Элизиум

POV Агата

Ну, конечно. Конечно, мы идем по самому узкому, самому темному, самому сырому коридору во всей этой долбаной академии. Потому что что может пойти не так? Мы же просто ищем маньяка, который вырезает органы. Можно сказать в подвале. Ночью. Без связи. Гениальный план, Агата, ты просто гений сыска. Чем я руководствовалась, когда предложила пойти в опасные, подозрительные потайные ходы? Очевидно, это был не мозг. И не здравый смысл. И даже не инстинкт самосохранения. Всё это мне пригодилось бы чуть ранее, чем сейчас. Эзра идет за моей спиной, и я слышу, как он насвистывает. Насвистывает! Какую-то дурацкую мелодию, которую я, кажется, узнаю, но сейчас мозг отказывается опознавать что-либо, кроме сигнала «ОПАСНОСТЬ, БЕГИ, ИДИОТКА». Что-то поздновато начал поступать сигнал. Дороги назад уже нет, как и смелости идти дальше. Отлично, Агата, ты тормоз. – Ты серьезно? – шиплю я, не оборачиваясь. – Считаешь, сейчас самое подходящее время для концерта? – Это помогает расслабиться, – его голос звучит абсолютно беззаботно. Я даже завидую, если честно. Такое ощущение, что Эзра вообще ничего не боится. – Тебе тоже стоит попробовать. – Попробую расслабиться, когда мы выберемся отсюда, и я выпью целую бутылку чего-нибудь крепкого. А пока – заткнись. Он замолкает. На две секунды. Потом я слышу, как он тихо смеется, и это бесит меня еще больше. У него вообще инстинкт самосохранения отсутствует? Мы в каком-то подвале. С маньяком. Который вырезает органы. А он развлекается. Стены сжимаются с каждым шагом, и я готова поклясться, что они двигаются. Потолок опускается, давит на макушку, и я ловлю себя на мысли, что начинаю сутулиться, будто это поможет. Воздух здесь не дышится – он стоит, застыл, как желе, и вливается в легкие тяжелой, липкой массой. Я чувствую, как пот стекает по спине, хотя на улице довольно холодно. Или это не пот. Может, это ледяной ужас? Очень кинематографично. В очередной раз убеждаюсь, что идти сюда было моим самым глупым в жизни решением. – Знаешь, – Эзра задумчиво тянет, – этот коридор напоминает мне одну историю. Был один тип, который пошел в подвал за сокровищами, а нашел там...скелет своей бабушки. Представляешь? А она, оказывается, была... Я резко останавливаюсь и оборачиваюсь. Он стоит в двух шагах, руки в карманах, на лице – широченная улыбка. Беззаботный. Расслабленный. Как будто мы не в подземелье с вероятным маньяком, а на пикнике. – Ты издеваешься? – цежу я сквозь зубы. – Серьезно? Сейчас? – Я пытаюсь разрядить обстановку, – он пожимает плечами. – У тебя лицо как у персонажа хоррора за секунду до смерти. – Спасибо, очень помог. Разворачиваюсь и иду дальше. Теперь я не просто боюсь – я зла. Это лучше. Злость перекрывает страх, делает шаги тверже, дыхание глубже. Может, он специально меня бесит? Может, это такой метод? Если да – он работает, черт бы его побрал. Коридор делает поворот. Я сворачиваю, свет фонарика скользит по стенам, и вдруг... Тень. Я замираю. Сердце, которое и так колотилось как бешеное, пропускает удар. Тень движется. Она плывет по стене, извивается, растет, и я смотрю на нее как завороженная, хотя мозг орет: «БЕГИ, ИДИОТКА!» – Эзра, – выдавливаю я. Голос звучит как у персонажа из фильма ужасов за секунду до нападения монстра. Или маньяка. Или еще кого похуже. – Там... Он подходит ближе, встает рядом. Я чувствую его плечо, его руку на моей спине. Но он не говорит, что это «просто свет». Он смотрит туда же, куда смотрю я, и молчит. Это почему-то пугает еще больше. – Это... – начинаю я. – Игра теней, – говорит он наконец. – Свет от фонарика, угол падения... – Оно двигалось! – мой голос срывается на визг. – Оно было живое! – Агата... Тень снова дергается. В этот раз я вижу источник. Что-то мелькает в конце коридора. Что-то большое. Темное. Настоящее. И у меня кончается воздух. Нет, серьезно, просто физически исчезает. Легкие сжимаются в комок, горло перекрывает спазм, я открываю рот, но вместо вдоха вырывается сиплый всхлип. Потолок начинает вращаться. Или это я падаю. Или земля уходит из-под ног. Какая разница, когда ты умираешь от собственного идиотизма в подвале, где тебя потом найдут без... – Агата. – Эзра хватает меня за плечи, прижимает к стене. Холод камня впивается в спину, но я его почти не чувствую. Я не чувствую ничего, кроме паники, которая разрывает грудную клетку изнутри. – Смотри на меня. Я смотрю. Его лицо – бледное пятно в темноте. Он не улыбается. Он серьезен, сосредоточен, и это пугает еще больше. Если даже он перестал шутить, значит, все действительно плохо. – Дыши, – командует он. – Медленно. Со мной. Я пытаюсь. Получается всхлип, потом еще один. Я хватаю ртом воздух, но его нет. Его просто нет. Стены сжимаются, потолок давит, тень там, в конце коридора, ждет, и я сейчас задохнусь, умру, прямо здесь, от