Vive ut vivas

15

«Что это такое — нужен? Это когда нельзя обойтись без. Это когда все время думаешь о. Это когда всю жизнь стремишься к.» Братья Стругацкие

      В такт мыслям постукивая металлическими пальцами по столешнице, Жанна задумчиво смотрела в окно. Необоснованное чувство зависти и ненависти к сидевшему рядом, съедало. Герман Бош. Самый бестолковый, неуклюжий и безрукий человек, встречавшийся ей за жизнь, в свои двадцать девять не умеющий ничего кроме содержания в здравии скотины, оказался жив-живёхонек.       — Дуракам везёт...       — Что? — Бош оторвался от созерцания чаинок в кружке, плавающих вокруг порванного пакетика «Принцесса Нури», и повернулся к девушке.       — Да я так. Сама с собой, — Скарлет вздохнула. — Скажи, ты не видел Сашу?       — Он не с вами разве?       — Нет.       — Поссорились?       Хотела бы она иметь такую же детскую наивность и веру в отсутствие тьмы. Герман не глуп. И всё-таки в его голове не возникает даже развилки событий, где Александр Раевский давно мёртв.       — Мы расстались, — технически она не врёт, просто не договаривает.       — В натуре?       — В натуре.       — Найти его хочешь? — Бош снова отворачивается к окну и улыбается. Видимо, Осаму с Чуей, пытающиеся поймать молочного поросёнка, кажутся ему забавными.       Скарлет растирает в блюдце недокуренную сигарету и перемешивает смятым фильтром труху. От табака сегодня неимоверно тянет блевать.       — Хочу.       — Не переживай. Уверен, вы будете вместе.       — Я своё отпереживала, уж поверь.       Жанна подпёрла рукой подбородок и сомкнула на два мгновения веки. Вместе. Она не против. Мир, в котором его нет, ей не нужен и даром. Ей нужен он. Саша исчез из её жизни — и, Скарлет осознавала, с этим уже ничего нельзя было сделать. Точно также как уже ничего нельзя было сделать с её телом. Об этом мало говорят — если говорят вообще, но с внедрением в организм машинных компонентов ты всё больше теряешь человеческое в том плане, о котором не задумываются люди, решившие стать киборгами, — чувствительность. Пятьдесят процентов её тела ощущались лишь как спортивный снаряд, что ты постоянно таскаешь с собой, с которым принимаешь пищу, трахаешься, ложишься спать и принимаешь душ. Сначала тебе страшно; пульс соревнуется со скоростью беспорядочно возникающих мыслей вроде: «Что я сделал?», «Это происходит со мной?», «Я ошибся, поспешил...» — пережить первые сутки после пересадки — самое сложное. Если суток мало, то вероятнее всего ты смертник. В попытках вернуть утраченное новоиспечённый киборг колотит по пересаженной конечности кулаками, потом чем-нибудь потяжелее, после начинает бросаться на стены и предметы вокруг как на скалы, а, понимая, что действия не отвечают задумке — переключается на живое, чтобы доказать оглушённому разуму — ты чувствуешь. Не редки случаи, когда такого человека находят с вырванными глазными яблоками, в луже собственных испражнений, с расцарапанным лицом и застывшей гримасой ужаса. Чаше всего такого человека находят без рук и ног, окаченевшего на полпути в какой-нибудь угол, а помещение находят, разукрашенное разводами крови от предсмертных барахтаний, с застоявшимся запахом мочи и железа. Омерзительно? Некоторые даже не представляют, насколько, пока не погрузятся глубже в человечскую суть. Все они знали на что идут.       Сначала тебе страшно, а потом как-то отпускает. Это всегда происходит.       Жанна задержала взгляд на стыке, проходящем вдоль предплечья, там, под пластинами хрома, мощь межконтинентального баллистического оружия. На спине, где ледяной булавой ощущается позвоночник, сила способная выдержать тысячи тонн, каждая её косточка сломается — туловище всё равно останется недвижимо, в том положении, в котором пригодилось. Фантастика. Но даже в поистине фантастичном мире нет места реституции для покойных, которым по справедливости следовало бы вернуть жизнь.       И с этим уже ничего нельзя было сделать.       — Парни типа встречаются?       — М? Да, вроде того.       Рыжее пятно, пробежавшее впритык к окну, выплюнуло что-то очевидно матерное и ухнуло вниз, вновь открывая вид на опушку за забором.       Одноэтажный дом Германа располагался у самой окраины микрорайона. В черте леса. И если не искать его участок специально, наверняка зная, что где-то примерно в этой местности, заметить домишко по случайности числилось незовозможным. Со стороны предполагаемой дороги дом закрывал валежник, разросшиеся кусты орешника и троица сосен. С противоположной стороны вперемешку с дикой малиной росла облепиха. Зад дома подпирала громадных размеров рябина и ещё с несколько десятков кустов, разбираться в происхождении которых взбретёт в голову разве что самому Герману, изучившему название каждой травинки в округе. Жанна такой любознательностью ко всякому живому не тяготела, она тяготела к созерцанию — лес в ста метрах за стеклом завораживал. И было так странно осознавать, что, пока человечество грязнет в Аду, полуденное солнце ласково облизывает зелёные верхушки, будто бы никокого конца света и не происходило. Лучи касаются ветвей, иголок елей, отбрасывая тени, похожие на мозаику. А над мозаикой, елями и зелёными верхушками висит густо-синее весеннее небо. Красивое небо. Справа налево лениво ползут прозрачные облака.       