не бояться, сколько бы времени ни прошло. К другим он сумел привыкнуть, но властная аура капитана отличалась от всех.       Не проронив ни звука, Хонджун двинулся вглубь каюты. Его острый, неотрывный взгляд будто пригвоздил Уёна к месту. Тот замер, следя за каждым движением напряжённым, не мигающим взором. Тишина между ними натянулась, тревожная и звенящая. Будто уловив этот скрытый страх, капитан чуть приподнял ладони в жесте, призванном успокоить. Жест был быстрым, скупым, но всё же Уён смог выдохнуть, осознав, что капитан не собирается причинять ему вред. По крайней мере, не сейчас. Он продолжал молчать, выжидательно наблюдая за тем, что произойдет дальше.       Хонджун дошел до кресла, что находилось в углу комнаты, и устроился в нем, откинувшись со спокойной, неоспоримой авторитетностью. Уён, даже не видя в нём прямой угрозы, не мог позволить себе расслабиться. Он понятия не имел, зачем Хонджун пожаловал к нему, но с капитаном никогда нельзя было быть уверенным в его истинных намерениях. Пусть он и выглядел устрашающе, но всегда сохранялась небольшая неопределенность, витавшая в пространстве между ними.       Тишина стала угнетающей. Мысли Уёна вились в хаотичном беспорядке, инстинкты обострялись, а его собственные, более лёгкие феромоны начали медленно и неизбежно растворяться в густом доминирующем шлейфе. Лишь периодический скрип корпуса корабля нарушал это затянувшееся, невыносимое молчание. Уёну было не по себе. Хонджун же казался абсолютно невозмутимым. Казалось, он изучал его, подмечая каждую мелочь: как пальцы Уёна судорожно впиваются в край одеяла, как учащённо бьётся его сердце от одного только присутствия капитана.       Комната внезапно стала тесной, будто уменьшилась в размерах. Но Уён не собирался начинать диалог первым. Не хотелось проявлять слабость больше нужного.       И вот, наконец, Хонджун нарушил молчание. Впрочем, совсем не так, как это предполагал Уён.       — Надеюсь, с тобой всё в порядке, — произнес капитан. Его тон был лишен строгости, но все еще сохранял в себе властную нотку человека, который управляет ситуацией. Взгляд Хонджуна тронула легкая улыбка — и этого оказалось достаточно, чтобы Уён понял: прямо сейчас от него не ждут испуганного подчинения.       Уён лишь кивнул в ответ, не отводя глаз. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, тревожность не хотела утихать, но он старался сохранить хотя бы внешнее спокойствие. Присутствие капитана в его укромном месте, где он привык растворяться в тишине, ощущалось как вторжение.       — Всё хорошо, спасибо, — прозвучал его голос. Ему показалось, что он сумел выровнять интонацию, не выдав внутреннюю тревогу.       Хонджун не ответил сразу. Пауза растянулась, тяжелая и звучная, оставляя после себя горьковатый осадок ожидания. Он продолжал смотреть — изучающе, без спешки, — а Уён из последних сил держал оборону, стараясь, чтобы ни один мускул не дрогнул и не выдал истинную степень его тревоги.       Кажется, капитан всё же уловил это напряжение, потому что неожиданно нарушил тишину. Его голос прозвучал негромко, обдуманно, будто каждое слово было взвешено отдельно:       — Я пришел, чтобы своими глазами увидеть, как ты себя чувствуешь, Уён. Столько всего произошло… Я понимаю, что это могло тебя шокировать. Просто хотел убедиться, что ты чувствуешь себя комфортно и в безопасности, находясь здесь.       Глаза Уёна расширились от неподдельного изумления. Он совсем не ожидал подобных слов. Впервые Хонджун говорил с ним так заботливо и участливо. Конечно, он знал, что капитан, скорее всего, хороший лидер, раз Сонхва по своей воле находится рядом с ним. Но чтобы он лично пришёл, просто чтобы проведать его? Это было так на него не похоже. В глазах Уёна он был суровым и властным альфой, требующим уважение к себе одним лишь своим присутствием, поэтому и представить не мог, что тот может проявить к нему заботу.       Искренность в словах капитана ощущалась так явственно, что Уён даже почувствовал себя виноватым. Стало стыдно за свои прежние мысли. Ему стоило догадаться, что Хонджун тревожится о благополучии своей команды.       — Со мной всё хорошо, правда… — начал он, и голос его на мгновение потеплел, когда речь зашла о других. — Я нашел общий язык с командой. Мы стали близки с Ёсаном, Сонхва и Чонхо… Они мне очень помогают. Я им безмерно благодарен. — Он сделал небольшую паузу, собираясь с духом. — И хочу также сказать спасибо тебе за то, что позволил им быть моими друзьями.       