собственного идиотского... Он целует меня. Я думала, он просто обнимет. Скажет что-то успокаивающее. Может, встряхнет как следует. Но он прижимает меня к стене, берет мое лицо в ладони и целует. Глубоко, настойчиво, властно. Его язык проникает в мой рот, и я не могу дышать, но теперь уже не от страха. Мои пальцы вцепляются в его куртку, и я чувствую, как колотится его сердце – ровно, спокойно, в отличие от моего. Он целует меня, пока паника не начинает отступать, пока я не начинаю дышать в его ритме, пока мои плечи не расслабляются. – Лучше? – шепчет он, отрываясь от моих губ. – Я... – голос срывается. – Нет. Не совсем. – Тогда, – говорит он, и его рука скользит вниз, к поясу моих джинсов. Он смотрит на меня. В полумраке его глаза блестят. На губах появляется знакомая усмешка. – Придется попробовать еще кое-что. – Эзра, – выдыхаю я. – Ты серьезно? Сейчас? Здесь? – А почему нет? – он расстегивает пуговицу, тянет молнию. Я чувствую, как мышцы уже сковывает спазм, хотя ещё даже не ощутила ни одного прикосновения. Но жду его. Удивительно. Я всё ещё в отношениях с Александром, если ЭТО можно назвать отношениями, но жажду ласки от другого мужчины. Это так…неправильно? Почему не могу оттолкнуть его? Ударить? Сделать хоть что-то, чтобы отошёл? Должна ведь… – Ты все еще боишься? – Я.… – его пальцы касаются меня, и слова застревают в горле. Я понимаю, что не хочу, чтобы Эзра отходит от меня дальше, чем есть сейчас. Отчаянно желаю, чтобы именно его руки касались меня, именно его пальцы ласкали сквозь тонкую ткань кружева, которое я уже привыкла носить, будучи в отношениях с Александром. Александр. Ловлю себя на мысли, что думала о нём последний раз…а когда? – Ну, теперь меньше. – Вот видишь. – Эзра усмехается, и в этой усмешке – вся его наглая, самоуверенная сущность. Он сильнее надавливает на самую чувствительную точку, и я чувствую, как перед глазами всё плывёт, кружится голова. Мои ощущения уносят меня куда-то в другое измерение, в котором я напрочь забыла обо всех опасностях, поджидающих нас за следующим поворотом. С губ слетает стон. Он умоляющий. И Эзре это нравится. – Действенный метод, правда, крольчонок? – Ты ненормальный, – шепчу я, но мои ноги уже подкашиваются, и он подхватывает меня, прижимая к стене. Его пальцы под тканью, но он не спешит. Он целует меня так, что я забываю, как дышать. Вжимается, словно пытается стать со мной единым целым. Стереть эту проклятую границу между нами. И…Господи…я хочу, хочу, чтобы он это сделал. – Знаю, – Его пальцы находят то, что ищут, и я выгибаюсь, впиваясь ногтями в его плечи. Ощущение наполненности буквально выбивает весь воздух из лёгких. Он выходит громким стоном, который я просто не могу контролировать. Мне плевать, что здесь может находиться потенциальный маньяк. Плевать, что он может прийти сюда прямо сейчас. Мне на всё плевать. Я могу думать лишь о пальцах, ритмично двигающихся внутри, сводящих меня с ума. – Но тебе это нравится. – Ненавижу, – выдыхаю я, но он прав. Мне это безумно нравится. Клянусь, прямо сейчас я готова умолять о большем. Просто не понимаю, как до сих пор ещё эта мольба не слетела с моих губ? Как я могла произнести «ненавижу» в момент, когда больше всего хочется сказать «люблю»? – Врешь, – он ласкает меня – медленно, уверенно, не торопясь. Я чувствую, как внутри нарастает волна, горячая, тяжелая, вытесняющая остатки страха. Его большой палец надавливает на клитор в такт моему дыханию, и я забываю, где мы. Забываю о темноте, о тенях, о маньяке. Остается только он. Его руки. Его губы на моей шее. Его шепот. – Расслабься, маленькая. Я здесь. Я держу. – Эзра... – Я знаю. Он ускоряется, и мир перестает существовать. Я сжимаю его плечи, царапаю кожу, и когда волна накрывает, выбивая из легких крик, он заглушает его поцелуем. Я дрожу в его руках, прижатая к стене, и чувствую, как он улыбается в мои губы. – Ну? – спрашивает он, когда я снова могу дышать. – Как ощущения? – У тебя какие-то проблемы с головой, – выдыхаю я. – Клинические. Мне больше не страшно, доволен? – Абсолютно, – говорит он. Улыбается. Широко, довольно, как кот, который только что добрался до сметаны. Убирает руку, застегивает мои джинсы, поправляет свитер. – Мой метод работает. – Твой метод – это сексуальное домогательство в подвале с маньяком. – Не домогательство, а терапия, – он берет меня за руку, переплетает пальцы. – Ты же сама сказала, что тебе меньше страшно. Работает же. Я смотрю на него. На этого невозможного, наглого, безумного человека, который только что довел меня до оргазма в подземелье, где мы ищем убийцу. И не могу сдержать улыбку. – Ты идиот, – говорю я. – Твой идиот, – поправляет он. – Пойдем? Или хочешь еще сеанс терапии? Только скажи, крольчонок, я с удовольствием помогу тебе перебороть все твои страхи по очереди. Надеюсь, их у тебя