В конце виновны люди. А всё остальное либо циклично, либо бесконечно.       — Сегодня определённо красивое небо.       Дазай задрал голову, чтобы посмотреть с ракурса Чуи, развалившегося на земле.       — Красивое. Встать не хочешь? Я тебя отмывать не собираюсь.       — А кто тебя спрашивал? Будешь, не будешь...       Накахара нехотя подобрал разъехавшиеся конечности и сел. Думать о том, что сел он в дерьмо с грязью в пропорциях один к одному, не стал. Однако мысль промелькнула не намерено.       — Напомни. Зачем мы за ним гоняемся?       Зачем? Осаму и сам не знал.       — На шашлык?       — Приемлемо.       — Ага, — Дазай плюхнулся на покосившуюся у дома скамью.       — Вот и поговорили...       Складывалось всё странно. Непривычное место, новый в их игре персонаж Герман, по счастливой случайности оказавшийся давним приятелем Жанны. Хотя по выражению лица Скарлет «счастливая случайность» и «приятель» явно подразумевали сарказм.       Сравнительно спокойная жизнь закончилась. Вроде бы. Чуя ожидал другого, покидая город, а вокруг — могильная тишина. Абсолютная тишина. Настолько стопроцентно тихо, что слышится эхо собственных мыслей.       Эхо мыслей пропало тогда же, когда поросёнок, визжа как больной бешенством, пролетел мимо, неумело хрюкнул и с довольным видом принялся валяться в луже.       — Что, блять, вообще происходит в моей, мать его, ёбаной жизни?!       — Безумие.       — У тебя новая дурная привычка? Дважды за сегодня, — Чуя показал высунувшейся из окна Жанне два пальца и тут же вытер их об испачканную футболку. Чище от этого он, разумеется, не стал, но хотя бы не грязнее.       — Виновата, прощения просить не буду.       — Что с моськой, женщина-робот?       — А ты как обычно наблюдателен, — Скарлет усмехнулась и ловко перемахнула через оконную раму. — Совершенно ничего.       — Врушка. Что за отчаянная надежда в твоих глазах? Жан-на.       — К чему ты, блять, говоришь мне об этом?       Его губы дрогнули в странной полуулыбке — и сделались вновь бесстрастными. Искуственные глаза Жанны не выражали ничего, что можно было принять за отчаяние, одна озябшая тень — ни больше, ни меньше.       Или всё-таки нет?       В её привычно исключительно жёстких или сугубо плавных движениях теперь мелькало что-то третье, болезненное и суетливое. Почти как в тот день в Котобуки, когда голос Скарлет испуганно дрожал, а её холодные, такие чужие и родные одновременно ладони стискивали его горячие, перемазанные кровью щёки.       Не зная от чего, Чуе вдруг и самому сделалось дурно. Состояние Жанны словно в мгновение перекинулось на него. Наслаиваясь на обрывки картинок, запечатлённых в Котобуки, оно загоняло в натуральный тупик, как зверька, животный страх которого расползался на километры поблизости.       Чуя стистнул в пальцах комья грязи. Ошмётки происходящего никак не собирались в целое, а голова нестерпимо заболела. Чтоб хоть как-то сбросить это жуткое наваждение, он, наконец, заговорил:       — Что за херню ты несёшь? Какое отча...       — Нет, — Скарлет вскинула ладонь и улыбнулась так, как обычно улыбаются люди на грани истерики. — Знаешь, вообще-то, да, он прав.       Прав?       Безумие — обыденность. Безумие прямо сейчас — воплощение Жанны, потому что остальной мир для Чуи замирает. Дазай прав? Если отчаяние выглядит так, то Скарлет играет в сложные игры. Игры со смертью, правила которых сама же и выдумала.       Воздух чуть не дрожал от перенапряжения: казалось, не доставало какого-нибудь пинка, чтобы всё покатилось в пропасть, от которой все вместе, они так долго и упорно бежали. Чую пинает догадка, которую он тут же спешит озвучить:       — Жанна, это, а ты не чувствуешь чего-нибудь, м-м-м, странного?       — Например?       — Ну, того, киберпсихоз? — он нервно посмеевается, стараясь свести диалог к шутке. Жанна всё упрощает, просто-напросто игнорируя его.              — Осаму, будь добр. Пригляди за рыжим.       — Что? Ты о чём? Что ты задумала? — Накахара попытался встать и тут же соскользнул обратно. Из-за паники тело не слушалось. — Я не понимаю. Может, хватит загадочности?       — Может, — она уронила лицо и её взгляд, отрешённый, пустой, юркнул по пространству. — я хочу побыть загадочной.       — Я не могу услышать нормальных объяснений? Десять минут назад всё ведь было хорошо...       — Нет. Всё, отъебитесь! У меня депрессняк. Я не должна никому ничего объяснять. Я вернусь. Наверное.       — Наверное? Что ты...       Подняв голову, девушка уставилась на Чую и заткнула того без слов. Она ни разу не позволяла себе разговаривать с ним в таком тоне. Грубо, безапелляционно. Не должна была позволять и сейчас.       Смотреть на отрицание, перетусованное с неверием, в его голубых-голубых глазах — пытка, альтернативу которой ещё не придумали. Что-то в ней надломилось. Чувства были примерно теми же, если выкинуть на полном ходу любимую собаку из машины. Скарлет бы ни за что так не сделала, однако и Чуя не собака.       Ну, это всё аллегории.       — Я ненадолго выберу себя, хорошо?       — В смысле? Жанна. Стой. Да куда ты? Блять, — подскочив за долю мгновения, Чуя рванул за ней вслед. — Жанна!       Всё происходит быстро.       Мига, что он потратил на вдох, хватило. Она исчезла. Накахара успевает разглядеть лишь мелькнувший в последний момент краешек её ветровки. Этот чёрный лоскут мельтешит у него перед глазами и никак не получается от него отделаться. Не догонит — понимает.       — Сраный киберстелс! Жанна!       Чуя приходит в себя, лишь споткнувшись о корень. Чёрный лоскут теряется среди монохрома стройных и длинных берёз — хоть устраивай кегельбан. Вместо грязи к сапогам липнет высокая трава, а в подколенной ямке что-то назойливо покалывает. Свистевший на скорости ветер замолкает. Накахара замолкает с ним. Лёгкие, словно наполненные раскалёнными углями, печёт от нехватки кислорода, но внутри настойчиво просят терпеть. Один вдох и всё кончено. Он должен терпеть.       И какое-то время он действительно терпит, не дыша, и неотрывно смотрит сквозь точку у ствола берёзы. Сколько он бежал? Сколько минут прошло? Где поросёнок?       — Чуя, не забывай дышать.       — Иди лесом, Дазай!       — Мы уже в лесу.       — Поумничать решил, а?! — Чуя со злостью отрывает рипей со штанов и швыряет его в Осаму. Тот ловко уворачивается. — Почему... Ёбаная жизнь, — от ярости он несколько раз бьёт себя по бёдрам и зачем-то подпрыгивает, будто надеясь провалиться.       — Солидарен.       Тяжёлое дыхание — единственное, что слышит Накахара. Каждый листик этого леса молчит, ни один стебелёк не шелохнётся, ни один жучок, птичка не встрепыхнёт крылышками. Ни звука. Вся вселенная молчит. Кроме него самого.       — Она боится.       — Это Жанна, блять! Кого ей бояться..?       — Прошлого, — утверждает Дазай.       От холода его голоса хочется убежать дальше в глубь. Бессмысленно. Бежать следует совсем в противоположном направлении.       — Где этот Герман? В доме?       — Куда ты?       — Вытащить штопор из жопы этой перхоти! Он точно что-то ей наплёл...       — Успокойся, истеричка.       — Я? Истеричка?       Чуя, развернувшийся в направлении дома Боша, обернулся и нетерпеливо сжал кулаки. Мысленно он уже вкалачивал Германа в пол, на деле — стоял на месте, выжидая ответной реплики Дазая.       — Да, ты.       Смело. Очень смело.       Осаму упал там же, где стоял. Бешеный скачок Чуи сбил его с ног и они кубарем полетели с небольшого холма, цепляясь за все кусты на маршруте. Чудом не вписавшись ни в одну из берёз, перекатились через папоротник, и угодили в репейник. Ветка хлестнула Дазая по уху и рекошетом отлетела в щёку Накахаре. Последний вспылил ещё больше.       — Блять. Отпусти! — он вцепился в чужие запясться, но Чуя оказался очевидно сильнее. Вместо того, чтобы разжать пальцы, тот дёрнул его за воротник и ударил лбом. На четверть секунды у Осаму перед глазами потемнело и ему натурально привиделось, что они проходят какую-то негуманную подготовку на космодроме.       — Больной что ли?!       — Да!       — Угомонись, бл... — не успев договорить, Дазай перешёл на скулёж. При очередном обороте в триста шестьдесят в поясницу врезался какой-то слишком острый камень, а Накахара, будто подгадав, секунда в секунду въехал ему коленом между бёдер.       — Повтори ещё раз... блять, чё ты сказал!       — Беру слова назад!       — Возьмёшь ты только в рот!       Чуя явно сдерживался, понимая, — сорвался не на того человека, но давать попятную было совсем не в его духе. Дазай же впервые в своей жизни сознательно подставлялся, веря, что рыжий вихрь, выпустив своего беса поиграть, утихомирится.       В какой-то момент они покатились быстрее, земля стала мягче, а в спектре мелькавших цветов поумерилось зелёных оттенков. Осаму глянул в сторону, в другую, вверх. Или это был низ? Без разницы. У них появилась другая проблема.       — Вода!       — Чё?       — Речка, блять!       — Блять.       Последнее, что слышит Дазай перед тем как от давления закладывает уши, отборные маты и что-то неразборчивое.