Во всем кроме имени

— Дом, милый дом, — пробормотала Падме, смывая с лица тяжелый слой грима в ведро с водой. Она провела влажными пальцами по волосам, которые, наконец, были распущены и больше не стянуты в вычурные, зачастую громоздкие и утомительные головные уборы. Было уже далеко за полночь, когда она добралась до покоев, и, измученная до предела, больше всего хотела просто упасть в постель. Но и это желание оказалось несбыточным: работа королевы никогда не заканчивалась. Даже с поддержкой служанок и двойников она могла лишь частично переложить груз обязанностей. Последние полгода она провела в путешествиях по планете. Этот опыт стал для неё одновременно и самым вдохновляющим, и самым разочаровывающим в жизни — даже с учётом вечных споров с доблестным Квай-Гоном Джинном о её безопасности. Вздохнув, Падме взглянула в зеркало, и воспоминание о павшем герое невольно вызвало в памяти ещё двоих. Она подумала о том, как сейчас поживают юный Эни и Оби-Ван. Но даже это любимое размышление пришлось отложить — долг неизменно брал верх над её личными желаниями. Планета пребывала в разрухе. Нет, поправила себя Падме, не вся планета — но города оказались в беспорядке, а многие сельские районы страдали не меньше. Народ же был в полном упадке. Пережитая оккупация оставила глубокие раны — психологические травмы, посттравматический стресс, что дало простор для мошенников и аферистов. Путешествуя по миру, Падме чувствовала с народом особую, неразрывную связь. Никогда прежде она не ощущала столь всепоглощающего чувства ответственности и горечи — бродя среди беженцев, посещая лагеря, беседуя с людьми, спрашивая, что им необходимо, пытаясь определить, какие города и области пострадали сильнее всего. Фруктовые сады и пшеничные поля оказались уничтожены; земля изрезана и перевёрнута, чтобы служить фундаментом для заводов по производству дроидов, — нынешний урожай стал пустой насмешкой. Продовольствие можно было импортировать, но главные статьи их экспорта — зерно и вино… виноградники! Падме содрогнулась при мысли о том, что лучшие плантации планеты опустошены, а дубовые бочки, выдерживавшие вино столетиями, варварски перевёрнуты и разбиты. Их виноделие фактически сводилось к нулю. Последние отчёты ясно показывали: экспортная стоимость продукции стремительно падала. Плазменные хранилища были разграблены подчистую; каждый источник природного газа, что сочился из болот, и редкие растения из лесов — всё было собрано и увезено в неизвестном направлении. Три важнейшие отрасли дохода оказались уничтожены или конфискованы. Искусство, архитектура и культурное наследие — всё, что не погибло, требовало восстановления. Но вдохновение художника неотделимо от душевного состояния, а народ всё ещё пребывал в скорби по пережитой катастрофе. Падме устало потерла лоб. Ближайшие годы будут мучительно тяжёлыми — пока настоящее не станет прошлым, а боль не превратится в воспоминание. Она размышляла, как запустить этот процесс: какие реформы внедрить, какие инициативы предложить, чтобы поднять народ и заставить его снова двигаться вперёд. Сев за стол, она включила датапад и попыталась выработать идеи. В качестве символа, в качестве доказательства жизненной силы нации, ей хотелось вновь найти хотя бы одного выжившего. Медийный резонанс, поднявшийся после того, как Оби-Ван нашёл пострадавшую, был феноменальным: народ встречал её с аплодисментами, следил за её выздоровлением, и это дарило людям надежду. Падме сама видела, как лица сограждан озарила волна облегчения. Но радость быстро угасла, когда были обнародованы реальные цифры — и масштаб трагедии предстал во всей полноте. В дверь раздался осторожный стук, прежде чем вошёл Сио Биббл. Видимо, и он задержался за работой. Это было её единственное сожаление о прошедших путешествиях: невероятно трудно вести дела, когда каждое утро ты в новом городе или посёлке. Общение с людьми, каким бы ценным оно ни было, часто затягивалось дольше, чем позволял график, и отвлекало её от заседаний в консультативном совете. Подняв взгляд на своего верного советника, Падме устало улыбнулась: — Пожалуйста, скажи, что пришёл сообщить хорошие новости. Его улыбка оказалась такой же усталой, как и у неё. — Только наполовину, — печально сказал он, шагнув вглубь комнаты и опускаясь в кресло. — Я становлюсь слишком стар для всего этого, — пробормотал Сио. — Старикам нужен сон. — Это говорит бывший профессор, который любил ночи напролёт спорить со студентами о философии, — кисло заметила Падме, отрываясь от планшета. Она снова провела пальцами по распущенным волосам и тяжело вздохнула. — Полагаю, у тебя наконец есть весточка с Корусанта? — Да, — кивнул её советник. — Палпатин произнёс прекрасные речи; он и впрямь блистательный оратор, Ваше Величество. Ему удалось заручиться достаточной поддержкой Сената, чтобы направить сюда комитет по оказанию помощи. Думаю, через несколько недель они прибудут с продовольствием и другими припасами. — Он потёр