много. – Пошли уже, – я закатываю глаза, сжимаю его руку. – Но, если мы найдем маньяка, я скажу, что это ты меня сюда затащил. Из чистого садизма. – Договорились, – он подносит мою руку к губам, целует костяшки. – Но сначала я с ним разберусь. Чтобы он не испортил наш следующий сеанс. Мы идем дальше. Его рука в моей, тепло его пальцев, и я почти не боюсь. Или боюсь, но теперь это не важно. Потому что есть кое-что сильнее страха. И это «кое-что» сейчас насвистывает у меня за спиной какую-то дурацкую мелодию. Мы идем дальше. Рука Эзры все еще сжимает мою, и это единственное, что мешает мне развернуться и бежать со всех ног. Страх никуда не делся – он притаился где-то под ребрами, свернулся клубком, ждет своего часа. Но теперь я хотя бы могу дышать. Могу переставлять ноги. Могу не думать о том, что в любой момент из темноты может выпрыгнуть... – Ты слышишь? – шепчет Эзра. – Что? – я замираю. Вслушиваюсь. Тишина. Только мое сердце колотится где-то в ушах, отбивая какой-то дурацкий ритм, который я, кажется, узнаю. Какой-то попсовый трек. Мозг, спасибо за помощь, но сейчас не время. – Шаги, – он останавливается, тянет меня назад, прижимает к стене. – Там. Я смотрю туда, куда он показывает. Коридор уходит в черноту, фонарик выхватывает куски стен, старые трубы, паутину, которая свисает как декорации из фильма ужасов. Очень кинематографично. Сейчас, блин, Оскар мне дадут за лучшую женскую роль в категории «Идиотка, которая поперлась в подвал с маньяком». И вдруг – силуэт. Человек. Я вижу очертания фигуры. Высокий. Широкий в плечах. Он стоит в конце коридора, в том самом месте, где мы видели тень, и не двигается. Просто стоит. Смотрит на нас. Или нет? Я не вижу лица, только темную массу, которая вдруг начинает расти, приближаться... – Бежим, – голос Эзры не терпит возражений. Он подхватывает меня на руки – резко, рывком, я даже не успеваю охнуть. Мои пальцы вцепляются в его куртку, фонарик выскальзывает, падает на пол, луч метается в разные стороны, выхватывая куски кошмара. – Держись, – командует он. Я держусь. Изо всех сил. Мы несемся по коридору, и стены мелькают мимо, размытые, страшные. Я смотрю вперед, туда, где должен быть выход, и краем глаза замечаю что-то на стенах. Красное. Темное. Засохшее. Кровь. Кровь на стенах, на трубах, на полу. Она не течет – она уже впиталась в камень, въелась в него, оставила темные, страшные разводы. Старая. Несвежая. Я смотрю на эти пятна и понимаю, что это не новая жертва. Это Чейз. Его кровь. Та, что осталась после того, как его... Я зажмуриваюсь. Не хочу думать. Не хочу знать. Но картинка уже врезалась в мозг, въелась под веки. Темные пятна на стенах. Следы того, что здесь тащили тело. Волокли его по этому коридору, как мешок с картошкой, а он, может быть, был еще жив, может быть, пытался... – Не смотри, – шепчет Эзра. – Слишком поздно, – выдыхаю я. – Уже все видела. Отлично, просто отлично. Теперь эти пятна будут мне сниться. Спасибо, жизнь, спасибо за новый материал для кошмаров. Мы вылетаем в развилку, и я вижу свет. Фонарики. Две фигуры. Одри. Малек. – Назад! – кричит Эзра, не сбавляя шага. – Там кто-то! Одри бледнеет. Малек хватает ее за руку, тащит за собой. Мы бежим все вместе, Эзра все еще держит меня на руках, и я чувствую, как тяжело он дышит, как напряжены его мышцы. – Он за нами? – выдыхает Одри. – Не знаю, – Эзра оборачивается. – Не оглядывайся. – А если я хочу знать, сожрет нас что-то или мы успеем? – мой голос звучит истерично, но мне плевать. – Потому что, если сожрет, я хотя бы хочу посмотреть в глаза своему убийце! – Агата, замолчи! – рявкает Эзра. Я замолкаю. Потому что он никогда так со мной не разговаривал. И это пугает больше, чем темный коридор. Больше, чем кровь на стенах. Больше, чем силуэт, который там, сзади, возможно, все еще смотрит на нас. Мы вылетаем в главный коридор. Здесь светлее, здесь пахнет не кровью и плесенью, а пылью и сыростью. Здесь безопаснее. Но я не могу перестать думать о том, что там, в темноте, осталось. О темных пятнах на стенах. О силуэте, который смотрел на нас. – Стойте, тихо, – говорит Малек, когда мы добираемся до лестницы. Он прислушивается. Все замолкают. Я задерживаю дыхание, слушаю. Тишина. Только наши сердца колотятся, только ветер гудит где-то наверху. – Никого, – Малек переводит дух. – Кажется, мы оторвались. – Там... – голос срывается. Эзра осторожно ставит меня на пол. Ноги подкашиваются, и я хватаюсь за его руку. Он не отпускает. – Там кровь. На стенах. Старая. Засохшая. – Чейз? – спрашивает Одри. Пристально смотрит на меня. В ее глазах – ужас, который она пытается скрыть. Я буквально съеживаюсь внутри от этого взгляда, чувствуя себя некомфортно. Ну да, не то что пару минут назад. Тогда-то было просто невероятно, бомбически «круто». – Кто ж еще, – я усмехаюсь, хотя смех выходит