Хонджун мягко улыбнулся, но не растерял властности в своем облике.       — Я никому ничего не позволял, — сказал он, слегка поддразнивая Уёна. — Они вольны делать то, что хотят. Вы все можете делать то, что считаете нужным, Уён. Я в эти дела не вмешиваюсь.       Уён удивленно моргнул. Он всегда считал, что альфы, особенно такие лидеры, как Хонджун, держат своих подчиненных под неусыпным контролем. Сейчас же перед ним сидел альфа, утверждающий, что он позволяет всем свободу воли. Не это Уён ожидал услышать, но, с другой стороны, что пиратский корабль, что его команда — всё отличалось от привычного и “нормального” в его понимании.       Омега не нашёл, что ответить. Он лишь пристальнее вгляделся в лицо капитана, всем нутром ощущая, что за этой фразой должно последовать что-то ещё.       Взгляд Хонджуна смягчился, словно он вспомнил что-то.       — Ёсан поделился, что раньше ты занимался рисованием.       Фраза прозвучала небрежно, без намёка на особый интерес, и всё же в ней угадывалась щепотка любопытства. Уён слегка заволновался, не понимая, к чему был задан вопрос. Слегка нахмурившись, он ответил с осторожной медлительностью:       — Не знал, что Ёсан говорит обо мне…       Хонджун подбадривающе ему улыбнулся.       — Я бы хотел взглянуть на твои работы, если ты не против.       Уён позволил себе лишь миг колебаний, прежде чем потянуться к скетчбуку, лежавшему на краю гнезда. Аккуратно открыв, он протянул его капитану. Тот принял его и начал неспешно перелистывать страницы, внимательно изучая рисунки. Уён затаил дыхание, наблюдая. Хонджун начал тихо напевать что-то себе под нос — простую, почти бессознательную мелодию, — и Уён счёл это безмолвным одобрением. В груди неожиданно вспыхнула тёплая волна гордости. Он и не подозревал, насколько для него важно чужое мнение.       Дойдя до последней страницы, капитан мягко закрыл альбом и поднял глаза. Смотрел он на Уёна с теплой и искренней улыбкой.       — У тебя определённо есть дар.       Уён почувствовал облегчение и не смог сдержать ответной улыбки.       — Признаюсь, вопрос мой был не праздным, — внезапно сказал Хонджун, и его голос вновь приобрел глубину твердой серьезности. — В последней стычке погиб наш картограф. Его потеря стала тяжелым ударом для нас всех. Сан, как ты знаешь, отличный штурман, но у него нет способностей к картографии или рисованию. А вот у тебя они есть, — Хонджун сделал паузу, прожигая Уёна взглядом. — Я хочу предложить тебе это место. Ты можешь стать официальным картографом на моём корабле.       Омега замер, медленно осознавая суть сказанного. Он? Стать картографом? Предложение было максимально неожиданным и внезапным, но чем больше он думал об этом, тем больше ему нравилась идея. Он никогда не думал, что его творчество может быть не просто искусством, а чем-то полезным и прикладным. Он смог бы стать частью чего-то важного, по-настоящему стать частью команды, внести свой вклад в общее дело. Ценность того, что он мог приобрести, была запредельной.       — Я… даже не знаю, что сказать, — тихо выдохнул Уён, все еще ошеломленный. — Я не смел и мечтать, что мне выпадет такой шанс.       Хонджун на это тихо рассмеялся.       — Подумай об этом хорошенько, — с пониманием ответил он. — Ты будешь составлять карты наших путешествий, помогать нам прокладывать путь по миру. Станешь частью чего-то большего. Решать, конечно, тебе. Но лично я считаю, что ты хорошо подошел бы на эту роль.       Долгих раздумий не потребовалось. Ценность предложения была очевидна, как и внутреннее чувство, что он смог бы достойно показать себя на позиции картографа. Тем не менее, он не мог не волноваться, задумываясь о возможном будущем.       — Спасибо, — наконец произнёс Уён, и его голос прозвучал удивительно ровно и твёрдо. —  Для меня будет честью принять это предложение.       Хонджун одобрительно кивнул, не скрывая своего удовлетворения.       — Уверен, ты не пожалеешь.       Когда капитан покинул каюту, Уён прилег обратно, но ощущал он теперь уже совсем иное. Впервые за долгое время — а может, и впервые вообще — его накрыло чувство настоящей принадлежности. О таком он и мечтать не мог, когда впервые ступил на палубу этого корабля.       