подбородок. — Ну и, конечно, вместе с законопроектом. Но, к чести сказать, некоторые сенаторы проявили неожиданную щедрость. — Да, — протянула Падме, потягиваясь. — Альдераан всего несколько дней назад отправил в наше казначейство пустой чек. Я связалась с Органасом, и он сказал: если мы предоставим подробный отчёт о расходах, то сможем использовать деньги по своему усмотрению. Думаю, стоит вложить их в возведение мемориала здесь, в Тиде. Архитекторы и без того страдают от обмана на каждом шагу, а если мы сами профинансируем этот проект — а не какая-нибудь инопланетная корпорация, жаждущая наживы, — то сможем вернуть эти средства обратно в экономику. — Звучит мудро, — согласился Сио. — Площадь или внутренний двор… что-то монументальное. — Что-то, что будет встречать каждого, кто въезжает в город, — добавила Падме. — К слову о строительстве… возможно, нам придётся задуматься и о полноценном космопорте, — заметил он. — Учитывая объёмы поставок, которые направит Сенат, и растущий поток мигрантов, ищущих работу среди развалин, ангар Королевских сил безопасности уже переполнен. Падме простонала: — Ещё одна забота… — Босс Насс тоже настаивает на встрече. Говорит, у него есть отличная идея, которая укрепит союз людей и гунганов, создаст новые рабочие места и станет символом возрождения. Но в подробности он пока не вдаётся. Падме кивнула. Она встречалась с вождём гунганов уже не раз и знала: за его грубоватым, а порой и откровенно резким нравом скрывался острый ум и неожиданные идеи. Сио же терпеть его не мог, и каждый раз при совместных встречах дело неизменно доходило до споров о приличиях. Падме решила: в этот раз встречу следует провести лично. Никакие служанки здесь не подойдут. — А теперь плохие новости, — мрачно произнёс Сио, и лицо его порозовело от негодования. — Дай угадаю: суд над Нутом Ганреем? — Прошло уже полгода, а теперь его откладывают ещё на полгода! Суды не просто тянут время — они окончательно зашли в тупик! Их оправдания нелепы: они заявляют, будто не удалось найти свидетелей-джедаев! Мы уже сообщили им о смерти Квай-Гона Джинна, но Храм, по их словам, всё равно препятствует началу процесса! И это ещё не всё: они ссылаются то на нарушение надлежащей процедуры, то на якобы ущемлённые права Ганрея при аресте! Это возмутительно, Ваше Величество! Недопустимо! Недопустимо! Падме нахмурилась, почувствовав, что её заботы вот-вот станут ещё тяжелее. — Неужели они имеют в виду не только Мастера Джинна, но и Рыцаря Кеноби? — медленно спросила она. Сио замолчал; вопрос заставил его задуматься. — Возможно, — проговорил он, потирая седую бороду, — но они также знают, что молодой Кеноби теперь гражданин Набу. Или, по крайней мере, должны знать. Я могу переслать им эту информацию, но всё это пустая уловка. Они лишь тянут время, откладывая неизбежное. — В будущем это может обернуться куда более серьёзной проблемой, — прошептала Падме, когда в её голове мелькнула тревожная мысль. — Проблемой? Почему? — Они могут попытаться дискредитировать его в ходе суда. — Но зачем им это? — Потому что он больше не джедай, — тихо сказала Падме, скрестив ноги в кресле. — И какое это имеет отношение? Падме подняла взгляд. — Сколько джедаев, по-твоему, покинули Орден? — Сио пожал плечами, и она продолжила: — Я не знаю всех деталей, но боюсь, что они используют этот факт, чтобы выставить Рыцаря Кеноби некомпетентным свидетелем и не принимать его слова всерьёз. — Это возмутительно! Я читал его отчёты. Никто не сможет… — Могу лишь надеяться, что ты прав, — сказала Падме, потирая виски. — Ох, надеюсь, ты прав. Сио слегка нахмурился, глядя на свою королеву, затем медленно поднялся со стула. — Уже поздно, Ваше Величество, — мягко сказал он. — Я отменю ваши первые три встречи утром. Это даст вам несколько лишних часов сна. А после соберу консультативный комитет, и мы займёмся более продуктивными делами. Падме подняла взгляд и слабо улыбнулась. — Спасибо, Сио. — Ваше Величество, должен признаться, я не одобрял мысль о том, чтобы столь юная девушка заняла трон, — признался он, протягивая руку, чтобы помочь ей подняться. — Лидерство такого уровня требует опыта, зрелости и мудрости. Но вы снова и снова меня поражаете. Я чувствую себя молодым рядом с вами. Так что, думаю, будет справедливо сделать всё возможное, чтобы вы жили и удивляли меня ещё больше. А Панака, уж будьте уверены, оторвёт мне голову, если я позволю вам умереть от недосыпа. Улыбка Падме стала шире, и она приняла его руку. Но спать допоздна ей не доведётся. Её ждала встреча с Шамде Орли. — Аре-е-енда! Шамде моргнула, когда к ней подбежал сгорбленный старик, размахивая рукой прямо перед лицом. — Плата была два дня назад! Плати или убирайся! Социальный работник опешила. — …Прошу прощения? — медленно произнесла она. Лысый мужчина поднял взгляд поверх сгорбленных плеч и прищурился. — О… — пробормотал он. — Ты не она. Мне до тебя дела нет, если ты не жилец. Проваливай. Он развернулся и зашаркал обратно