горьким. – Наш старый знакомый, видимо, прощальный привет оставил. Чтобы мы не забывали, с кем имеем дело. – Агата, – Эзра сжимает мою руку. – Что? – я смотрю на него. – Я не могу не шутить. Потому что, если я не буду шутить, я начну орать. Или плакать. Или то и другое одновременно. А это, знаешь, не очень продуктивно. – Это был Чейз, – тихо говорит Малек. – Я видел такие пятна раньше. В старых отчетах. Их оставляет кровь, она быстро и надолго впитывается в камни. От тела, которое, вероятнее всего, волокли прямо по ним. Я смотрю на него. На его спокойное лицо, на руки, которые не дрожат. И думаю: он стоял рядом с Одри все это время. Если бы он был тем, кого мы ищем, он бы не пошел с нами. Он бы... что? Я не знаю. Не хочу думать. Но мысли лезут сами. – Значит, его тащили здесь, – говорю я. – По этому коридору. Из подвала. К озеру. А мы тут ходим, ищем приключения на одно место. Гениально. Нет, правда гениально! – я почти кричу. – Мы – команда юных детективов, которая полезла в логово маньяка, нашла следы убитого и, возможно, самого убийцу, и чудом сбежала! Это же сценарий для фильма! Только в фильмах герои не ссык... – Агата, – голос Эзры – сталь. – Ладно, ладно, – выдыхаю я. – Молчу. Мы поднимаемся по лестнице, выходим в коридор. Здесь светло, здесь пахнет дешевым освежителем и учебниками. Здесь, кажется, другой мир. Но я знаю, что там, внизу, в темноте, этот мир есть. И он ждет. Малек ведет нас через корпуса, минуя охрану. Он знает, где камеры не работают, где можно пройти незамеченными. Это пугает. Или обнадеживает. Я не знаю. – Вход в ваше общежитие через служебную дверь, – говорит он, когда мы подходим к «Северному сиянию». – Там нет камер. Сейчас редко кто ходит. Я здесь работал, – Малек пожимает плечами. Он будто читает мысли и знает все вопросы, которые крутятся в наших мыслях. – И жил. Долгое время. Эти здания – мой дом. Я смотрю на него. В полумраке его лицо кажется старше, уставшим. Я хочу спросить: что вы видели? Что вы знаете? Почему ушли? Но вместо этого говорю: – Спасибо. Что были с нами. И что не оказались маньяком. Это особенно приятно. Он смотрит на меня. В его глазах – что-то, чего я не могу прочитать. Может, усталость. Может, что-то еще. – Будьте осторожны, – говорит он. – Не ходите туда больше. По крайней мере, не одни. И... – он замолкает, будто раздумывая, стоит ли говорить дальше. – Если увидите что-то странное, не пытайтесь разобраться сами. Зовите на помощь. – Мы поняли, – Эзра кивает. – Спасибо. Малек уходит. Быстро, бесшумно, как тень. Я смотрю ему вслед и думаю: он ли это? Или нет? Может, мы ошибаемся. А может, он просто играет в свою игру. В любом случае, сегодня он нас спас. Или просто умело притворялся. В этой академии уже ничего не понять. – Идем, – Одри тянет меня за руку. – Девочки, наверное, уже с ума сошли. – Если они не сошли с ума, глядя на то, как мы пропадаем в подвале с маньяком, то они святые, – бормочу я. – Я бы уже давно психанула.

***

В комнате тепло и светло. Гирлянда горит, на столе чайник, чашки, моя косметика. Обычная комната. Наша комната. Вики сидит на своей кровати, поджав ноги, и я вижу, как она напряжена, как пальцы сжимают край одеяла. Лэйн стоит у окна, смотрит в темноту, и даже не оборачивается, когда мы входим. – Боже, – выдыхает Вики, когда видит нас. – Где вас носило? Мы уже... – она замолкает, потому что видит наши лица. Мои грязные джинсы. Эзру, который выглядит так, будто только что пробежал марафон. Одри, которая не находит слов. – Что случилось? – Лэйн оборачивается. Ее голос спокойный, но я вижу, как побелели ее пальцы на подоконнике. – Там кто-то был, – говорю я. Сажусь на кровать, потому что ноги больше не держат. – В подвале. Мы видели...силуэт. Человек. В конце коридора. И кровь, – добавляю я. – На стенах. Старая. Чейза. Вики бледнеет. Лэйн замирает. – Вы уверены? – голос Вики дрожит. – Может, это просто... – Это была кровь. Я видела, – смотрю на свои руки, которые все еще трясутся. – Темные пятна. Засохшие. По всему коридору. Там тащили тело. Волокли, как мешок. – Мы бежали, – Эзра садится рядом со мной, берет за руку. Вижу, как Одри цепляется за этот жест. Даже в такой напряжённой обстановке не перестаёт наблюдать, анализировать. Должна ли я чувствовать себя подопытным кроликом? Возможно. Но от того, что Эзра держит меня за руку, становится спокойнее. – Я вынес Агату. Встретили Одри и Малека у развилки. – Он шел с нами, – объясняет Одри. Лэйн приподнимает бровь, ожидая больше подробностей о том, как Малек оказался с нами в одном месте, только вот не получает желаемого. Одри продолжает, будто не заметила замешательство нашей подруги. Но она видела. Готова поспорить, что да. – Все время был со мной. Потом мы встретились. Он помог выбраться. – Вы думаете, это мог быть он? – спрашивает Вики. – Нет, – я