— • —

      Недели текли чередой, сплетая воедино размеренную рутину и внезапные приключения. Уён вживался в ритм корабельной жизни, но каждый день по-прежнему находил в ней что-то, от чего замирало сердце. Они снова и снова встречали на горизонте чужие паруса, проходили сквозь штормы и коварные течения, но сквозь все тяготы его согревало теплое, нерушимое чувство: он не одинок. Чувство принадлежности к команде укоренялось в нем, становясь прочнее с каждым новым рассветом. Дни были долгими, задачи — бесконечными, но он не жалел о своем выборе ни на миг.       Пираты, когда-то казавшиеся пугающими незнакомцами, теперь стали его ближайшими союзниками. Сонхва, Ёсан и Чонхо, как и прежде, были самыми близкими его людьми на всем корабле. Но ими мир Уёна уже не ограничивался. Постепенно Уён стал сближаться и с другими — его отношения с Минги и Юнхо наибольшим образом повлияли на то, что он стал чувствовать себя настоящим членом команды.       Юнхо и Минги стали для него живым воплощением свободы. Их озорная, почти детская энергия резонировала с чем-то глубоко запрятанным в нём самом, и впервые за свою жизнь Уён смог дать волю той стороне себя, что жаждала беззаботности и игры. Всю жизнь до этого его подавляли, ограничивали в том, каким должен быть омега, но теперь он мог наконец позволить себе быть собой. Втроем они прославились своими шутками над остальными. Часто их можно было поймать скрывающимися за штабелями ящиков или мачтами, наблюдающими за людьми и выжидающими идеальный момент, чтобы привести очередной шутливый план в действие. Их фантазия не иссякала: от окрашивания чьих-то волос в ярко-зеленый и тайной подмены закусок до игры в призраков посреди ночи — они вносили хаос в повседневную жизнь команды.       Были и времена, когда Уён предпочитал оставаться в одиночестве, практикуя свои новые навыки. Иногда груз прошлого ложился ему на плечи, и он грустил, пытаясь поднять себе настроение тихими вечерами наедине с самим собой и картами их путешествий, разложенными в каюте капитана. Хонджун и Сонхва приходили к нему, наблюдая со стороны за ним и его состоянием. Уён чувствовал безмолвную заботу и безусловную поддержку, что до сих пор его удивляло. Они оба были ему как родители, наталкивающие на верный путь и помогающие погрузиться в важные детали картографии. Это были маленькие, едва уловимые моменты, но они очень много значили для Уёна.       И пусть с другими людьми в команде у него было все хорошо, но всё же был один человек, который постоянно выводил его из себя. Сан. Напряжение между ними не ослабевало ни на минуту. При каждой встрече они дразнили, язвили и донимали друг друга, готовые вцепиться друг другу в глотку, абсолютно не скрывая свою неприязнь. Резкие слова и колкие замечания Сана каждый раз задевали Уёна, и он в ответ бросался ехидными комментариями, вступая в новую и новую словесную борьбу. Это было уже нечто большее, чем простая стычка — это было сражением личностей, из раза в раз ищущих, как побольнее уколоть, чтобы вывести из себя. Уён считал, что они похожи на два магнита, вечно отталкивающихся друг от друга.       Несмотря на их противостояние, было в этом что-то успокаивающее. Он находил странное удовлетворение в том, что, сколько бы они друг друга ни оскорбляли, они всегда были готовы начать раунд заново. Никто не желал уступать. Это было своего рода уважением, пусть Уён никогда бы не признал этого вслух.       Недели шли, и Уён все больше привыкал к тому, что теперь составляло его жизнь. Хаос и покой образовывали уникальное сочетание, неизбежное при жизни на пиратском корабле. Порой он вспоминал о том, какой тихой и спокойной была его прежняя жизнь, но он никогда бы не променял жизнь, полную приключений, громкого смеха и постоянного движения, ни на что другое. Наконец он стал чувствовать себя не просто выживающим в новых условиях, а по-настоящему живущим. Что-то значащим для команды. Пока он смеялся вместе с Юнхо и Минги, изучал карты с Хонджуном и Сонхва, обнимался с Ёсаном и Чонхо и даже обменивался колкостями с Саном, он чувствовал, что находится на своем месте. Эти люди не просто подарили ему чувство безопасности. Эти люди стали его семьей.