по узкому коридору, откуда пришёл. Шамде уже была на полпути к нужному этажу, когда услышала, как двери снова хлопнули, и старик вновь затопал по коридору, выкрикивая: — Реееент! Наконец, она добралась до нужной двери и уже собиралась вежливо постучать, как та распахнулась. — Входи, Шамде! — радостно воскликнул маленький Энакин, жестом приглашая её. — Ух ты! Это и правда ты! Я и не думал, что получится! — Получится… что именно? — сдержанно спросила она. — Та штука с подписью Силы, которой меня научил Оби-Ван! — возбуждённо объяснил мальчик. — Он сказал, что у каждого есть своя уникальная подпись в Силе, и что со временем я смогу узнавать людей ещё до того, как они войдут. Он показал, как это делать, но мне было не на ком тренироваться: к нам почти никто не заходит, потому что все друзья Оби-Вана заняты на работе, а дети из школы говорят, что я живу в какой-то дыре. Это правда, но мне не нравится, как они это говорят, поэтому я их не звал. Энакин широко улыбнулся и заговорил быстрее: — А потом я отрабатывал одно из ката, которое Оби-Ван показал утром, и услышал, как старик Джафан снова орёт про арендную плату какой-то женщине внизу. Но это было не похоже на неё. И тут я подумал — на кого это похоже? И вдруг понял: это ты! Вот это было настоящее волшебство! Это было совершенно бессмысленно, но за последние полгода Шамде уже успела усвоить: учения джедаев пролетали мимо её сознания, не оставляя следа. Она осторожно опустилась за стол, почтительно оглядев заваленные им книги, планшеты и схемы… Похоже, это были чертежи космических кораблей — если только Шамде правильно узнала их конструкцию. Рядом стояла полупустая тарелка с едой — явно не приготовленной самим Оби-Ваном, судя по запаху, — и чашка с синей жидкостью. — Как тебе удаётся всё это откладывать в долгий ящик и при этом спокойно спать по ночам? — спросила она, пытаясь представить себе его вечера. — О, большую часть я убираю к ужину, — отмахнулся Энакин. — Школьные задания бросаю в сумку, остальное — в шкаф или в угол. Нам, по правде говоря, много места не нужно. После медитации человек спит очень тихо, — добавил Оби-Ван, — и вообще мы почти не занимаем пространства. Это вроде как волшебство, правда. Ведь каждую ночь, когда он возвращается, Оби-Ван спит рядом со мной, и это лучше, чем когда я спал один — по дороге на Корусант или сюда. Тогда меня мучили самые ужасные кошмары… но они исчезли, как только Оби-Ван оказался рядом. Интересно, не Сила ли это действует через него… хотя я пока не знаю, как спросить. Опять эта тень нависала над ней. Но хотя бы стало ясно: Энакин уже неплохо освоился. Шамде этого и ожидала — дети всегда восстанавливаются быстрее взрослых. Она скользнула взглядом по разбросанным на столе схемам. — Ну а как у тебя дела с учёбой? — О, дело не в ней, — пожал плечами Энакин. — В школе всё нормально. Но некоторые дети… глупые и злые. Они издеваются из-за того, что мы здесь живём, и из-за того, что я был рабом. Я стараюсь не обращать на них внимания, понимаю, что они просто глупы. Если я веду себя сдержанно, то не попадаю в неприятности. Это похоже на работу у Уотто: держишься в тени, а когда нельзя, делаешь вид, что не боишься. Никогда бы не подумал, что рабский опыт хоть когда-нибудь пригодится. Шамде не знала, как именно к этому относиться, но, возможно, Энакин просто использовал прошлое, чтобы адаптироваться к новому. После того как его выкупили и он вместе с джедаями спас Набу, некоторая доля эгоизма была естественна. Наверное, как и прочие мальчишки, он со временем это перерастёт. Она кивнула на чертежи. — А это что? — О, это Оби-Ван, — лицо Энакина озарилось. — Я же рассказывал, да? Он — мой проект. Я собираюсь сделать из него лучшего старшего брата на свете. Проблема в том, что он совсем не похож ни на кого, кого я знал на Татуине. Его лицо почти не меняется… словно экран, который всё время выключен. Вот я и провожу диагностику. — Диагностику? — переспросила она, не скрывая любопытства. — Разве не очевидно? — удивился Энакин. — Сначала нужно понять, как он работает, только тогда можно искать неисправности. Мне понадобилось время, но я думаю, он чем-то похож на консульский корабль, о котором мы недавно учили. Такие корабли утилитарны, как джедаи: перевозят и сопровождают дипломатов, как джедаи; у них огромные и сложные двигатели, как Сила; а спальные места удобные, чтобы спать и прижиматься — прямо как Оби-Ван. Я пробую вообразить его в виде этого консульского корабля. Ах, будь здесь её кузен Рик — Шамде легко представила бы его реакцию на подобное сравнение. — Видишь ли, я думаю, Квай-Гон — это что-то вроде навигационного компьютера. Почти всё, что делает Оби-Ван, похоже, идёт от воспоминаний о нём или от его уроков. Двигатели — это, наверное, сами джедаи, они поддерживают его движение. А может, это просто ускорители… я ещё не решил. — Он нахмурился, глядя на схему, потом поднял глаза. — Это самая сложная задача, с какой я когда-либо сталкивался. Построить