качаю головой. – Он был с Одри. Все время. Когда мы увидели силуэт, он был здесь. Не там. – Значит, не он, – Вики выдыхает. – Или не только он, – тихо говорит Лэйн. Все замолкают. Я смотрю на нее, на ее спокойное лицо, на пустые глаза. И думаю: она права. Может, это не Малек. А может, это кто-то другой. Или их несколько. Или он знал, что там будет, и специально ушел с Одри, чтобы... – Хватит, – голос Эзры звучит твердо. – Мы не знаем. Не можем знать. Но сейчас – мы здесь. Мы в безопасности. И никто из нас не пострадал. – Кроме Чейза, – киваю я. – Которого уже не вернуть. Которого тащили по этому коридору, пока мы сидели в тепле и уюте. Который... – Агата, – Эзра сжимает мою руку. – Ладно, ладно. – Я выдыхаю. – Просто... я не могу перестать думать об этом. О том, что мы нашли его следы. О том, что он там был. Что, возможно, он там есть. И что в следующий раз... – Не будет следующего раза, – Вики встает, подходит ко мне. – Мы больше туда не пойдем. – Пойдем, – Лэйн поворачивается к нам. – Но не одни. И не без подготовки. – Ты с ума сошла? – я смотрю на нее. – Там маньяк! Кровь! Силуэт! – Именно поэтому, – ее голос спокоен, как лед. – Мы должны знать. Должны понять, кто это. Иначе он будет делать это снова. И снова. И следующая жертва может быть не Чейзом. Я молчу. Потому что она права. Потому что я знаю, что она права. Потому что если мы сейчас испугаемся и спрячемся, то никогда не узнаем правду. А правда – это единственное, что может нас спасти. – Ладно, – выдыхаю я. – Но в следующий раз я беру с собой что-нибудь потяжелее фонарика. И Эзру. И, возможно, запасные штаны. – Агата! – Одри не выдерживает, улыбается. – Что? Я серьезно! Если я еще раз увижу силуэт в темноте, я хочу иметь возможность хотя бы закидать его тяжелыми предметами. Мы сидим впятером, пьем чай, и я чувствую, как страх отступает. Не уходит – он всегда будет здесь, в подвале, в темноте, на стенах с кровью. Но здесь, в этом маленьком круге света, мы вместе. И это пока все, что у нас есть. Эзра обнимает меня за плечи, и я прислоняюсь к нему, чувствуя, как его рука гладит мои волосы. – С тобой все в порядке? – шепчет он. – Не знаю, – честно отвечаю я. – Я только что видела следы убитого человека и, возможно, самого убийцу. Я в порядке. Абсолютно. Дайте мне еще чаю и, может быть, я поверю в это сама. Он целует меня в висок. А я смотрю на свои руки, которые больше не трясутся, и думаю о том, что завтра мы проснемся, пойдем на пары, будем улыбаться и делать вид, что ничего не случилось. Но что-то случилось. Что-то изменилось. И мы больше никогда не будем прежними.

POV Вики

Иду по коридору и чувствую, как внутри закипает раздражение. Лэйн прислала сообщение: «Срочно приди в комнату». Без объяснений. Без «пожалуйста». Без всего. Просто «срочно». Как будто у меня нет дел. Как будто я не должна быть сейчас в библиотеке, где меня ждет Одри с какими-то статьями по криминальной психологии, которые она обещала показать. Как будто у меня вообще есть время на эту самодеятельную детективщину. Но я иду. Потому что Лэйн не стала бы просить просто так. Потому что в последнее время все «срочно» в этой академии означают что-то, что может быть связано с маньяком, который убил Чейза. Потому что я, видимо, дура, которая до сих пор не научилась говорить «нет». Вхожу в комнату, открываю дверь. Замираю. Люцифер. Он сидит на моей кровати. На моей. Кровати. С видом человека, который имеет на это полное право. Одна нога закинута на другую, руки раскинуты по одеялу, на лице – та самая наглая, самодовольная ухмылка, от которой хочется то ли ударить, то ли... Я перевожу взгляд дальше. И понимаю, что мои глаза, кажется, сейчас выпадут из орбит. На общем столе – торт. Мой любимый. Тот самый, с шоколадной крошкой и малиновым кремом, который продается только в одной кондитерской в городе. За два часа езды от академии. Рядом – две бутылки вина. Дорогого. Такое я видела только в кабинете матери, и она его пила по самым большим праздникам. Фрукты. Сырная тарелка. Виноград. Шоколадные конфеты в золотистых обертках. Свечи. Свечи, мать вашу! Маленькие, в стеклянных подсвечниках, которые отбрасывают на стол теплый, золотистый свет. Комната пахнет корицей и шоколадом. И еще чем-то, от чего у меня внутри все переворачивается. Я смотрю на это. Потом на Люцифера. Потом снова на стол. – Ты... – голос меня не слушается. – Это... – Твой любимый торт, – он кивает, как будто это очевидно. – И вино. И все остальное. Лэйн помогла с организацией. – Лэйн? – я тупо моргаю. – Она специально меня вызвала, чтобы... – Чтобы ты пришла и увидела сюрприз, – он встает с кровати, поправляет рубашку. На нем сегодня что-то непривычно приличное – темная рубашка с закатанными рукавами, открывающими татуировки на предплечьях, черные брюки. Выглядит так, будто собрался на