под с нуля было трудно, но тут… — Он явно хотел добавить ещё что-то, но вдруг глаза его расширились. Резко вскочив, Энакин схватил все чертежи, скомкал их в портфель и со всего размаха зашвырнул его в угол. Снизу донёсся приглушённый голос старика Джафана: — Рееееент! Пять минут спустя дверь отворилась, и в крошечную однокомнатную квартиру вошёл измотанный Оби-Ван. — Что ж, это обещает быть любопытным, — заметил он, скользнув взглядом по Шамде, устроившейся за теперь уже куда более просторным столом, и по Энакину, который упорно избегал смотреть на учителя, пока тот убирал тарелку и небрежно бросал её в раковину. — Осмелюсь спросить, что тебя так взволновало? Когда-нибудь, подумала Шамде, настанет день, и её взгляд на молодого Оби-Вана Кеноби не будет автоматически складываться в то самое уравнение. То, что выглядело так: Шамде — 15 лет — муж + Оби-Ван Кеноби = горячая фантазия о свидании. Когда-нибудь. Но, увы, не сегодня. — Н-ничего! — слишком поспешно и чересчур громко воскликнул Энакин. Шамде не удержалась от смеха и решила выручить бедного мальчишку. — Он работает над каким-то секретным проектом, — сказала она. — Я случайно на него наткнулась, и Энакин пытался — и, должна признать, без особого успеха — объяснить, в чём суть. Покажет, когда будет готов. Не раньше. Оби-Ван бросил на ученика долгий, испытующий взгляд, потом устало потёр лицо. — Это не обойдётся слишком дорого, не помешает твоей учёбе и не отвлечёт тебя от занятий со мной? — Нет! Ни капельки! — с полной уверенностью отозвался Энакин. — Абсолютно согласна, — добавила Шамде. — Хорошо, — кивнул он. Скинув с плеч потрёпанную, местами подранную мантию, он аккуратно бросил её на единственный свободный стул. Отняв ладонь от лица, он посмотрел на Шамде: — Чем обязаны такой чести? — Социальные работники, особенно когда речь идёт о новых семьях и делах об опеке, обычно наведываются без предупреждения. Я хотела посмотреть, как вы двое справляетесь с адаптацией. К тому же, добавила она про себя, это дело выглядело бы просто находкой для издателя. Как жаль, что она никогда не сможет опубликовать его: всё оказалось бы слишком просто. Раньше она и публиковала отдельные наблюдения, изменяя имена и сглаживая детали. Но этот случай имел все задатки настоящего бестселлера: взгляд на культуру и социальную структуру джедаев, мгновенная связь через потерю близкого, падение в самую бездну и восхождение наверх. Увы, эта история так и останется запертой в её заметках. Собравшись, Шамде снова отбросила ненужные мысли и сосредоточилась на текущем. — Ты выглядишь немного уставшим. Случилось что-то на работе? — спросила она, заметив, что Энакин расставил три чашки чая. — Вряд ли стоит упоминания, — уклончиво ответил Оби-Ван. Мысли Шамде снова ускользнули в сторону, и пылкая фантазия о свидании сменилась образом… сковороды. Образ этот возникал всякий раз, когда Оби-Ван проявлял своё упрямое нежелание просить о помощи. Он всё ещё отказывался от психологической поддержки, хотя Шамде прекрасно знала, как нелегко ему справляться с депрессией. Две смены на работе за мизерную плату и забота о ребёнке только усиливали стресс. Она знала — ему жизненно необходима помощь. Но он никогда не попросит. Сковорода. Ещё одна мысль, которую она не произнесёт вслух. Продолжая задавать вопросы и отмечать, как они с Энакином приспосабливаются к новой жизни, Шамде сделала несколько записей в планшете. Утром у неё состоялся долгий разговор с Падме — что удивило её; она думала, королева просто поручит ей дело и отойдёт в сторону, слишком занятая государственными заботами. Но, похоже, у Её Величества на уме было что-то важное, связанное с Оби-Ваном. Поэтому Шамде решила уделить особое внимание тому, как он держится, наряду с «сковородками» и «свиданиями». Эти наблюдения она передаст королеве, как только приведёт записи в должный вид. Она лишь надеялась, что им двоим не придётся столкнуться с новыми испытаниями. — Ты когда-нибудь улыбаешься? Оби-Ван поднял взгляд от ужина. Энакин только что вернулся в школу (куда ему вообще-то не следовало возвращаться, но Оби-Ван давно понял: есть вещи, которых мальчик категорически не желает слушать). — Прошу прощения? Тёмно-коричневый гунган вздохнул, его стебельки глаз чуть дрогнули. — Ты никогда не улыбаешься, — сказал он и протянул руку, ухватив Оби-Вана за щёку, оттянув её в сторону. — Вот так. — Он тут же убрал ладонь. — Но ты ведь никогда так не делаешь. Оби-Ван резко отстранился, потирая лицо. — Я улыбаюсь, — возразил он, и в голосе прозвучала едва уловимая оборонительная нотка. — Нетса. Ты ухмыляешься, кривишь уголки губ, но по-настоящему не улыбаешься. Даже за столом — готовишь еду только для мальчишки. — Гунган замолчал, уставившись на свою миску с водорослями. — Меса тоже потерял людей в битве. И брата, и дядю. Но я знаю: держать это в себе не поможет. Оби-Ван отвёл взгляд, окинув стройку пустым взором. — Я тоже это знаю, Аугара. Знаю лучше многих. Но