свидание. Или на собственную казнь. Я все еще стою на пороге. Не могу войти. Не могу оторвать взгляд от стола, от свечей, от него. – Ты с ума сошел, – выдыхаю я наконец. – Возможно, – он пожимает плечами с видом человека, который давно смирился с этим фактом. – Но ты все еще стоишь на пороге. И твое лицо... – он усмехается, – я запомню его навсегда. Ты похожа на рыбу, которую только что вытащили из воды. – Заткнись, – говорю я, но голос звучит как-то жалко. – Это... зачем? – А ты как думаешь? – он подходит ближе. Я чувствую запах его парфюма – древесный, горький, с нотками табака. – Ужин. Свечи. Вино. Торт. Что это напоминает? – Поминки? – выдавливаю я. Он смеется. Громко, искренне, запрокидывая голову. – Только ты, Уокер, могла назвать романтический ужин поминками. – Я не говорила, что это романтический ужин. – А что же это, по-твоему? – Я... – я смотрю на стол, на свечи, на вино. – Я не знаю. Он делает шаг ко мне. Я не отступаю. Только потому, что за спиной дверь и отступать некуда. Только поэтому. – Заходи уже, – он берет меня за руку и тянет в комнату. – А то вся академия решит, что у нас тут что-то не то. – У нас тут что-то не то, – бормочу я, но послушно захожу. Он закрывает дверь. Я слышу, как щелкает замок, и сердце пропускает удар. – Зачем ты запер дверь? – Чтобы никто не ворвался и не помешал нашему скромному свиданию, – он пожимает плечами. – Агата с Лэйн. Одри в библиотеке. У нас есть пара часов. – Пара часов на что? – На ужин, Уокер. На что еще? Он подходит к столу, отодвигает стул. Мой стул. Тот, на котором я всегда сижу. Жестом приглашает сесть. Я смотрю на него. На этого невозможного, наглого, безумного человека, который каким-то чудом достал мой любимый торт из кондитерской за два часа езды, который уговорил Лэйн выманить меня из комнаты, который сидит сейчас за моим столом, как будто это самое нормальное в мире. – Ты псих, – говорю я, садясь. – Я уже слышал, – он садится напротив, берет бутылку вина. – Красное, сухое. Кажется, ты такое любишь. – Откуда ты... – начинаю я и замолкаю. – Я много чего о тебе знаю, Уокер, – он откупоривает бутылку. – Твое любимое вино. Твой любимый торт. Что ты не ешь клубнику. Что ты ненавидишь, когда кто-то трогает твои вещи. Что ты спишь на правом боку. Что... – Хватит, – перебиваю я. – Это...жутко. – Это внимательность, – он наливает вино в бокалы. – Твоя мать считает, что ты любишь белое. Я знаю, что это не так. Ты пьешь красное, потому что белое напоминает тебе о том, как она заставляла тебя пить его на официальных приемах, когда тебе было шестнадцать. – Как ты узнал? – мой голос звучит тихо. Я смотрю на него. Внутри все переворачивается, плавится, застывает. Я не знаю, что чувствую. Злость? Смущение? Благодарность? – Наблюдал, – он поднимает свой бокал. – Долго. Внимательно. Ты думаешь, я просто так бесил тебя на всех парах? Думаешь, мне было весело? Нет, это конечно тоже, – он усмехается. – Но не только. Я хотел понять, какая ты. Настоящая. Без всей этой... – он обводит рукой пространство, – ледяной короны. Без маски. Просто Вики. Я молчу. Беру бокал. Вино пахнет терпко, сладко, немного горько. – За что мы пьем? – спрашиваю я. – За то, чтобы у тебя больше не было причин прятаться, – он смотрит на меня, и в его глазах нет насмешки. Впервые. Серьезный. Спокойный. Настоящий. – За то, чтобы ты позволила себе быть собой. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас. Я смотрю на него долгим взглядом. Потом подношу бокал к губам. Вино обжигает, оставляет терпкое послевкусие. – Ты всегда такой? – спрашиваю я, когда ставлю бокал на стол. – Какой? – Такой... – я ищу слово. – Невыносимый. Самодовольный. Но при этом... делаешь что-то, что... – я замолкаю, потому что не знаю, как сказать. – Что заставляет тебя краснеть? – заканчивает он за меня. – Я не краснею. – Краснеешь, – он отрезает кусок торта, кладет на тарелку. – Прямо сейчас. Я чувствую, как щеки горят, и ненавижу себя за это. Ненавижу его за то, что он это видит. Ненавижу то, что он вообще здесь. Ненавижу то, что... – Ешь, – он пододвигает ко мне тарелку. – Ты любишь этот торт. Я специально ездил за ним. – Ты ездил? – я смотрю на него. – Сам? – А кто? – он пожимает плечами. – Посылать кого-то? Это личное. Я беру вилку. Отламываю кусочек. Шоколад тает на языке, малина взрывается кислинкой, и я закрываю глаза, чтобы не показывать, как мне хорошо. – Ну? – слышу его голос. – Нормально, – говорю я, не открывая глаз. – Врешь. – Вру, – открываю глаза. – Это лучший торт в моей жизни. Доволен? – Еще как, – говорит он. Он улыбается. Не той наглой ухмылкой, а по-настоящему. Тепло. И от этой улыбки у меня внутри все переворачивается. – А теперь рассказывай. – О чем? – О чем хочешь. О том, как прошел день. О том, что тебя бесит. О том, что ты чувствуешь. – Он откидывается на спинку стула, берет свой бокал. – Я хочу услышать твой голос. Не тот, которым ты говоришь с преподавателями или с матерью. А просто... твой. – Мой голос, – повторяю я. А потом резко замолкаю. Не знаю, что сказать. Не знаю, как говорить без маски. Не знаю, можно ли ему доверять. – Ты боишься, – говорит он. Не спрашивает. Утверждает. – Боишься. И это нормально. Я бы тоже боялся на твоем месте. Но знаешь что, Уокер? Я никуда не денусь, – он смотрит на меня. В его глазах – обещание. – Можешь злиться, можешь кричать, можешь молчать. Я все равно буду здесь. Потому что ты... – он замолкает, будто подбирая слова. – Потому что ты стоишь того. Я смотрю на него. На этого человека, который бесил меня три года, который выводил из себя каждую пятницу, который спас меня от Ости, который привез торт из кондитерской за два часа езды, который сейчас сидит напротив и смотрит так, будто я – единственное, что имеет значение. – Ты невозможный, – говорю я. – Знаю. – Я все еще тебя ненавижу. – Врешь. – Вру, – выдыхаю я. И делаю глоток вина. Он смеется. И я чувствую, как лед внутри начинает таять. Вино теплое, терпкое, оно оставляет на языке привкус малины и чего-то еще, что я не могу назвать. Или не хочу. Люцифер разливает второй бокал, третий. Я считаю, но сбиваюсь, потому что он смотрит на меня, и в его взгляде – что-то, от чего хочется пить больше. Или меньше. Или вообще не останавливаться. – Ты никогда не рассказывал о себе, – слова вырываются раньше, чем я успеваю их обдумать. Я смотрю на вино в бокале, кружу, смотрю, как оно стекает по стеклу. – О своем прошлом. О детстве. – Действительно хочешь знать? – его голос тихий, без обычной насмешки. Я чувствую, как он смотрит на меня, но не поднимаю глаз. – Ты знаешь моего отца, – говорит он наконец. – Маршалл Аллен. Влиятельный. Богатый. Опасный. Он никогда не хотел сына. Он хотел продолжение себя. Инструмент. – В голосе Люцифера появляется что-то, чего я раньше не слышала. Горечь? – С детства меня учили, что эмоции – слабость. Что проигрывать нельзя. Что единственное, что имеет значение – победа. Любой ценой. Я поднимаю глаза. Он смотрит в окно, в темноту, и его лицо кажется чужим. Не тем, к которому я привыкла. – Я думал, что это нормально, – продолжает он. – Думал, что так у всех. Пока не понял, что у других есть что-то еще. Что они могут быть собой. Могут... любить. Я вот не умел. Не знал как. А потом... – он замолкает. Поворачивается ко мне. В его глазах – что-то, что заставляет мое сердце биться быстрее. – Потом я увидел тебя. Ледяную королеву, которая на всех смотрит с высоты, но я знал, внутри есть что-то другое. Что-то, что она прячет. Что-то, что я хотел увидеть. – Ты хотел меня сломать, – говорю я. – Я хотел, чтобы ты перестала прятаться, – поправляет он. – Чтобы ты позволила себе быть живой, – он замолкает, встает из-за стола. Я смотрю на него. Он подходит ко мне, останавливается рядом. Смотрит сверху вниз, и я чувствую, как внутри все замирает. – Иди ко мне, – говорит он тихо. – Что? – я не понимаю. Или делаю вид, что не понимаю. Он наклоняется, подхватывает меня на руки. Легко, как пушинку. Я не сопротивляюсь. Мое тело само льнет к нему, руки обхватывают шею, и я чувствую его запах, его тепло, его дыхание на своей коже. Люцифер садится на кровать, усаживая меня к себе на колени. Мои ноги свешиваются сбоку, юбка задирается, но мне плевать. Я сижу на нем, чувствую его бедра, его руки на своей талии. И не хочу, чтобы это заканчивалось. – Все еще ненавидишь меня? – шепчет он. Я молчу. Смотрю в его глаза – темные, глубокие, с красноватыми искрами, которые я видела только на рассвете у озера. В них нет насмешки. Нет наглой уверенности. Есть что-то, от чего у меня перехватывает дыхание. – Поцелуй я заслужил? – спрашивает он, и в его голосе – неуверенность. Люцифер Аллен, который никогда ни в чем не сомневается, сейчас смотрит на меня и ждет. Ждет, что я скажу. Я изучаю его лицо. Острые скулы, твердая линия челюсти, темные брови, приоткрытые губы. И глаза. Его глаза, которые сейчас не отпускают меня, держат, не дают дышать. – Да, – выдыхаю я. Он не двигается. Ждет. И я понимаю, что первый шаг – за мной. Я наклоняюсь. Медленно, давая себе время передумать. Но не передумываю. Мои губы касаются его – сначала легко, пробуя. Он не отвечает, просто принимает, позволяет мне вести. Я целую его уголок рта, потом другой, потом скольжу по нижней губе, и чувствую, как он выдыхает, как напрягаются его руки на моей талии. – Вики, – шепчет он, и в этом шепоте – все. Желание, терпение, которое вот-вот лопнет. Я целую его по-настоящему. Прижимаюсь, углубляю поцелуй, и он отвечает – жадно, голодно, как будто ждал этого вечность. Его руки сжимаются, притягивают меня ближе, и я чувствую, как что-то твердое упирается мне в бедро, как тяжело он дышит. Его язык