слова застряли у него в горле. Еда потеряла всякий вкус. Видения Квай-Гона вновь нахлынули — воспоминания, обрывки разговоров, медитации, и тот ужасный последний день. Пообещай мне, что обучишь его. Это не облегчало боль. Он мог лишь надеяться, что со временем станет легче. Но умом понимая, что Квай-Гон всегда был слишком устремлён в настоящее, чтобы по-настоящему заботиться о нём, Оби-Ван всё же не мог избавиться от чувства разбитости. Даже в последний миг его учитель думал не о падаване. Простил ли он его? Или их разногласия насчёт Энакина оставили трещину, которую они так и не успели залатать? Да, были извинения, были слова похвалы… но неужели это всё? Неужели именно так, неловкой паузой, и завершились их отношения? Оби-Вану было больно даже думать об этом. Позже. Он потёр лоб, поднялся, собрал остатки ужина и отставил в сторону. Окинув взглядом стройплощадку, прикинул, где их помощь нужнее всего. — Лучше вернёмся к работе, пока наш славный бригадир не решил урезать нам плату ещё больше. Аугара недовольно скривился при упоминании начальства. — Он бум-бум босс. Ни один гунган не платил бы так плохо. — Согласен, — тихо произнёс Оби-Ван. Он сам чувствовал, насколько был наивен в начале. Ему тогда казалось, что работодатели будут справедливы, что частичная выплата — временная мера, призванная помочь пережить экономические потрясения после вторжения. Более того, поначалу зарплата даже казалась ему разумной. Но очень скоро, оплачивая счета в беднейшем квартале Тида, он понял, как мизерны эти деньги. Даже работая в две смены, он едва покрывал аренду, еду и свет. Сбережений не было. Каждый кредит уходил в тот же день, когда оказывался на руках. В таком темпе собрать детали для одного светового меча он смог бы лет за пятнадцать. Эта мысль вырвала из него горестный стон. Разговаривая с другими рабочими, он понял, что недовольство разделяют многие. Несколько человек ушли после первых же месяцев. В ответ бригадиры отказались давать им рекомендации и внесли в чёрный список. После этого всё стало ясно. — Меса не понимает, почему с ним никто не говорит, — сказал Аугара. Оби-Ван мягко усмехнулся. — Он не привык слушать своих людей. Его поступки это доказали. — Тогда как мы его остановим? Оби-Ван замолчал. Он знал: рано или поздно рабочие соберутся вместе, потребуют справедливости, и тогда неизбежно начнутся переговоры. Его готовили к подобным вещам, но всегда — после тщательного изучения обеих сторон. Здесь же он не решался предложить себя посредником, не зная всех фактов. Рабочие говорили о профсоюзе, но сам Оби-Ван с трудом понимал, что именно скрывается за этим словом, кроме размытых «справедливых условий». Он снова ощущал то, что сопровождало его почти всё последнее время, — подавленность и неуверенность. Слишком многое оставалось неизвестным. Он не знал даже, у кого спросить. Если бы Квай-Гон был здесь… — Прислушайся к Живой Силе! — словно эхом прозвучал в памяти голос учителя. — Разве она велела бы ждать, если кто-то нуждается? Ты слишком сосредоточен на будущем! Вездесущая Сила не поможет тебе в настоящем. Не отворачивайся от неё. И всё же, даже после шести месяцев обучения в обращении к Живой Силе, он так и не научился чувствовать себя в ней уверенно, не доверял собственным инстинктам. Рядом не было никого, кто мог бы дать совет, поддержать его в принятии решений, — и это отсутствие даже самой простой опоры парализовало его, заставляя тонуть в нерешительности. Он не доверял самому себе. И как он мог это сделать, если был ответственен за смерть собственного учителя? Поэтому он возвращался к занятиям с Аугарой, в надежде, что когда-нибудь всё изменится. Энакин сгорбился в кресле, терзаемый мрачной яростью. День выдался отвратительным. Он снова оказался в кабинете. Снова ввязался в спор. Снова получил третий выговор. Снова вызывали Оби-Вана. Снова и снова. Неудивительно, что настроение у него было хуже некуда. Дети в этой школе казались такими глупыми. Стоило появиться новенькому — и они тут же воспринимали его как свежую добычу. Энакин ожидал этого: всякий раз, когда хозяин приводил в дом нового раба, происходило то же самое. Он видел это не раз и знал: до тех пор, пока не установится равновесие, будут происходить жестокие и тупые выходки — словно новый элемент в гоночном поде: пока его не отладят, весь механизм будет трясти и лихорадить. Поэтому, когда его дразнили за то, что он живёт в крошечной квартире и в каком районе она находится, он просто отмахивался. Слушать было неприятно, и потому он перестал звать кого-либо к себе. Простое решение — равновесие восстановлено. Но когда оставили его дом в покое, нашлась новая мишень: кто-то узнал, что он был рабом, и стал напоминать об этом снова и снова. И это было предсказуемо. Энакин знал: на рабов смотрят либо с жалостью, либо как на дикарей. Учителя жалели его и старались понимать. А вот дети считали ниже себя. Для них он был идиотом, недостойным учиться рядом с ними, лишь потому что был рабом. Когда же он начал обгонять их в учёбе, насмешки стихли — как он и предполагал. Равновесие вновь было достигнуто. Но к тому времени его не раз уже вызывали к директору за то, что он срывал уроки, пытаясь отмахнуться от насмешек. Здесь Оби-Ван был для него настоящей опорой. Он слушал внимательно, с сочувствием, и убеждённо говорил, что дети ошибаются и ничего не понимают. Энакин ценил это. Но затем следовали лекции: поддаваться гневу опасно. Боль и чувство несправедливости могут быть настоящими и сильными, но поступать под влиянием ярости — значит рисковать. Это напоминало ему о том, как Квай-Гон застал его избивающим Гридо за грубость, и тогда сказал ему то же самое: гнев всегда ведёт к плохим последствиям. Энакин изо всех сил старался следовать наставлениям: игнорировать обиды или отвечать беззлобно. Особенно он преуспел в остроумных ответах на оскорбления. Но Оби-Ван и тут объяснил ему, что унижать других — неправильно, ведь это тоже ранит. Он говорил, что такие слова обычно исходят от неуверенного в себе человека, и предложил подумать: какой уверенности самому Энакину не хватает, чтобы они могли работать над этим вместе? Конечно, не все в школе были злыми слимо. У него появились друзья на курсах пилотирования, а на дипломатии нашлась одна очень милая девушка помладше его, с которой он занимался. Они делали его дни терпимее. Но, несмотря на все старания не выделяться, Энакин успел прослыть среди учеников крутым парнем, которого непременно нужно поставить на место. А он ведь хотел только одного — учиться. Учиться тому, чего был лишён на Татуине. Но эти скоча-клунки мешали ему. А ведь теперь, когда он свободен, Энакин не собирался позволить чему бы то ни было встать между ним и его будущим. Именно поэтому он старательно игнорировал смущение Оби-Вана всякий раз, когда Энакин приходил к нему на обед. Чего Оби-Ван, казалось, так и не понял, так это того, что Энакин всегда тщательно засекал время. Он заранее следил за расписанием, выбирал свободный урок и предупреждал учителя, где будет находиться. («Я зайду к брату. Мне всё равно, что говорят правила. Вернусь к концу занятия, обещаю. Засеките время».) Учителя были этим недовольны, но Энакин неизменно держал слово. Однажды за ним даже проследила сотрудница школы, хотя она, конечно, не догадывалась, что Энакин прекрасно это знал. А в те дни, когда Оби-Вану было особенно тоскливо, мальчик приходил к нему, не задумываясь — был ли это урок или перерыв. Каждый раз Оби-Ван встречал его улыбкой, несмотря на недовольные протесты педагогов, и Энакин не переставал помогать брату, как бы ни ворчали в школе. Но сегодня он зашёл слишком далеко. В тот день Энакин впервые в жизни поссорился с учителем. Обычно, когда его отправляли на занятие, он понимал: кричать, спорить или устраивать скандал бессмысленно. Это лишь усугубляло положение. Опыт с Гардуллой Хатт прочно впечатался в память — так же, как и те времена, когда Уотто владел им и матерью. Даже с Уотто споры всегда оборачивались лишь криками и дополнительной работой. Теперь над ним никто не имел власти, и всё же Энакин признавал, что власть у других оставалась. Ему не нравилось, когда его выводили за нарушение порядка, но он понимал: виноват сам, раз позволил довести себя до вспышки, а учитель отвечал не только за него, но и за весь класс. То же касалось и Охранников, обязанных следить за законами, установленными Падме. Энакин не испытывал восторга от необходимости подчиняться, но он делал это. Потому что Падме знала, что правильно для Набу. Однако в тот день всё было иначе. Урок был посвящён двигателям, и в качестве примера преподаватель привёл мотор от гоночного пода из профессиональных гонок. Класс с интересом разбирал его устройство, проводил диагностику и изучал принципы работы. Энакин, разумеется, не удержался и стал рассказывать одноклассникам о том, как настраивают двигатели, чтобы увеличить мощность и скорость. Ведь модель, показанная на уроке, была далека от тех, к которым он привык. Но учитель возразил и заявил, что Энакин неправ. Энакин — неправ о подах? Смешно! Каждый его аргумент, подкреплённый личным опытом, учитель безразлично отмахивал, утверждая, будто мальчик просто начитался журналов и теперь выдает выдумки за практику. И тогда Энакина выгнали. Даже Уотто никогда не отмахивался так! Он спорил, кричал, но в конце концов всегда заставлял Энакина выполнять его советы — чтобы улучшить поды и увеличить выигрыш. Этот же учитель видел в нём лишь ребёнка, который якобы нахватался схем в Голонете. Это было оскорбительно. В нём вскипели такие эмоции, что он сыпал самыми грубыми хаттскими выражениями, объясняя каждую деталь двигателя, его мощность и то, как настоящие гонщики доводят моторы до совершенства. И вот он сидел в кабинете, ожидая, когда заместитель директора Верутин вызовет его к себе. Снова. Энакин не испытывал к Верутину особой симпатии. Он понимал, что тот всего лишь исполнял обязанности: следить за