проникает в мой рот, и я отвечаю, вплетаю пальцы в его волосы, тяну, заставляю запрокинуть голову. Он стонет – низко, хрипло, и этот звук отдается во мне, разжигает что-то внизу живота, заставляет тереться о него в поисках трения. – Вики, – шепчет он, отрываясь от моих губ. – Если ты продолжишь... – Что? – я целую его в уголок рта, в скулу, в шею, туда, где бьется пульс. – Что ты сделаешь? Он сжимает меня так сильно, что я пищу, переворачивает, укладывает на кровать. Я смотрю на него снизу вверх – его волосы растрепаны, губы припухли от поцелуев, глаза горят. Он садится, берет мои ноги, кладет их себе на колени. Я чувствую, как его пальцы расстегивают ремешок моих босоножек, снимают их, ставят на пол. Потом – руки на моих ступнях, теплые, уверенные. – Что ты делаешь? – шепчу я. – Массаж, – он усмехается, но в его голосе нет насмешки. – Ты ходишь на каблуках весь день. Ноги должны отдыхать. Он давит на подушечки стоп, и я выгибаюсь. Это не больно. Это... боже. Его пальцы находят нужные точки, разминают, и я чувствую, как напряжение уходит, растекается теплом по ногам, выше, к животу, к груди. – Ты всегда так делаешь? – выдыхаю я. – Неожиданности. Сюрпризы, – я смотрю на него. – Торт. Вино. Теперь массаж. – Только для тебя, – он проводит большим пальцем по своду стопы, и я зажмуриваюсь. – Ты заслуживаешь, чтобы тебя баловали. – Не привыкла, – честно говорю я. – Знаю, – его голос становится тише. – Поэтому буду делать это чаще. Я открываю глаза. Он смотрит на меня, и в его взгляде – нежность. Та самая, которую я видела мельком, когда думала, что мне показалось. Она здесь. Настоящая. – Почему я? – спрашиваю, до конца не понимая, какой ответ хочу в итоге услышать. – Почему не кто-то другой? Не та, кто будет... проще? – Потому что я люблю сложности, – он усмехается. – Потому что ты – единственная, кто не боится меня. Не хочет ничего. Не пытается понравиться. Ты просто... есть. Настоящая. Живая. И я, кажется, пропал. Он говорит это так просто, как будто констатирует факт. А я лежу на своей кровати, с ногами на его коленях, и чувствую, как внутри что-то рушится. Стены. Те самые, которые я строила годами. Они падают, оставляя меня беззащитной, открытой. Границы, которые я старательно проводила жирной линией между нами, стёрлись окончательно и бесповоротно. Это не он пропал…а я. – Люцифер, – шепчу я. – Ммм? – Я... – начинаю и замолкаю. Не могу. Слова застревают в горле. Он не торопит. Просто массирует мои ступни, потом поднимается выше, к щиколоткам, к икрам. Его руки скользят по моим ногам, и я чувствую, как кровь приливает к щекам, к шее, к груди. – Ты покраснела, – замечает он. – Ты всегда краснеешь, когда я до тебя дотрагиваюсь. – Неправда. Это всё от вина. – Правда, – его пальцы поднимаются выше, к коленям, и я вздрагиваю. – Я считал. В тот раз, в кабинете, когда коснулся тебя... ты покраснела через три секунды. Я все считаю, когда дело касается тебя, – он наклоняется, целует мое колено, и у меня перехватывает дыхание. – Как часто вздыхаешь, когда думаешь, что не вижу. Как долго смотришь, когда отворачиваюсь. Сколько раз хотела меня ударить и поцеловать одновременно. – Люцифер... – Что? – он смотрит на меня снизу вверх, и в его глазах – вызов. – Скажешь, что я неправ? Я молчу. Потому что он прав. Потому что он всегда прав. Потому что сейчас, лежа на этой кровати, с его руками на моих ногах, с его взглядом, который проникает под кожу, я не могу врать. Даже себе. – Я все еще тебя ненавижу. – Врешь. – Да, – выдыхаю я. И тяну его на себя. Он смеется – коротко, хрипло – и накрывает меня своим телом. Его руки – на моей талии, на спине, в волосах. Его губы – на моих губах, на шее, на ключице. Я чувствую, как его дыхание сбивается, как напряжены мышцы под рубашкой, как он сдерживается, чтобы не... – Вики, – шепчет он, уткнувшись в мою шею. – Если ты не хочешь... – Я хочу, – перебиваю я. – Хочу. Просто... не знаю, как. Он поднимает голову, смотрит на меня. В его глазах – удивление. И нежность. Столько нежности, что у меня перехватывает дыхание. – Мы никуда не спешим, – говорит он. – У нас есть время. Я никуда не уйду. Он целует меня снова. Медленно, глубоко, и я чувствую, как внутри разливается тепло. Не то жаркое, обжигающее, которое было раньше. А другое. Спокойное. Надежное. Я обнимаю его, прижимаюсь ближе, чувствую, как его руки обхватывают меня, как он утыкается носом в мои волосы. – Ты пахнешь цветами, – шепчет он. – Это шампунь. – Нет. Это ты. Я улыбаюсь в его плечо. Впервые за долгое время – по-настоящему. И чувствую, как он улыбается в ответ. – Знаешь, Уокер, – говорит он тихо. – Я думал, ты меня убьешь, когда увидишь торт. – Еще не вечер, – отвечаю я. Он смеется, прижимает меня крепче. И мы лежим так, в тишине, в тепле, в полумраке, и я не хочу, чтобы это заканчивалось. Никогда.