дисциплиной, ставить на место тех, кто нарушал порядок. Но каждый раз, когда его отправляли к нему, Энакин уже и так знал, в чём виноват. Ему не нужны были дополнительные нотации. Верутин умел производить устрашающее впечатление, а Энакин не переносил запугиваний. С него хватило того, что было в его жизни, и он не собирался терпеть ещё одно давление. Он знал, что споры не помогут, но и сидеть сложа руки, позволяя себя давить, он тоже не собирался. Потому он не мог сказать, что ждал разговора с заместителем директора, но особого страха перед ним не испытывал. Нет, его тревожило совсем другое: вызовут Оби-Вана. Вот это и было худшим. Оби-Ван редко повышал голос. Он мог огорчиться или рассердиться, но по-настоящему злым его Энакин никогда не видел. И, поняв это, мальчик осознал, что ему больше нечего бояться. Конечно, как джедай, Оби-Ван не поднял бы на него руку. Но Энакин понимал: однажды терпение брата может иссякнуть, и он никогда не знал, что окажется последней каплей. Но в ярости Оби-Ван ему был не страшен. Хуже всего было другое: разочарование в глазах брата. Одного взгляда Оби-Вана хватало, чтобы Энакин почувствовал себя ничтожным. С тех пор, как Оби-Ван объявил Ордену о своём решении остаться, Энакин стал понимать цену этого выбора. Он сомневался, что раньше Оби-Вану приходилось заботиться о деньгах, жилье или счетах. Он отказался от спокойной, защищённой жизни в Храме ради возможности быть рядом с ним. Энакин мог не знать всех подробностей, но он ясно чувствовал, какой дорогой ценой это далось. Ценой ради него. Для Энакина это стало доказательством преданности. Оби-Ван был верен ему так же, как когда-то мать и Квай-Гон. И потому он изо всех сил старался выполнять всё, о чём брат его просил. Даже эти утомительные медитации перед сном, которые давались с таким трудом. Потому что Оби-Ван пожертвовал всем, и Энакин не мог не ответить тем же. Его брат всегда был справедлив. Справедлив почти до изъяна. Он никогда не делал Энакину поблажек, если тот ошибался. Он признавал чувства, стоявшие за поступками, но всё равно садился с ним обсуждать, каким должно быть наказание. Энакин ценил эти разговоры. Это не был диктат сверху, навязывание правил. Это была вдумчивая беседа, которую Оби-Ван, конечно, всегда мог направить в нужное русло, но в итоге Энакин — хоть и неохотно — соглашался. Потому что понимал, почему Оби-Ван поступает именно так. Ему это никогда не нравилось, но он принимал это. Поэтому он всегда стремился стать лучше. Стать тем идеальным учеником, которого, как он верил, заслуживал Оби-Ван. Тем, кто не будет так часто оступаться. Его брат уверял, что спотыкаться естественно: у Энакина ведь не было возможности воспитываться и расти в Храме. Но сам он хотел отринуть это оправдание. Хотел стать лучше уже сейчас — чтобы видеть ту гордую улыбку на лице Оби-Вана. — Мистер Скайуокер? Энакин поднял взгляд, вырванный из размышлений голосом самого Верутина, стоявшего перед ним. Тот выпрямился, напоминая фигуру члена Совета джедаев — Мейса Винду, только с волосами. Его стойка излучала твёрдость и непреклонность. Энакин глубоко вдохнул и медленно выдохнул — так всегда советовал ему делать Оби-Ван, когда в нём закипал гнев. «Гнев затуманивает разум, падаван. Ты должен научиться отпускать его и мыслить ясно». Это было нелегко. Совсем нелегко. Но Энакин упорно пытался. Спорить с заместителем директора не имело смысла, поэтому нужно было обуздать раздражение. Он поднялся и молча последовал за ним, сделав ещё один глубокий вдох. — Присаживайтесь, мистер Скайуокер. Энакин сел в небольшом кабинете, опустив взгляд на свои ноги. Верутин обошёл стол, сел напротив и, тяжело вздохнув, устроился в кресле. Энакин тоже сделал вдох и решил начать с нужного тона. — Простите… за то, что накричал на учительницу, — тихо сказал он. — Я знаю гонки на подах лучше, чем она, но если уж я не согласен, то нужно выражать это вежливо. Верутин моргнул и слегка откинулся назад. — Благодарю вас за это, мистер Скайуокер. Учитывая, что обычно вы перекладываете вину на других студентов, я ожидал, что вы начнёте оправдываться. Энакин нахмурился. Он-то знал: ссоры всегда начинали другие. Но сейчас защищаться было бессмысленно. Нужно было поступить так, как поступил бы Оби-Ван: спокойно и рассудительно. — Мои проблемы с учениками — это мои проблемы с учениками, — резко ответил Энакин и снова глубоко вдохнул. — Верите вы мне или нет, я стараюсь избегать споров. Но сегодня учитель… — он сглотнул, подавляя раздражение, — повёл себя неприемлемо, особенно перед всем классом. Я был… — Энакин стиснул зубы, — зол, потому что меня проигнорировали в том, в чём я разбираюсь лучше всего. Мне следовало бы либо поговорить с учителем наедине, либо обсудить это с кем-то ещё. Обычно хмурый, Верутин приподнял брови и даже позволил себе улыбнуться. — Очень хорошо, мистер Скайуокер. Очень хорошо. И хотя это действительно шаг в верном направлении, я должен выразить обеспокоенность — и вам, и вашему опекуну — вашей склонностью постоянно спорить и возражать. Энакин продолжал упрямо смотреть себе под ноги, не желая спорить о том, каким тоном Верутин называл Оби-Вана его «опекуном». Шамде говорил, что люди не поймут, почему Оби-Ван не женился на его матери и не усыновил его официально. Энакин ожидал определённой доли пренебрежения в таких разговорах. Но эти люди ничего не знали о нём и Оби-Ване. Они были братьями. Просто Оби-Ван ещё не привык к самой мысли об этом — ведь у него никогда не было настоящей семьи. Энакин знал: нужно время, чтобы он осознал, кем они были друг для друга. Вероятно, ещё больше — чтобы он сумел признать это вслух. Но от этого не становилось менее больно, когда кто-то вроде Верутина говорил так, словно насмехался над нерешительностью Оби-Вана в вопросе усыновления. Глубокий вдох. Ещё один. — По моему опыту, — продолжил Верутин, — если у ребёнка вроде вас возникают трудности с контролем гнева, то, как правило, у этого есть и иные причины. Я понимаю, что у вас и вашего… опекуна… имеются определённые материальные трудности. Но, может быть, есть что-то ещё, о чём нам следует знать? Энакин резко поднял голову. Что он имел в виду? …Нет… …Неужели он намекал, будто Оби-Ван мог что-то сделать с ним? В тот миг в глазах вспыхнул красный свет — как раз в тот момент, когда дверь позади отворилась. Энакин вскочил. Гнев, ненависть и презрение закружили вокруг него вихрем. — Как ты смеешь! — сорвался он на крик. — Как ты смеешь! Ты ничего не знаешь! Слышишь? Ничего! Оби-Ван — самый добрый, самый мягкий, самый благородный человек во всей галактике! Он отдал ради меня всё! Всё! И вовсе не обязан был это делать! — Падаван! — Он мог бросить меня на Татуине, оставить рабом, отправить в приют — да всё, что угодно! Но он этого не сделал! Он решил пожертвовать своей жизнью ради того, чтобы остаться со мной и вырастить меня! Не смей говорить, что он мне не подходит! Он терпеливый, он никогда не кричит, он объясняет снова и снова, пока я не пойму, и он относится ко мне как к человеку! Как к человеку! — Энакин! — Он скорбит, он потерян, он не всегда знает, что делать… но всё равно старается! Мне до смерти надоело, что люди унижают его только потому, что он не ждал меня в своей жизни! Он не усыновил меня, потому что не хотел, чтобы казалось, будто он пытается заменить мне мать! Он всегда так поступает! Всегда думает сначала о других, а потом о себе! Чьи-то сильные, знакомые руки рывком оттащили его от стола завуча, но Энакин не обратил на это внимания. Из его уст полились самые грязные ругательства, какие он только знал: сперва на привычном хаттском, а затем на общем, щедро пересыпанном словами, подхваченными у одноклассников. Кто-то опустился на колени перед ним, положив руки на плечи, но Энакин всё ещё не сводил яростного взгляда с Верутина, пока изрыгал оскорбления. Никто… никто не смел оскорблять его семью! Будь то его мать, Падме или Оби-Ван — он не позволял проявлять к ним ничего, кроме уважения. Два пальца коснулись его лба — и вдруг всё напряжение покинуло тело. Гнев всё ещё бушевал внутри, но уже не захлёстывал его целиком. Падаван. Энакин! Он моргнул и посмотрел в сторону. Перед ним было обеспокоенное, смертельно бледное лицо Оби-Вана. Ой… Губы Энакина дрогнули. Из всех каркинговых, локусовых, ступоровых и прочих идиотских ошибок — он снова поддался гневу. И подвёл Оби-Вана. На глазах у всех. Слёзы мгновенно выступили на глазах, и, не выдержав, он шагнул вперёд и обнял его изо всех сил, неудержимо разрыдавшись. Прости… — пытался он сказать. — Прости, прости, прости. Без злобы. Я подвёл… я разозлился… я такое разочарование. А ты заслуживаешь гораздо большего, чем я могу дать. Я должен хотя бы постараться не приносить тебе больше проблем… Энакин продолжал уничижительно шептать эти слова, пока Оби-Ван крепко обнимал его. — Какой гнев… — услышал он тихий голос брата. — Я и представить не мог… Это моя вина. Всё это — моя вина… Энакин резко отстранился, готовый высказать Оби-Вану всё, что думал об этом, но Верутин перебил его. — Мастер Кеноби, я бы советовал отвезти юного Энакина домой. Остальное можно обсудить позже. Оби-Ван легко поднял его на руки — и Энакин с горечью осознал, что в ближайшее время сам не собирался отпускать брата. Откуда Оби-Ван это знал, оставалось загадкой, но относился он к этому спокойно. — Очень хорошо, — ответил он, а затем посмотрел на брата. — Энакин? Тебе нужно ещё что-нибудь для уроков? Энакин нахмурился. Делать домашние задания он сегодня совсем не хотел. Всё, чего он жаждал, — поговорить с братом. Извиниться. Вернуть всё на круги своя. Но он тяжело вздохнул. Оби-Ван всегда был непреклонен, когда дело касалось ответственности и учёбы. — Мы можем заглянуть в класс, — сказал он. — Мне всё равно придётся извиниться перед учителем. Оби-Ван кивнул. И Энакин почти уловил в его взгляде что-то похожее на одобрение, но из-за собственного смятения не был в этом уверен. — Тогда идём домой, падаван.